Модель 4: коммуникативный акт дезориентирован

Последняя по порядку и, возможно, первая по значимости неприятность успешной коммуникации связана с фактически содержательными ееаспектами.

Корректные коммуникативные стратегии предполагают, что инициатора коммуникативного акта — по крайней мере! — не поставит в тупик формулировка адресата типа «Вы по какому вопросу?».

Область «содержания» речевой обстановке,требующая отдельного и очень детального рассмотрения (см. гл. 4), будет интересовать нас на данный момент только в первом собственном предъявлении, другими словами в нюансе самого неспециализированного вопроса — о чём?

Вопрос данный относится к вопросам первостепенной важности и не будет преувеличением заявить, что, в первую очередь от его грамотного ответа зависит, ставить ли по большому счету применительно к данному коммуникативному акту другие вопросы, например, связанные с «временем и местом» речевой обстановке, с выбором адресата и без того потом. И не то дабы эти «другие вопросы» были факультативны — они, очевидно, очень и очень ответственны, но появляются только в связи с предметной областью коммуникативного акта. С чем конкретно мы обращаемся к адресату, что именно мы собираются ему сказать, по поводу чего фактически желали бы выслушать его вывод — все это образовывает сущностькоммуникативного процесса.

Очевидно, мы не начнём утверждать, что обращаться с любым вопросом к любому собеседнику «с места» имеется пример хорошей коммуникативной стратегии. Перед нами постоянно стоит неприятность выбора адресата (кроме того на улице при необходимости навести справку у прохожего мы сперва «выбираем» одного из многих). Но показательно, что в сознании отечественном сперва появляется «что» и лишь позже — «к кому», «где» и «в то время, когда». Показательно да и то, что коммуникативная возможность речевой обстановке опять-таки в первую очередь связана с этим «что». Иными словами, для «что» начинается и тем же «что» — в большинстве случаев, «преобразованным» на протяжении коммуникативного акта,— кончается, в сущности, процесс любого речевого сотрудничества.

«Вы очем?» имеется модель реакции адресата, свидетельствующей о том, что коммуникативный акт будет в самом критическом состоянии. И в случае если неточности, которые связаны с моделями 1, 2 и 3, смогут привести и значительно чаще приводят к утрата адресантом речевой инициативы, то неточность, которая связана с моделью 4, ведет к «утрата» коммуникативного акта как такового: он просто останавливается и самоуничтожается.

Очевидно, потерянное «что» возможно каким-нибудь хитроумным методом и вернуть на протяжении предстоящего речевого сотрудничества (в случае если таковое несмотря ни на что — длится!), но отсутствующее «что» либо «что», не релевантное для данного коммуникативного акта,всецело дезориентирует процедуру общения и практически дезинтегрирует ее.

Вот из-за чего этаблирование речевого сотрудничества при отсутствующем либо некорректном «что» само по себе свидетельствует сбой функции грядущего коммуникативного акта: перед нами уже не случай «потребления языка», но сразу же — случай «злоупотребления языком». Модель я не знаю, о чем я буду сказать с Вами,имеется белый флаг, поднятый до объявления войны. Сознательная же эксплуатация таковой модели ведет к тому, что акт общения перерождается в контакт другого типа, в частности — в фактический контакт,особенности и социальный статус которого будут детально обсуждаться в будущем.

Увидим, что «белый флаг», но, поднимается все-таки не через чур довольно часто — признаний для того чтобы рода фактически нереально услышать в настоящих процессах коммуникации. На самом же деле признания эти, однако, довольно часто, значительно чаще, чем мы думаем, присутствуют в проигрываемых нами коммуникативных актах, действительно, неизменно в невербализованном виде. Так как чтобы да и расписаться в собственном речевом бессилии, требуется, очевидно, не только узнаваемая часть мужества, но еще и отчетливое познание собственной, так сообщить, прагматической несостоятельности, а такое познание видится очень редко.

Наоборот, большая часть коммуникантов уверенно, что, по крайней мере, элементарными навыками построения коммуникативных стратегий на различные случаи судьбы они обладают. Исходя из этого те, чьи коммуникативные акты, в большинстве случаев, не удаются, винят в этом в большинстве случаев не себя — погрешности коммуникации списываются на партнера по коммуникативному акту, в крайнем случае — на время и неудачное место, но фактически ни при каких обстоятельствах — на собственное неумение «презентировать и транспортировать предмет», как того требует речевая обстановка. По крайней мере, выражение «он не осознал меня» возможно слышать значительно чаще, чем выражение «я не осознал его».

В это же время познание (и, конечно, и согласие) базируется на том, до какой степени однообразен «предмет», которым в момент начала коммуникации планируют «пользоваться» коммуниканты. Установить это так принципиально важно, что — при неидентичности предметов, которыми оперируют собеседники,— вопрос о продолжении коммуникативного акта, а уж тем более о его завершении (особенно успешном) кроме того не приходится ставить.

Еще и исходя из этого любому коммуникативному акту обязана в совершенстве предшествовать очень важная работа по «наведению мостов» между будущими партнерами по речевому сотрудничеству. Практически выход на собеседника, которого нужно более либо менее прекрасно воображать себе до момента начала коммуникации, свидетельствует выход на его «понятийное поле», на котором «предметы» смогут группироваться очень непривычным для адресанта образом (см. гл. 2, § 2). И нет более неприятного открытия, чем уже в начале диалога установить, что «предмет», что ты собирается презентировать адресату, по большому счету отсутствует в совокупности его представлений.

В противном случае говоря, адресанту в полной мере может казаться, что он заводит разговор о «чем-то», тогда как это «что-то» для адресата имеется «ничто».

Как пример комфортно привести достаточно обычную, по крайней мере, для сегодняшней Европы (если не для России), речевую обстановку в западном обществе, иногда появляющуюся по поводу «криминальных элементов». Имеется в виду следующее: человек, что сам в один раз (и особенно сравнительно не так давно!) побывал жертвой преступника, выясняется полностью невосприимчивым к кампании по защите прав «криминальных элементов».

Такие вопросы, как страшное психологическое состояние преступников в комфортных европейских колониях, как закрытость общества, не желающего принимать преступников в свои ряды по окончании отбывания ими срока наказания и т.д., просто не существуют в качестве предмета дискуссии для тех, кому лично и конкретно было нужно столкнуться с проявлениями насилия в собственный собственный адрес либо в адрес собственной семьи. Исходя из этого искать «понимания неприятности» в их среде изначально безтолку и фактически каждая коммуникативная стратегия для того чтобы замысла обречена в аналогичной аудитории на необходимый (и достаточно шумный) провал.

Значит, квалификация коммуникативного акта одним из коммуникантов как «беседы ни о чем» происходит не только тогда, в то время, когда соответствующий предмет беседы вправду отсутствует, но и тогда, в то время, когда он отсутствует в сознании собеседника.

Но, предполагать наличие через чур громадного количества «брешей» в сознании собеседника все-таки, по всей видимости, не следует (другими словами коммуникативная стратегия в соответствии с высказыванием, приписываемым кому-то из известных математиков: «Ни при каких обстоятельствах не опасайтесь преувеличить глупость аудитории»,— далеко не всегда ведет к успеху!). То, что нам думается «брешью», может такой отнюдь и не быть: легко интересующий нас «предмет беседы», отсутствующий в сознании собеседника на привычном для нас месте, возможно поискать — кстати, с большой надеждой на успешный итог поисков — в каком-нибудь втором отделе его тезауруса. И, отыскав, апеллировать на протяжении коммуникативного акта как раз к этому отделу тезауруса адресата, а отнюдь не к тому отделу, что включает в себя данное понятие в составе отечественного собственного тезауруса.

Исходя из этого «предмету беседы» нужно также обеспечить комфортные условия существования в пределах коммуникативного акта. Предмету этому чуть ли будет «комфортно», в случае если его, как мячик, швыряют от одной сетки к второй, — в этом случае возможно быть уверенным, что согласие между коммуникантами не достигается и достигнуто в принципе быть не имеет возможности. Кстати, пожалуй, при первом же «отфутболиваний» адресатом предмета беседы направляться насторожиться и поставить перед собой вопрос о том, не закончен ли уже сейчас, так неблагополучно начатый коммуникативный акт. Значительно чаще отфутболивание такое свидетельствует, что предварительной работы по обнаружению отдела тезауруса, в котором у адресата находится необходимый нам предмет, совершено не было, либо же работа эта была совершена впустую.

Одним из самых распространенных сигналов неприемлемости коммуникативного акта, кроме того по отношению к «первичному» собеседнику в «верном» месте и в «верное» время, есть, и нежелание собеседника принять к рассмотрению интересующий нас (и, значит, заслуживающий, с отечественной точки зрения, рассмотрения) предмет. «Я по большому счету не считаю нужным сказать об этом» звучит как решение суда и говорит о том, что необходимый отдел тезауруса собеседника не подключен к работе.

В случае если принять, но, к сведению тот факт, что, кроме того пребывав в непривычном для нас отделе тезауруса со-седника и, возможно, обозначаясь вторым словом, кроме этого имея связи с непривычной для нас группой предметов, необходимый нам референт все-таки в большинстве случаев известен человеку, получается, что в принципе возможность дискуссии любого предмета с любым партнером гипотетически все-таки существует. И успешность коммуникативного акта в этом случае — применительно, очевидно, к модели 4 — имеется опять-таки успешность предварительной работы по анализу тезауруса отечественного худущего собеседника.

Так, возможно рассчитывать на то, что бывшие жертвы преступников проникнутся искренним состраданием к ним (как это неоднократно случалось в телевизионных шоу), в случае если «заход в тему» осуществляется журналистом, что сам побывал в шкуре жертвы и демонстрирует лояльность, несмотря на личный неприятный опыт. Такому журналисту, очевидно, значительно несложнее представить «предмет» в выражениях, понятных жертвам.

Напоследок главы отметим, что в течении всего этого времени коммуникативный акт интересовал нас с позиций для того чтобы его «компонента», как адресант, потому, что именно он важен за инициацию речевого сотрудничества, другими словами за то, дабы грамотно запустить коммуникативный акт «в движение». В связи с возможностью неуспешности данной акции и были рассмотрены речевые обстановки типа «осечек», в то время, когда задуманный коммуникативный акт появился недействительным или по обстоятельству неточности, допущенной при его инициации, или по обстоятельству неточности в идентификации коммуникативного акта.

Но ясно, что речевое сотрудничество может сорваться на старте не только по вине адресанта, но и по вине (и по желанию) адресата. К анализу его «вклада» в структуру инициируемого коммуникативного акта мы и обратимся в следующей главе.

Глава 4. РЕФЕРЕНТ

You Are Two


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: