Миллиметры (ощущения от мельчайших вещей)

Так как все настоящее есть в далеком прошлом устаревшим, по причине того, что все существовавшее было настоящим, я испытываю к вещам, потому, что они принадлежат настоящему, горячность коллекционера и нежность антиквара – последователя, для кого у меня отнимаются мои неточности по поводу этих вещей и заменяются разумными а также верными пояснениями, умными и обоснованными.

Разнообразные положения, какие конкретно летающая бабочка последовательно принимает в пространстве, являются, для моих очарованных глаз, разнообразными вещами, зрительно остающимися в пространстве. Мои воспоминания – такие же живые, как…

Но лишь минимальные ощущения, и от вещей самых небольших, имеется то, что я переживаю интенсивно. Должно быть, это из?за моей любви к ничтожному – так со мной не редкость. А возможно, так случается из?за моей добросовестности к подробностям. Но пологаю, что, скорее, – не знаю этого точно, и ни при каких обстоятельствах не разбираю подобные вещи – так происходит вследствие того что минимальное, не имея полностью никакой важности, ни в социальном, ни в практическом отношении, имеет, как раз благодаря несложного отсутствия этого, некую полную независимость от нечистых ассоциаций с действительностью. Минимальное мне представляется нереальным. Ненужное и красивое, потому, что оно менее реально, чем нужное, что длится и продлевается, тогда как прекрасное ничтожное, славное бесконечно малое остается в том месте же, где имеется, не выходя за рамки того, чем оно есть, живет, свободное и свободное. Ненужное и ничтожное открывает в нашей жизни настоящие промежутки жалкой эстетики. какое количество же нежных радостей и мечтаний вызывает в моей душе ничтожное существование и простой булавки, воткнутой в ленту! Жаль того, кто не знает важности этих вещей!

Позже, между ощущениями, что причиняют сильную боль, кроме того будучи приятными, непокой тайны – одно из самые сложных и широких. И тайна ни при каких обстоятельствах не просвечивает так четко, как при созерцании маленьких вещей, какие конкретно, если не двигаются, являются совсем прозрачными для нее, какие конкретно останавливаются, дабы разрешить ей пройти. Тяжелее ощущать тайну, созерцая какое?то сражение, и все же думать о том, как абсурдна обстановка – люди, и их общества, и сражения между ними, все это существует, дабы возможно было шире развернуть мысленное знамя победы над тайной, – чем думать, созерцая мелкий неподвижный камень на дороге, поскольку тогда нет ничего, что провоцирует заглядывать за существующее, исходя из этого, в случае если мы продолжим думать, то у нас не имеет возможности появиться никакой второй идеи, помимо этого, дабы срочно за этим начать думать о тайне его существования.

Благословенны будьте, мгновения, и миллиметры, и тени мелких вещей, еще более ничтожные, чем они сами! Мгновения… Миллиметры – бесстрашия и какое впечатление чуда создаёт на меня ваше существование рядом и весьма близко друг к другу на измерительной рулетке. Порою страдаю из?за аналогичных вещей и наслаждаюсь ими. У меня кроме того появляется некая неотесанная гордость по этому поводу.

Я – фотографическая пленка, сверхчувствительная. Все подробности отпечатываются на мне непропорционально, дабы составить часть какого именно?то целого. Я занят только собой. Внешний мир есть для меня, неизменно и разумеется, впечатлением. Я ни при каких обстоятельствах не забываю о том, что ощущаю.

В лесу отчуждения

Я знал, что проснулся и что еще сплю. Мое бывшее тело, утомленное от моей жизни, говорит мне, что еще весьма рано… Чувствую себя возбужденным чем?то далеким. Я угнетен, не зная из-за чего…

В каком?то сияющем оцепенении, тяжко бестелесный, остаюсь, словно бы парализованным, между бодрствованием и сном, в каком?то сновидении, являющемся тенью мечтания. Мое внимание колышется меж двумя мирами и видит слепо глубь какого именно?то моря и глубь какого именно?то неба; и эти две глуби попадают приятель в приятеля, смешиваются, и я не знаю ни где нахожусь, ни что вижу в этом сновидении.

Какой?то ветер теней сдувает золу мертвых намерений над тем, кем я буду, пробудившись. Падает с малоизвестного мне небесного свода тепловатая роса скуки. Громадная, вялая тоска мнет мою душу изнутри и, неясная, изменяет меня, совершенно верно бриз – очертания крон деревьев.

В алькове, ласковом и равнодушном, восход солнца в том месте, снаружи, – всего лишь дыхание сумерек. Я целый – негромкая растерянность… Для чего это сияние дня? […] Мне непросто знать, что он засияет, словно бы бы это как раз мое упрочнение должно вынудить новый сутки показаться.

Успокаиваюсь в растерянной медлительности. Делаюсь вялым. Плаваю в воздухе между сном и бодрствованием, и какая?то вторая действительность появляется, и я, внутри ее, не знаю, откуда это – нездешнее…

Она появляется, но не стирает данной, данной, из равнодушного алькова, та, из какого именно?то необычного леса. Сосуществуют в моем зачарованном внимании две действительности, совершенно верно два смешивающихся дыма.

Как четок, от одной и от второй, данный дрожащий прозрачный пейзаж!..

И кто эта дама, которая совместно со мной одевает в созерцание данный чуждый лес? Из-за чего в какой?то момент я обязан себя об этом задать вопрос?.. Я не могу желать определить это…

Безлюдный альков – чёрное стекло, через которое я, осознавая его, вижу этот и… этот пейзаж я знаю уже давно, и уже давно с данной дамой, какую я не знаю, я брожу по второй действительности, предстающей через ее нереальность. Ощущаю в себе, что я уже века знаю те деревья, и те цветы, и те дороги со всеми их поворотами, да и то мое существо, что в том месте бродило, старое и очевидное, на мой взор, что знает: я нахожусь в этом алькове, одетом сумерками созерцания…

Иногда по лесу, где с далека я себя вижу и ощущаю, медленный ветерок разгоняет дым, и данный дым – видение, четкое и мрачное, алькова, в котором я – настоящий, среди его ночного оцепенения, портьер и смутной мебели. После этого данный ветер проходит и превращает все, что было, в один пейзаж того, другого мира…

В второй раз эта тесная помещение – лишь пепел неопределенности на горизонте той, другой почвы… И выпадают моменты, в то время, когда почва, по которой в том месте ступаем, – это и имеется тот самый видимый альков…

Грежу и теряюсь, удваиваясь: мое существо вместе с той дамой… Громадная усталость – это тёмный пламя, что меня пожирает… Громадная вялая тоска – эта фальшивая судьба, тесная для меня…

О, тусклое счастье!.. Вечное нахождение в месте раздвоения дорог!.. Я грежу и в том месте за пределами моего внимания, кто?то грезит со мною… И, быть может, я – всего лишь мечта этого Кого?то, кто не существует…

В том месте, снаружи, восход солнца таковой далекий! лес таковой близкий перед моими вторыми глазами!

И я, что далеко от этого пейзажа его практически забываю, видя его, тоскую о нем, проходя по нему, рыдаю о нем и его жажду…

Деревья! цветы! спрятанность тропинок под кронами!..

Иногда мы гуляли за руку под Иудиными деревьями и кедрами, и никто из нас не думал о жизни. Отечественная плоть была для нас подобна смутному запаху, и наша жизнь – эхо журчанья воды в источнике. Подавали друг другу руки, и отечественные взоры задавали вопросы приятель у приятеля, что это – быть чувственным существом и хотеть реализовать во плоти иллюзию любви…

В отечественном саду были цветы, демонстрировавшие самые различные обличья красивого: розы с их завернутыми очертаниями, лилии, белые с легкой желтизной, маки, что были бы скрыты, если бы их пунцовость не выдавала их присутствия, фиалки на пухлых краях клумб, маленькие голубые цветки миозотиса, камелии, лишенные запаха… И удивленные, поверх высоких трав, глаза – обособленные подсолнухи величественно рассматривали нас.

Мы касались души, она была вся видна через видимую свежесть мхов, и чувствовали, проходя мимо пальм, узкое предчувствие вторых земель… И поднималось в нас рыдание при каком?то воспоминании, по причине того, что кроме того тут, будучи радостными, мы были несчастливы…

Дубы, полные узловатыми столетиями, заставляли нас спотыкаться о мертвые щупальца их корней… Платаны подпирали столбами небо… И далеко, между деревьями, висели в тишине шпалер темнеющие грозди винограда…

Отечественная мечта о жизни шла в первых рядах нас, крылатая, и мы радовались ей, одинаково и отчужденно, сочетавшись душами, не глядя друг на друга, не зная приятель о приятеле более, чем это чувство присутствия поддерживающей руки, передающееся и ощущаемое рукой другого.

Наша жизнь ничего не имела в. Мы были снаружи и – другие. Мы совсем не знали себя, как будто бы только что показались перед отечественными душами по окончании путешествия в мечтах…

Мы забыли о времени, и огромное пространство уменьшилось в отечественном сознании. Вне тех, родных к нам деревьев, тех отдаленных шпалер, увитых виноградом, тех последних гор на горизонте – было ли что?то настоящее, заслуживающее открытого взора, какой подходит для вещей существующих?..

На водяных часах отечественного несовершенства упорядоченные капли грезы отмечали нереальные часы… Нет ничего, что стоит внимания, о моя далекая любовь, не считая знания о том, как это ласково – знать, что нет ничего, что стоит внимания…

Остановившееся перемещение деревьев; негромкий покой источников; неопределимое дуновение интимного ритма жизненных сил; медленное наступление вечера всех этих вещей, что, казалось, пришло к ним изнутри – подать руку в знак духовного согласия, печалясь, далеко и рядом с душою, высоким молчанием небес; падение листьев, плавное и ненужное, капли отчуждения, с которыми пейзаж обращает нас всецело в слух и печалится в нас, словно бы воспоминание о отчизне – все это, как будто бы пояс, что развязывается, неизвестно окружает нас.

В том месте мы жили в каком?то времени, которое не умело протекать, в некоем пространстве, о котором нечего было и думать, дабы его измерить. Течение времени вне Времени, некая протяженность, не опытная привычек настоящего пространства… Какие конкретно часы, о напрасная подруга моей скуки, какие конкретно часы радостного непокоя притворялись отечественными в том месте!.. Часы пепла отечественного духа, дни ностальгии о пространстве, внутренние столетия вечного пейзажа… И мы не спрашивали себя, для чего это было, по причине того, что наслаждались уверенностью в том, что это не было безтолку.

В том месте мы знали, интуитивно, не смотря на то, что определённо не имели интуиции, что данный скорбный мир, где мы были вдвоем, в случае если существовал, то был за крайней чертой, где горы – лишь дыхание форм, и за данной линией не было ничего.

И только по обстоятельству несоответствия в знании об этом отечественный час в том месте был чёрным, совершенно верно пещера в почве суеверных людей, а отечественное чувство от него было так необычно, как очертания мавританского города на фоне небес в осенних сумерках…

Берега малоизвестных морей достигали на горизонте, где мы их слышали, пляжей, каких мы ни при каких обстоятельствах не имели возможность заметить, и это было счастьем для нас – слышать, кроме того видеть его в нас, это море, где, несомненно, шли под парусами каравеллы, пересекая его с другими намерениями, что не были утилитарными и захватническими, как на Земле.

Мы внезапно подмечали, как подмечающий, что он живёт, что воздушное пространство полон песнями птицы и что, как древние запахи в атласе, шум трения листьев проникал в нас более, чем сознание, что мы его слышим.

И без того щебет птиц, глубина и шелест рощ, монотонная и забытая, вечного моря создавали около отечественной покинутой жизни ореол неизвестности. Мы дремали в том месте в собственные пробужденные дни, довольные тем, что мы – ничто, что у нас нет ни жажд, ни надежды, что мы забыли вкус ненависти и цвет любви, мы вычисляли себя бессмертными…

В том месте мы жили часы, полные другого ощущения от них, часы некоего безлюдного несовершенства, и такие идеальные исходя из этого, такие диагональные – для прямоугольной правильности судьбы… Часы низложенных императоров, часы, одетые в изношенный пурпур, печальные часы в нашем мире из некоего другого мира, более полного гордости от обрушенной тоски…

И нам было больно наслаждаться этим, было больно…По причине того, что, не смотря на то, что он был местом негромкого изгнания, целый данный пейзаж был нам знаком, и мы были из этого мира, целый пейзаж был мокр от торжественности какой?то смутной скуки, печальной и огромной и извращенной, как упадок некой неизвестной империи…

На гардинах отечественного алькова утро – это только тень света. Мои губы, каковые, я знал, всегда были бледными, чувствуют однообразный мертвенный вкус и не желают судьбе.

Воздушное пространство в отечественной сумрачной комнате тяжелый, совершенно верно портьера. Отечественное сонное внимание к тайне всего этого – вялое, совершенно верно шлейф платья, волочащийся за ним на протяжении некой церемонии в сумерках.

Ни одна отечественная тоска не имеет под собою оснований. Отечественное внимание – некоторый вздор, допускаемый отечественной крылатой инерцией.

Я не знаю, какие конкретно масла сумерек умащивают отечественное представление о собственном теле. Отечественная усталость – это тень некой усталости. Она приходит из весьма далекой дали, как мысль о жизни, которая у нас имеется…

Ни один из нас не имеет имени либо приемлемого существования. Если бы мы могли быть шумными, практически мня себя смеющимися, смеялись бы, несомненно, над тем, что вычисляли себя живыми. Согревающая свежесть простыни ласкала нам (тебе, как и мне, возможно) обнаженные ступни, ощущавшие ступни другого.

Давай выведем себя из заблуждения, моя любовь, в отношении судьбы и ее манер. Давай с тобой избегать того, дабы быть нами… Не будем снимать с пальца волшебное кольцо, что вызывает, в случае если его развернуть, волшебниц тишины, и эльфов тени, и гномов забвения…

И вот он, поскольку мы грезим поболтать о нем, появляется перед нами опять, густой лес, но на данный момент более взволнованный из?за отечественного беспокойства и более печальный из?за отечественной печали. Перед ним удирает, как облетающий туман, отечественное представление о настоящем мире, и я опять обретаю себя в собственной бродячей мечте, которую данный загадочный лес включает в себя…

Цветы, цветы, среди которых я жил в то время, когда?то! Цветы, каковые отечественный взгляд переводил в согласии с их именами, зная их, и чей запах душа извлекала не из них самих, но из мелодии их имен… Цветы, чьи имена были, повторенные последовательно, оркестрами гармоничных запахов… Деревья, чьё зеленое сладострастие налагало свежесть и тень на то, как их именовали… Фрукты, чьи имена были выгравированы зубами в душе их мякоти… Тени, бывшие реликвиями радостных в прежние времена…

Поляны, яркие поляны, бывшие ухмылками, более искренними, сонного пейзажа вблизи…О, многоцветные часы!..

Мгновения?цветы, минуты-деревья, о, время, парализованное в пространстве, мёртвое время пространства, покрытое цветами, и запахом цветов, и запахом имен цветов!..

Сумасшествие грезы в данной чужой тишине!..

Наша жизнь была всей судьбой… Отечественная любовь была запахом любви… Мы переживали неосуществимые часы, полные тем, что мы были нами… И это вследствие того что мы знали, всей плотью отечественной плоти, что не были действительностью…

Мы были безличными, безлюдными от нас самих, были чем?то вторым… Мы были тем пейзажем, исчезающим в осознании себя самого… И без того, как двоился данный пейзаж – от существовавшей действительности и от иллюзии, – так мы были смутно двумя, ни один из нас не знал твердо, не был ли второй им самим либо какой?то неизвестный второй существовал…

В то время, когда мы неожиданно оказались перед застывшим покоем озер, мы ощущали желание зарыдать… В том месте, у того пейзажа были глаза, полные воды, глаза остановившиеся, наполненные огромной скукой от существования… Да, полные скукой от существования, от необходимости быть чем?то, действительностью либо иллюзией, – и эта скука имела свой голос и свою родину в немоте и в изгнании озер… И мы, неизменно путешествуя, думается, еще не зная и не хотя этого, задерживались у тех озер, – столько от нас, символического и углубленного, оставалось и жило с ними…

И какой свежий и радостный кошмар в том, что в том месте нет никого! Нет и нас, каковые шли в том направлении, оставались в том месте… По причине того, что мы не были никем. А также не были ничем, никакой вещью… В нас не было жизни, какую Смерти нужно было бы уничтожать. Мы были такими хрупкими и низкими, что проходящий ветер не трогал нас, как ненужных, и час проходил, лаская нас, как бриз, ласкающий пальму.

У нас не было ни эры, ни цели. Вся конечная цель вещей и живых существ оставалась для нас у двери этого рая отсутствия. Становилась неподвижной для отечественных ощущений сморщенная душа стволов, вытянутая душа листьев, созревшая душа цветов, изогнутая душа плодов…

И без того мы умирали отечественной судьбой, такие внимательные, любой из нас, к ее умиранию, что не подмечали, что были кем?то одиноким, что любой из нас был иллюзией другого, и любой, в себя, несложным эхом собственного собственного существа…

Жужжит какая?то мошка, маленькая и малоизвестная…

Появляются в моем внимании неизвестные шумы, четкие и рассеянные, наполняющие дневным существованием мое осознание отечественной помещения… Отечественной помещения? Отечественной, словно бы нас двое, в случае если я – один? Не знаю. Все растворяется, и остается лишь удирающая неизвестная реальность, в которую моя неясность погружается, и мое познание себя, убаюканное опиумом, засыпает…

Утро разорвалось, совершенно верно упав с бледных вершин Часа…

Вот и сгорели, моя любовь, в очаге нашей жизни поленья отечественных мечтаний…

Разочаруемся же в отечественной надежде, по причине того, что она предает, в любви, по причине того, что она утомляет, в жизни, по причине того, что она пресыщает и не удовлетворяет, а также в смерти, по причине того, что она приносит более, чем хотелось, и менее, чем ожидалось.

Разочаруемся, о Вечерняя, в отечественной собственной скуке, по причине того, что она устаревает в себе самой и не осмеливается быть всей печалью, какая имеется.

Не будем ни плакать, ни ненавидеть, ни хотеть…

Прикроем, о Немногословная, узким льняным платком неподвижный мёртвый профиль отечественного Несовершенства…

Мадонна тишины

Порою, в то время, когда, подавленный и униженный, я теряю кроме того силу воображения, которая иссякает во мне, и я могу лишь думать о собственных мечтах, тогда я их перелистываю, совершенно верно книгу, что листается, и это преобразовывается в перелистывание, без чтения, каких?то неизбежных слов. И тогда я задаю вопросы себя о том, кто ты – фигура, проходящая через все мои медлительные видения иных пейзажей, и давешних внутренних убранств, и шикарных церемоний тишины. Во всех моих мечтах ты либо появляешься, мечта, либо, фальшивая действительность, меня сопровождаешь. Я посещаю с тобою те области, какие конкретно, возможно, являются твоими мечтами, почвы, какие конкретно, возможно, являются твоими телами отсутствия и не?человечности, твоим главным телом, размывшим собственные контуры по холодным и спокойной равнине очертаниям горы в саду около загадочного дворца. Быть может, у меня не было второй грезы, не считая тебя, быть может, это в твоих глазах, в то время, когда отечественные лица будут соприкасаться, я прочту – замечу эти неосуществимые пейзажи, эту фальшивую скуку, эти эмоции, что таятся в тени моей усталости и в пещерах моего непокоя. Кто знает, не являются ли пейзажи моих мечтаний моим методом не грезить о тебе? Я не знаю, кто ты, но разве я знаю возможно, кто я? Разве я знаю, что такое – грезить, дабы знать, стоит ли именовать тебя моей мечтой? Разве я знаю, не являешься ли ты какой?то частью, кто знает, возможно, частью значительной и настоящей, меня самого? И разве я знаю, не являюсь ли я мечтой, а ты – действительностью, я – твоей мечтой, а не ты – мечтой, которую я создал в собственном воображении?

Какой разновидностью судьбы ты владеешь? Посредством какого именно зрения я вижу тебя? Твой профиль? Он ни при каких обстоятельствах не бывает прошлым, но и не изменяется ни при каких обстоятельствах. И я говорю это, по причине того, что знаю это, хотя бы и не знал, что знаю. Твое тело? Оно обнажено, хотя бы было одетым, сидящее, находится в той же позе, как и лежащее либо стоящее. Что свидетельствует это, не означающее ничего?

*

Моя жизнь так печальна, и я кроме того не думаю ее оплакивать; мои часы так лживы, и я кроме того не грежу поделить их с кем?или из друзей.

Как не грезить о тебе? Как не грезить о тебе? Госпожа Часов, что проходят, Мадонна неподвижных вод и мертвых водорослей, Богиня?Защитница открытых чёрных пейзажей и пустынь бесплодных скал, высвободи меня от моей юности.

Утешительница тех, кто не имеет утешения, Слеза тех, кто ни при каких обстоятельствах не плачет, Час, что ни при каких обстоятельствах не пробьет, высвободи меня от счастья и радости.

Опиум всех молчаний, Лира, какой не касаются, Витраж дали и заброшенности, сделай так, дабы меня ненавидели мужчины и осмеивали дамы.

Цимбалы Последнего Причащения, Ласка без жестов, мертвая Голубка в тени, Миро часов, протекших в мечтаниях, высвободи меня от религии, по причине того, что она – ласкова; и от неверия, по причине того, что оно – очень сильно.

Лилия, высыхающая вечером, Сокровище увядших роз, Тишина между двумя молитвами, наполни меня отвращением к судьбе, неприязнью к собственному здоровью, презрением к собственной молодости.

Сделай меня ненужным и бесплодным, о гостеприимная Хозяйка всех смутных мечтаний; пускай я стану чистым, без каких?или оснований быть им, и лживым, не смотря на то, что мне это и не нравится, о Бегущая Вода Живых Печалей; пускай мои уста будут ледяным пейзажем, мои глаза – двумя мертвыми озерами, мои жесты, мои перемещения – медленным листопадом в саду со ветхими деревьями, о Литания Непокоя, о фиолетовая Месса Усталостей, о Венчик цветка, о Текучая, Неуловимая, о Вознесение!..

Какая жалость, что я должен молиться тебе, как даме, и не хотеть тебя… как мужчина, и не мочь поднять на тебя глаз моих мечтаний, как на Аврору?напротив, владеющую нереальным полом ангелов, каковые ни при каких обстоятельствах не всходили на небеса!

Молюсь тебе, моя любовь, по причине того, что моя любовь – уже молитва; но не смотрю на тебя, как на возлюбленную, и не поднимаю тебя над собою, как святую.

Пускай будут действия твои статуей отречения, жесты твои – пьедесталом равнодушия, слова твои – витражами отрицания.

*

Сияние из небытия, имя пропасти, Потустороннее самообладание…

Вечная девственница, до всевышних, и до отцов всевышних, и до прадедов всевышних, бесплодность всех миров, стерильность всех душ…

Тебе посвящены жизни и дни; планеты – это клятвы в твоем храме, и усталость всевышних возвращается в твое лоно, как птица в гнездо, какое свила, сама не зная как.

Пускай об апогее печали возвестит сутки, и в случае если ни один сутки не возвещает, пускай же будет данный сутки, что возвестит!

Сияй, отсутствие солнца; сверкай, лунный свет, ты, что меркнешь…

Только ты, солнце, что не сверкаешь, освещаешь пещеры, по причине того, что пещеры – твои дочери. Только ты, луна, которой нет, даешь… гротам, по причине того, что гроты…

*

Ты имеешь пол мнимых форм, несуществующий пол фигур… Легко контуры иногда, легко поза в второй раз, время от времени всего лишь медленный жест – ты имеется моменты, позы, одухотворенные моими.

Ни одно очарование пола не подразумевается в моих мечтах о тебе, под твоей смутной одеждой мадонны внутренних молчаний. Твои груди – не из тех, какие конкретно возможно грезить поцеловать. Твое тело, все оно – тело?душа, но это не душа, а тело. Вещество твоей плоти – это не дух, но оно духовно. Ты – дама «до Падения», скульптура – еще из той глины, что… в раю.

Мой кошмар перед настоящими дамами, имеющими пол, – это дорога, по которой я шел к тебе навстречу. Эти, земные, что для существования… должны выдерживать изменчивый гнет какого именно?то мужчины – кто может их обожать, дабы не опали листья данной любви в предвидении наслаждения, какому помогает пол..? Кто может уважать Жену, без того дабы не быть вынужденным поразмыслить наряду с этим, что она – дама, с которой он совокупляется? Кто не ощущает отвращения иногда оттого, что происходит из вульвы, таким тошнотворным образом извергнутый в данный мир? Разве не возбудит в нас тошноту идея о плотском происхождении отечественной души – из того бурного телесного… от которого рождается отечественная плоть, и как бы красива ни была она, но делается некрасивой по обстоятельству происхождения и вызывает в нас отвращение по обстоятельству рождения.

Поддельные идеалисты из настоящей судьбы посвящают собственные стихи Жене, преклоняют колени перед идеей Матери… Их идеализм – это одеяние, которое закрывает, а не мечта, что творит.

Чиста только ты, Госпожа Мечтаний, которую я могу представить любовницей, не думая о бесчестье, по причине того, что ты нереальна. Только тебя могу представить матерью, поклоняясь этому, по причине того, что ты ни при каких обстоятельствах не пятнаешь себя ни кошмаром оплодотворения, ни кошмаром родов.

Как не поклоняться тебе, если ты одна хороша поклонения? Как не обожать тебя, если ты одна хороша любви?

Кто знает, не создаю ли я тебя, грезя о тебе, тебя, настоящую в второй действительности; не будешь ли ты моей в том месте, в другом и чистом мире, где бы мы обожали без ощутимого тела, с другим методом объятий и значительно вторым отношением к обладанию? Кто знает совершенно верно, не существовала ли ты уже, и тогда я не создал тебя, но лишь видел тебя вторым зрением, внутренним и чистым, в другом и совершенном мире? Кто знает, не были ли мои мечтания о тебе легко встречами с тобою, не была ли моя любовь?к?тебе моими мыслями?о?тебе, не было ли мое презрение к плоти и мое отвращение к любви неясной тоской, с которой я, не зная тебя, тебя ожидал, и неизвестным рвением, с которым я, не ведая тебя, тебя хотел?

Не знаю кроме того, [не] обожал ли я тебя уже, в колышущейся неопределенности, ностальгия по которой, быть может, и была моей вечной скукой? Возможно, ты и имеется моя ностальгия, тело отсутствия, присутствие Расстояния, особь женского пола, быть может, совсем по вторым соображениям, а не чтобы быть ею. Я могу думать о тебе как о девственнице и одновременно с этим как о матери, по причине того, что ты – не из этого мира. Дитя, которое у тебя на руках, ни при каких обстоятельствах не было моложе, в противном случае ты должна была бы пачкать его нахождением в утробе. Ты ни при каких обстоятельствах не была другой, чем имеется на данный момент, и как же тебе не быть девственницей исходя из этого? Я могу обожать тебя и в один момент поклоняться тебе, по причине того, что моя любовь не владеет тобою и мое поклонение тебя не отдаляет.

Будь Вечным Днём, и пускай мои закаты будут отблесками твоего солнца, под твоей властью.

Будь Невидимыми Сумерками, и пускай моя тоска и непокой будут красками твоей неопределенности и тенями твоей неизвестности.

Будь Общей Ночью, стань Единственной Ночью, и пускай я целый утрачу себя и забуду себя в тебе, и пускай мои грезы сияют, звёзды, на твоем теле отрицания и отдаления…

Пускай буду я складками твоей мантии, сокровищами твоей тиары и вторым звездным небом – колец на твоих пальцах.

Пепел в твоем очаге, разве принципиально важно, что я – пыль? Окно в твоей комнате, разве принципиально важно, что я – пространство? Час… на твоих водных часах, разве было бы принципиально важно, что я прохожу, в случае если я останусь, из?за того, что я – твой; что я умираю, в случае если из?за того, что я – твой, я не погибну; что я тебя теряю, в случае если утратить тебя – значит встретить тебя?

Осуществляющая вздоры, Продолжательница бессвязных фраз. Пускай твоё молчание укачивает меня, пускай твоя…меня усыпляет, пускай твоё чистое существование ласкает меня, и меня смягчает, и меня утешает, о Геральдика Той Стороны, о королевство Отсутствия, Невинная Мама всех молчаний, Очаг для душ, которым холодно, Ангел?Хранитель всех покинутых, Пейзаж человеческий – нереальный в печали – вечное Совершенство.

*

Ты – не дама. А также во мне не вызываешь ничего, в чём я имел возможность почувствовать женственность. В то время, когда я говорю о тебе, это сами слова тебя именуют существом женского пола, и выражения тебя рисуют дамой. Как раз вследствие того что я обязан сказать о тебе с ласковой мечтой и нежностью, слова отыскивают голос для этого лишь в обращении к тебе как к даме.

Но ты, в собственной смутной сущности – ничто. В тебе нет действительности, кроме того лишь твоей – собственной действительности. Я сам тебя не вижу, кроме того тебя не ощущаю. Ты, словно бы какое?то чувство, какое было бы собственной целью и принадлежало бы все полностью собственной глубине. Ты – неизменно пейзаж, где я был и какой практически имел возможность видеть, вставка от платья, что я чуть имел возможность видеть, потерянная в вечном «на данный момент», в том месте, за поворотом дороги. Твои очертания показывают, что ты – ничто, и контуры твоего нереального тела разрывают на отдельные жемчужины ожерелье самой идеи контура.

Ты уже прошла, и ты уже была, и я уже тебя обожал: ощущать тебя настоящей – значит ощущать всё это.

Ты занимаешь все промежутки в щели и моих размышлениях в моих ощущениях. Исходя из этого я не думаю о тебе и не ощущаю тебя, но мои размышления – стрельчатые своды моего ощущения тебя, и мои эмоции – готические колонны воскрешения тебя в памяти.

Луна потерянных воспоминаний над тёмным пейзажем, четкая в покое, осознаваемая в моем несовершенстве. Мое существо ощущает тебя смутно, словно бы бы я был твой пояс, что бы тебя чувствовал. Я наклоняюсь над твоим белым лицом, что на водах ночных моего непокоя, но я ни при каких обстоятельствах не определю, не луна ли ты в моем небе, и для чего ты его вызываешь, либо необычная подводная луна и для чего, не знаю как, ты его выдумываешь.

Кто имел возможность бы создать Новый Взор, дабы заметить тебя, Новое Чувства и Мышление, что помогли бы смочь думать о тебе и ощущать тебя!

В то время, когда я хочу коснуться твоей мантии, все мои проявления утомляются от простертого напряжения жестов твоих рук, и усталость, одеревенелая и больной, застывает в моих словах. Идея моя парит, совершенно верно птица в полете, кажущаяся близкой, но неизменно недосягаемая, около того, что я бы желал сообщить о тебе, но вещество моих фраз не может имитировать субстанцию либо звук твоих шагов, либо след от твоих взоров, либо цвет, печальный и безлюдный, закругления жестов, каких ты ни при каких обстоятельствах не делала.

И в случае если, быть может, я говорю с кем?то далеким, и в случае если сейчас – облако вероятного, ты на следующий день упадешь, ливень из действительности, на землю, помни ни при каких обстоятельствах о собственном божественном происхождении в моей мечте. Будь неизменно в жизни тем, что имело возможность бы быть мечтой некоего уединенног, и ни при каких обстоятельствах – убежищем любящего. Делай собственный долг несложного бокала. Выполни твою функцию ненужной амфоры. Никто не сообщил бы о тебе того, что душа реки может сообщить своим берегам – что они существуют, дабы ее ограничивать. Лучше уж не бежать в жизни, лучше пускай высохнет русло твоей грезы.

Пускай твой гений будет существом излишним, и твоя жизнь – твоим мастерством наблюдать на нее, быть ею замеченной и ни при каких обстоятельствах не аналогичной. Пускай ты не будешь ни при каких обстоятельствах более ничем.

Сейчас ты – всего лишь очертания, созданные данной книгой, некоторый час, воплощенный и отделенный от вторых часов. Если бы я был уверен, что ты этим являешься, я бы возвел целую религию над мечтой обожать тебя.

Ты являешься тем, чего не достаточно всему. Ты – то, чего не достаточно каждой вещи чтобы мы имели возможность ее обожать неизменно. Потерянный ключ от дверей Храма, тайный путь во Дворец, далекий остров, что неизменно скрыт густым туманом неопределенности…

Видимый любовник

Антерос.[47]

Я имею о глубокой любви и о нужном ее применении понятие поверхностное и декоративное. Я подвержен видимым страстям. Я сохраняю неприкосновенным сердце, данное менее настоящим назначениям.

Я не помню, дабы обожал кого?то, не считая как чью?то «картину», чисто внешний вид – в который душа входит не более, когда дабы сделать эту наружность живой и воодушевленной – и, так, хорошей от картин, написанных живописцами.

Я обожаю так: останавливаюсь на прекрасной, притягательной либо каким?или вторым образом приятной фигуре дамы либо мужчины – в том месте, где нет жажды, нет и предпочтения в отношении пола, – и эта фигура меня ослепляет, меня увлекает, захватывает меня. Но я не хочу большего, чем видеть ее, и не знаю большего кошмара, чем возможность определить ближе и сказать с настоящим человеком, которого эта фигура, разумеется, воображает.

Я обожаю зрением, а не фантазией. По причине того, что я ничего не выдумываю в данной фигуре, что меня захватывает. Не мню себя связанным с нею никаким образом, по причине того, что моя декоративная любовь не имеет ничего общего с душевной. Мне не весьма интересно определить, кто оно, чем занимается, о чем думает это создание, подходящее мне чтобы наслаждаться его наружностью.

Огромное количество людей и вещей, образующее мир, для меня есть нескончаемой галереей картин, чей внутренний мир для меня неважен. Он неважен для меня, по причине того, что душа – однообразна и неизменно та же у всех людей; она отличается лишь собственными личными проявлениями, лучшее в ней – то, что переполняет лицо, манеры, жесты, и без того входит в картину, что меня захватывает и, различно, но неизменно, меня привязывает.

Для меня это создание не имеет души. Душа остаётся в том месте, сама с собою.

Так я переживаю, в чистом видении, оживленную наружность вещей и живых существ, равнодушный, как один из всевышних другого мира, к их содержимому?духу. Я углубляю лишь наружность и поверхность, а в то время, когда жажду глубины, во мне самом и в моём представлении о вещах имеется то, что я ищу.

Что может мне дать личное знакомство с тем созданием, которое я обожаю так декоративно? Это не разочарование, по причине того, что, раз в этом создании я обожаю лишь наружность и ничего в нем не выдумываю, его тупость либо посредственность ничего не заберёт, по причине того, что я не ожидал ничего, не считая наружности, от какой я и не должен был ничего ожидать, и наружность сохраняется. Но личное знакомство есть вредным, по причине того, что оно безтолку, а ненужный материал – неизменно вреден. Знать имя этого создания – для чего? И это первая вещь, которую, будучи представлен этому существу, я определю.

Личное знакомство отнимает у меня кроме этого свободу созерцания, то, чего хочет мой вид любви. Мы не можем внимательно наблюдать, созерцать вольно того, кого знаем лично.

То, что есть избытком, есть ненужным живописцу, поскольку, приводя его в замешательство, сокращает чувство.

Я самой природой рекомендован быть нескончаемым наблюдателем, влюблённым во проявления и внешний вид вещей – объективистом мечтаний, видимым любовником обличий и форм природы […]

Это не тот случай, что психиатры именуют психологическим онанизмом, ни кроме того тот, что именуют эротоманией. Я не фантазирую, как при психологическом онанизме; я не фигурирую в мечте как чувственный любовник либо кроме того собеседник и друг того создания, которое я разглядываю и вспоминаю: я ничего не выдумываю о нем. Не идеализирую его, как эротоман, и не перемещаю его за пределы сферы конкретной эстетики: я не хочу от него более и не думаю о нем более, чем мне дается для наблюдения и для памяти, более яркой и чистой, чем то, что было замечено глазами.

*

Но я не плету привычно какой?то сюжет моей фантазии около этих фигур, чьим созерцанием я себя развлекаю. Я вижу их, и их сокровище для меня содержится лишь в том, дабы их видеть. Все большее, что к ним присоединялось бы, уменьшало бы их, по причине того, что уменьшала бы, так сообщить, их «видимость».

какое количество бы я ни выдумывал их, нужно случается, что в самом ходе фантазии я определю, что они фальшивы; и в случае если я нахожу наслаждение в мечтах, то фальшивое меня отталкивает. Чистая мечта очаровывает меня, мечта, не имеющая ни связи с действительностью, ни точек пересечения с нею. Мечта несовершенная, место отправления которой – жизнь, не нравится мне, либо, скорее, не понравилась бы мне, если бы я погрузился в такую мечту.

Для меня человечество – широкое основание для декорации, которое я переживаю посредством слуха и зрения, и еще – психотерапевтических чувств. Ничего более я не желаю от судьбы, лишь пребывать в ней. Ничего более я не желаю от себя, лишь находиться в жизни.

Я – словно бы существо, имеющее второе существование, вечно проходящее, заинтересованно, через это существование. Во всем я – чужой ему. Между ним и мною – как будто бы стекло. Желаю, дабы это стекло всегда было весьма прозрачным, дабы я имел возможность изучить без помех из?за его посредничества; но мне неизменно необходимо стекло.

Для всего духа, научно организованного, видеть в какой?то вещи более того, что в том месте имеется, – это видеть менее, чем эту вещь. То, что материально прибавляется, духовно значительно уменьшается.

Я приписываю этому состоянию души мое отвращение к музеям. Музей, для меня, это целая судьба, в которой живопись неизменно правильна и может иметь неточность лишь в несовершенстве наблюдателя. Но это несовершенство я либо заставляю уменьшиться, либо, если не могу, удовольствуюсь тем, что имеется, по причине того, что, как и все, оно не может быть по?второму, а лишь так.

Майор

28 ВЕЩЕЙ С ALIEXPRESS, ОТ КОТОРЫХ ТЫ ОФИГЕЕШЬ ЛУЧШИЕ ВЕЩИ С АЛИЭКСПРЕСС + КОНКУРС


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: