Методология исследовательских программ и.лакатоса

К постпозитивизму относят кроме этого ИмреЛакатоса (1925-1974). Для него не свойственны резкие заявления в духе Фейерабенда. Он постарался создать взвешенную концепцию, которая преодолела бы слабости, существующие у Поппера и Куна. Лакатос последовательно опирается на историю науки. Ему в собственности перефразировка слов Канта; «Философия науки без истории науки безлюдна, а история науки без философии науки слепа» [11].

Лакатос дает классификацию разных «логик открытия», каковые отличаются, на его взор, понятием о правилах отбрасывания и принятия теорий и «кодексом научной честности» [12]. Индуктивизм (логический позитивизм) исходит из того, что в качестве научных смогут быть приняты только суждения, каковые обрисовывают твердо установленные факты, либо являются их индуктивными обобщениями. Научный кодекс тут жёсток: суждение должно быть обосновано фактами, или выведено из ранее обоснованных. Основной проблемой есть базовое знание, факты. Лакатос уверен в том, что индуктивистов не интересовала настоящая история науки, они строят скорее логическую конструкцию. Их позиция – радикальный интернализм, что проявляется в рвении искоренить любую метафизику, сопротивляться всем внешним влияниям на науку.

Конвенционализм допускает построение любой теоретической совокупности, которая объединяет факты в связное целое. Все совокупности тут подлинны «по соглашению». Каждая возможно отброшена, в случае если отыскана более несложная. Прогресс науки кумулятивен. Теоретический прогресс пребывает в достижении большего удобства (простоты). Изобретение более несложных теорий – основное открытие. Примерный пример: Коперник если сравнивать с Птолемеем. Кодекс честности менее строг: в конвенционализме нет запрета на недоказуемые спекуляции, теоретические совокупности смогут строиться на базе любых идей.

Третью логику Лакатос именует фальсификационизмом – это концепция Поппера. Тут ищут храбрых фальсифицируемых великих и открытий решающих опытов. За каждым открытием стоит теория (догадка), которую оно опровергает. Поппер требует от ученых быть храбрыми, выдвигая догадки, и безжалостными, опровергая их. Кодекс честности запрещает выдвижение нефальсифицируемых догадок. Каждая обязана приводиться в столкновение с определенным базовым утверждением и отбрасываться, в случае если ему противоречит. Влияние метафизических идей допускается в контексте открытия (при формулировке догадки), но не при проверке.

Лакатос уверен, что настоящая история науки фальсифицирует теорию Поппера. Ученые в настоящей истории то через чур медлительны, то через чур торопятся. Примет медлительности: парадоксы ньютоновской механики были известны задолго до Эйнштейна, но не вели к отказу от нее. Пример спешки: Галилей принял учение Коперника вопреки множеству доводов против нее и вопреки тому, что она не хорошо согласовывалась с наблюдениями. Основное, что никто не отказывается от принятых теорий при столкновении с отдельными странностями. Проверка теории (тут он согласен с Куном) всегда представляет собой элемент соперничества различных теорий. А титул «решающего опыта» довольно часто присваивается открытию задним числом, в то время, когда новая теория уже победила. Лишь через четверть века по окончании его проведения известный опыт Майкельсона – Морли был признан доказательством несуществования эфира. Теория относительности к тому времени уже была принята [13].

Недочёты попперовского подхода Лакатос сохраняет надежду преодолеть в собственной концепции «исследовательских программ», которая есть четвертой логикой открытия. В отличие от Куна он уверен в том, что на протяжении научных революция сменяются не отдельные теории, либо их группы, а целостные исследовательские программы. Исследовательская программа включает в себя «твёрдое ядро», в которое входят и кое-какие метафизические правила, хорошую эвристику, которая определяет выбор неприятностей, и защитный пояс запасных теорий, каковые предвидят странности и отражают их. История науки – это борьба соперничающих исследовательских программ. Обычная наука вероятна тогда, в то время, когда одна из программ захватывает монополию (что не редкость, согласно точки зрения Лакатоса, редко). Как раз ориентацией на исследовательскую программу Лакатос растолковывает упорство ученых в отстаивании теории, сталкивающейся с странностями. Такое упорство, считает он, в полной мере рационально (для Поппера, само собой разумеется, нет). Научная революция – это неизменно долгий процесс вытеснения одной программы второй.

Лакатос всегда критикует иррационализм Куна. Он уверен в том, что возможно сформулировать рациональные параметры регресса и прогресса в науке. Критерием прогресса есть то, что теоретический рост предвосхищает эмпирический: теория предвещает новые факты. Симптомом регресса есть то, что теоретический рост отстает: теория дает объяснения случайных открытий задним числом. Но, подобные параметры не отрицал и Кун. Лакатос также признавал, что момент окончательной деградации исследовательской программы установить нереально, и то, что не существует гарантии окончательного успеха какой-то исследовательской программы [14]. Исходя из этого, возражая ему, Кун писал, что, или мы оба – иррационалисты, или никто [15]. Это возражение думается в полной мере обоснованным. Но в итоге это не верно принципиально важно. Выдвижение исследовательских программ на роль парадигмы было в полной мере уместным уточнением, как и критика в адрес Поппера. В понятии исследовательской программы еще раз подчеркивается невозможность отделить чисто научные идеи от философских.

Так, дискуссия в рамках позитивистской философии науки разрешила распознать множество дополнительных изюминок научного знания, каковые первоначально не входили в исходный образ науки. Критика идеи базового знания, изменение представлений о развитии науки, привлечение внимания к настоящей истории науки, формирование более широкого понятия научной рациональности – все это было хорошим итогом данных дискуссий. Отход от радикального интернализма в объяснении развития науки также был ответственным результатом. Науку не отделить от философии (кроме того от умозрительной метафизики) и культуры по большому счету.

Появление постпозитивизма привлекло интерес к идеям последовательности историков науки, каковые противостояли интернализму в более ранний период. Но их идеи оставались незаметны во время господства философии науки логического позитивизма, которую они осуждали. Это Александр Койре (1892-1964) и Майкл Полани (1891 – 1976).

Койре – французский историк науки русского происхождения. Главной темой его работ было влияние философских идей на научные теории [16]. Он постоянно выступал против философии взаимоотношений и интерпретации науки в духе логического позитивизма: против идей, что доминирование философии было обстоятельством бесплодности древней и средневековой науки, что научная революция началась с восстания против философии и т.д. Научная идея, считает Койре, ни при каких обстоятельствах не была полностью отделена от философских идей. В конкретных работах он прослеживал философские следы (в т.ч. последствия платоновской философии) в творчестве Ньютона и Галилея.

Полани известен как создатель книги «Личностное знание» [17]. В ней он выступал против науки и противопоставления философии, против утверждений о беспредпосылочности науки, против индуктивизма. Предметом его критики была объективистская трактовка научного знания как безличного. Полани показывает значимость антропогенного фактора в науке: личных суждений, таланта отбирать догадки, заслуживающие испытания, страстности (личной вовлеченности) ученого. Полани подчеркивает кроме этого роль неконцептуальных форм передачи знания: при помощи демонстрации, практического соучастия, подражания. Он дробит знание на явное и неявное (имплицитное, фоновое). Неявное, с его точки зрения, есть главной явного. Доктор-диагност постоянно знает больше, чем может выразить в словах. Исходя из этого и необходимы неконцептуальные формы передачи знаний.

Имре Лакатос-4: научно-исследовательская программа


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: