Модель клода леви-строса

К. Леви-Строс первым дал современное представление о структуре мифа. Он начал с поиска ответа на вопрос: из-за чего миф нельзя уничтожить кроме того самым нехорошим переводом? Из этого следовало то, что мифологачность проесть на другом уровне. Миф — это язык, но данный язык трудится на высоком уровне, на котором смыслу удается, в случае если возможно так выразиться отделиться от языковой базы, на которой он сложился [157, с. 187].

Он высказал следующую догадку, что сутью мифа являются пучки взаимоотношений и в следствии комбинаций этих пучков образуются составляющие единицы мифа. Реально идя за Владимиром Проппом, он постарался установить структуру мифа, собирая его по функциям. Структура мифа об Эдипе раскладывается им на четыре колонки. В первую попали события, каковые возможно обозначить как переоценка родственных взаимоотношений. Это, например, Эдип женится на собственной матери Иокасте. Во второй колонке представлены те же отношения с обратным знаком, это недооценка родственных отноше-

ний, к примеру Эдип убивает собственного отца Лайя. Третья колонка говорит о чудовищах и об их уничтожении. В четвертую попало то, что три храбреца имеют затруднения в пользовании собственными конечностями (в том месте присутствуют хромой, левша, толстоногий). Все это дает ему возможность ответить на вопрос, из-за чего в бесписьменной литературе столь значимы постоянные повторения обстановок? Он дает следующий ответ:

Повторение несет особую функцию, в частности выявляет структуру мифа. Вправду, мы продемонстрировали, что характерная для мифа синхронно-диахронная структура разрешает упорядочить структурные элементы мифа в диахронические последовательности (последовательности в отечественных таблицах), каковые должны читаться синхронно (по колонкам). Так, каждый миф владеет слоистой структурой, которая на поверхности, в случае если так возможно выразиться, выявляется в самом приеме повторения и благодаря ему [157, с. 206].

Внимание структуре Леви-Строс растолковывает следующим образом: Структура не имеет обособленного содержания: она сама есть содержанием, заключенным в логическую форму, осознаваемую как свойство реальности [156, с. 9]. Яков Голосовкер сходным образом акцентирует форму, растолковывая это тем, что она ограничивает временную текучесть. Форма имеется мысль чистого постоянства, к примеру, столь явственная в геометрии. Но она такая же и в музыке [70, с. 127]. Но для Леви-Строса в структурности лежит вся сущность мифа, для которой он существует:

сказки и Мифы как разновидности языка используют его гиперструктурно. Они образуют, так сообщить, метаязык, структура которого действенна на всех уровнях. Именно поэтому свойству они, само собой разумеется, должны быть прямо признаны сказками либо мифами, а не историческими либо художественными повествованиями. Будучи речью, они, без сомнений, применяют слова и грамматические правила из лексического комплекта. Но к привычному прибавляется и второй параметр, потому, что правила и слова помогают тут для действий и построения образов,

являющихся обычными обозначающими для обозначаемых речи и одновременно значащими элементами по отношению к дополнительной совокупности значений, которая развертывается в другом замысле [156, с. 31].

Так, центральным для Леви-Строса является восприятие мифа как структуры, кроме того содержанием которого есть структура.

Модель Ролана Барта

В собственном анализе современных мифов Ролан Барт идет по этому же пути, открывая структуру, имеющую как бы надстройку: миф — это двойная совокупность; в нем обнаруживается собственного рода вездесущность: пункт прибытия смысла образует отправную точку мифа [14, с. 88]. Наряду с этим в собственный рассмотрение мифа он додаёт еще одну чёрта — его императивность, быть может, это и правильно как бы для точки зрения свежих мифов. Р. Барт написал: Миф носит императивный, побудительный характер, отталкиваясь от конкретного понятия, появляясь в совсем определенных событиях (…Французская империя в опасности), он обращается непосредственно ко мне, пытается добраться до меня, я испытываю на себе силу его интенции, он навязывает мне собственную агрессивную неясность [14, с. 90].

Продолжая рассмотрение он подчеркивает два нюанса функционирования современного мифа. С одной стороны, миф стараются выстроить на достаточно бедном означающем, дабы заполнить его значением. Это карикатуры, стилизации, знаки. Иначе, сам миф возможно раскрыт любым иным означающим. В качестве примера он приводит разные реализации концепта французская империя: Французский генерал вручает приз сенегальцу, утратившему в битвах руку; сестра милосердия протягивает целебный настой лежащему в кровати раненному арабу; белый преподаватель проводит урок с прилежными негритятами; ежедневно пресса демонстрирует нам, что запас означающих для мифов

неисчерпаем [14, с. 93]. Но при это Ролан Барт как бы забывает либо не подмечает, как исходный образ солдата-африканца в французской форме, отдающего честь невидимому, но предполагаемому французскому флагу, посильнее и действеннее приводимых им вариантов. Дело в том, что этот образ не имеет тех дополнительных значений, каковые уводят нас в сторону. Первые два случая связаны с болезнью и медициной, белый преподаватель с образованием, последние два случая не несут твёрдой отсылки в виде французской формы.

Ролан Барт предлагает кроме этого три варианта прочтения мифа. В случае если сосредоточиться на одном означающем, то концепт заполняет все, и перед нами как бы буквальное прочтение: Африканский воин, отдающий честь, является примером французской империи, ее знаком [14, с. 94]. На этом уровне трудятся создатели мифов, например, редактор издания, что ищет форму под необходимый ему миф.

Во втором случае, означающее уже заполнено содержанием, и в нем направляться различить суть и форму, в результате чего будет ощущаться деформирующее влияние формы на суть. Происходит определенное разрушение значения, и солдат, отдающий честь, преобразовывается в оправдание для концепта французская империя. В третьем случае, если означающее разглядывать как формы и неразрывное единство смысла, мы становимся читателями мифа: Образ африканского воина уже не есть ни примером, ни знаком, еще менее его возможно рассматна следующий день;ривать как алиби; он есть яркой репрезентацией французской империи [14, с. 95].

Сущность мифа Ролан Барт видит в похищении им языка, возможно, имея в виду повтор как структурной организации языка в мифе, так и содержательное применение единиц языка. В случае если взглянуть на целевое предназначение мифа, то задача мифа содержится в том, дабы придать исторически обусловленным интенциям статус природных, возвести исторически преходящие факты в ранг вечных [14, с. 111]. Другими словами миф из случая делает правило, необходимое для всех.

Еще одно определение мифа, данное Роланом Бартом, которое как бы противоречит применению мифа в паблик рилейшнз: Миф имеется деполитизированное слово [14, с. 112]. Но он сам же и оговаривается, что политика понимается им на самом глубинном уровне как настоящее делание мира, подобное упомянутой выше революции. И тем самым появляющееся несоответствие снимается.

Говоря о правых и мифах левых, он подмечает:

Мифотворчество не есть сущностным показателем левых сил [14, с. 117]. Подтверждение этого утверждения, возможно, коренится в сужении области тематизации, характерной революционным идеологиям, каковые не особенно заинтересованы в идеологизации обыденного. Повседневная жизнь им недоступна; в буржуазном обществе нет левых мифов, касающихся домашней жизни, изготовление пищи, домашнего хозяйства, правосудия, морали и т.п. [14, с.117].

В этот самый момент мы можем совсем определенно возразить, в то время, когда эти левые силы не являются господствующей идеологией, потому, что в отечественном обществе все это в значительной степени идеологизировалось. Из примеров обыденного обихода возможно отыскать в памяти борьбу с галстуками, узкими штанами, джинсами, долгими волосами, мини-юбками, с прической с начесом и т.д., все это сходу воспринималось как отсылающее на буржуазное общество.

Касаясь правых мифов, он говорит, что угнетаемый созидает мир, исходя из этого обращение его активна, а угнетатель пытается сохранить мир, исходя из этого обращение его театральна, она есть мифом. Одним из таких глобальных мифов есть миф Порядка. Отличие двух типов языков он обнаруживает кроме этого на паремиологическом уровне:

Народные пословицы больше предвещают, чем утверждают, это обращение человечества, которое неизменно творит себя, а не просто существует. Буржуазные же афоризмы принадлежат метаязыку, это вторичная обращение по поводу уже готовых вещей. Его хорошая форма — это максима. В ней констатация фактов направлена не на

творимый мир, напротив, она обязана скрывать уже сотворенный мир [14, с. 125].

Другими словами раскрывая функционирование мифов в современном обществе, Ролан Барт центральным для них считает мифологию порядка, консервации существующего.

Клод Леви-Стросс (часть 1)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: