Молодому коллеге из японии

Дорогой сотрудник! Ваше долгое январское письмо, которое дошло до меня ко времени цветения вишен, было вправду первым приветом из Вашей страны, отыскавшим дорогу ко мне по окончании стольких лет молчания. И по некоторым показателям я могу делать выводы, что призыв и Ваш привет воистину идет, как Вы рассказываете, из основательно потрясенного мира – из мира, как бы повергнутого в хаос. Оно предполагает и ищет во мне и моей стране, «завидном мирном острове», еще не уничтоженный мир разума, признанную и действующую иерархию сил и ценностей. И в некоем отношении Вы правы. Ваше страстное, полное в один момент страха и веры письмо написано среди руин уничтоженного громадного города, где тяжело было отыскать кроме того конверт и бумагу, и вот оно тут, его принесла приветливая местная почтальонша в покой неразрушенного дома и деревни, где цвет вишни затопляет целый день и зелень долины возможно слушать кукушку. А так как Ваше письмо – это письмо парня к старику, то и в душе оно застало не хаос, а здоровье и определённый порядок, – действительно, это не тот стабильный порядок, что поддерживается неспециализированным положением западного мира, более либо менее прекрасно сохранившимся наследием добрых обычаев и веры в духовной судьбы, но одинокое существование на острове, где среди хаоса живёт традиция, оставшаяся неразрушенной. Таких одиночек, таких духовно вежливых пожилых людей тут в стране большое количество, в неспециализированном-то их, пожалуй, не ненавидят, не высмеивают и уж тем более не преследуют, – наоборот, их ценят, им рады, их держат на протяжении падения сокровищ, как заботливо содержат в резервациях вымирающих животных, при случае ими кроме того гордятся и хвастают как чисто западным наследием, каким не имеет возможности похвастать ни возвышающаяся Российская Федерация, ни возвышающаяся Америка. Но мы, ветхие писатели, благочестивые люди и мыслители, не являемся больше ни душой, ни разумом западного мира, мы – остатки вымирающей расы, строго говоря, мы становимся таковыми по крайней мере сами, последователей нет.

Но возвратимся к Вашему письму. Вы волнуетесь о том, что думается мне ненужным. Вы мало горячитесь по причине того, что студенты, с которыми Вы учитесь, видят во мне только небольшого сентиментального лирика из Южной Германии, а не мученика и героя правды, как это делаете Вы. Обе стороны правы и не правы, не следует принимать действительно эту формулировку. Либо, скорее, так: не следует исправлять суждение Ваших товарищей обо мне, по причине того, что суждение, верно оно либо нет, никому не повредит. Наоборот, то, как Вы судите и оцениваете меня, дорогой сотрудник, очевидно испытывает недостаток в исправлении и контроле, потому что тут имел возможность бы появиться вред. Так как Вы не только юный читатель, в руки которого во время особенной чувствительности ко всему попали кое-какие книги, полюбившиеся ему, которым он благодарен, каковые он ценит и переоценивает. На это в праве любой читатель, он может по велению сердца сделать книгу объектом поклонения либо презрения, не причиняя всем этим никакого вреда. Но Вы так как не только вдохновенный юный читатель. Вы являетесь, как Вы пишете, моим молодым сотрудником, писателем в начале собственного пути, юношей, любящим красивое и подлинное, что чувствует себя призванным нести людям свет и правду. В противном случае, что позволительно наивному читателю, непозволительно, по моему точке зрения, начинающему писателю, человеку, что сам будет писать и издавать книги; он не смеет без критики поклоняться либо же делать для себя примерами как раз те тех авторов и книги, каковые произвели на него чувство. Ваша любовь к моим книгам, само собой разумеется, не грех, но ей не достаточно меры и критики, и, так, Вас как писателя она сможет мало продвинуть. Вы видите во мне того, кем хотите стать сами, цель, к которой необходимо стремиться, и вычисляете меня хорошим подражания; Вы видите во мне борца за правду, боговдохновенного носителя и героя света, кроме того практически сам свет. А это, как Вы не так долго осталось ждать осознаете, не только мальчишеская идеализация и преувеличение, это – ошибка и принципиальное заблуждение. Пускай простой читатель, для которого книги не столь серьёзны, воображает себе писателя как желает, нам это безразлично; это все равно как если бы человек, что ни при каких обстоятельствах в жизни не выстроит и мелкого домика, делает выводы и рядит об архитектуре – безлюдная болтовня. Но страстно влюбленный в собственных авторов юный автор, полный идеализма, а бессознательно, возможно, и честолюбия, у которого неправильные представления о литературе и книгах, небезобиден, он есть опасностью, он может причинить вред и повредить в первую очередь себе самому. Исходя из этого я отвечаю на Ваше такое милое и милое письмо не дружеской видовой открыткой, а этими строчками. Как будущий писатель, Вы должны нести ответственность перед собой и перед собственными будущими читателями.

носитель и Герой света, за которого Вы почитаете собственного любимого автора и кем сами собираются стать, есть фигурой, которая мне не нравится. Она думается мне через чур прекрасной, через чур пустой, через чур патетичной, а основное, она представляется мне чересчур западной, дабы вырасти на Вашей собственной восточной земле.

Автор, которому Вы обязаны пробуждением и познанием, не есть ни светом, ни носителем света, он в лучшем случае – окно, через которое может пробраться свет к читателю, и его заслуга не имеет ничего общего с геройством, идеальными программами и благородными пожеланиями, его заслуга может состоять только в том, что он, являясь окном, не мешает свету, не закрывается для него. В случае если у него имеется пылкое желание стать в высшей степени благодетелем человечества и благородным человеком, то весьма кроме того быть может, что именно это желание совратит его и помешает пропускать свет. То, что им командует и движет, не должно быть ни гордостью, ни напряженным рвением к смирению, но единственно любовью к свету, открытостью для действительности, свойством проникаться подлинным.

Пожалуй, нет необходимости напоминать Вам об этом, Вы так как не дикарь и не сломанный образованием человек, а последователь дзэн-буддизма, следовательно, имеете понятие и веру о духовной дисциплине, каковые воспитывают в человеке свойство пропускать свет, смиряться перед истиной, как мало что второе. Руководствуясь этим, Вы продвинетесь дальше, чем благодаря всем отечественным западным книгам, некоторыми из которых Вы на данный момент так очарованы. Я с громадным уважением отношусь к дзэн, с значительно громадным, чем к Вашим пара по-европейски расцвеченным совершенствам. Дзэн есть одной из самых превосходных школ для ума и для сердца, это Вы понимаете лучше меня, тут, на Западе, у нас имеется только очень мало традиций, каковые возможно было бы сравнить с ним, и они у нас менее сохранились. И вот мы оба, Вы – юный японец, и я – ветхий европеец, наблюдаем издали друг на друга как на некую диковинку, любой с симпатией по отношению к второму, любой мало задетый кроме этого экзотическим очарованием, которое испытывает по отношению к второму, и любой предполагает в другом что-то, что ни при каких обстоятельствах не было в полной мере достижимо для него самого. Ваш дзэн защитит Вас, я полагаю, от устремления к чужеземному и от фальшивого идеализма, а меня христианства и добрая школа антиков защитит от того, дабы не броситься в объятия индийской либо другой системы йоги, в случае если я, отчаявшись в отечественной духовной обстановки, откажусь от своих прошлых опор. Потому что на данный момент имеется такое искушение, этого нельзя отрицать. Но мое европейское воспитание учит меня не доверять как раз той не понятой мной либо понятой только наполовину части азиатского учения, не обращая внимания на все очарование, а придерживаться в нем того, что мне стало вправду ясно. И именно это в полной мере родственно опыту и учениям моей собственной духовной отчизны.

Буддизм в привычной Вам форме дзэн останется Вашей опорой и Вашим руководителем на всегда. Он окажет помощь Вам выжить в том хаосе, что вторгся в Ваш мир. Но когда-нибудь он, быть может, вступит в конфликт с Вашими литературными замыслами. Для того, кто имеет хорошее религиозное воспитание, литература – страшная профессия. Писатель обязан верить в свет, он обязан знать о нем по неопровержимому опыту и быть открытым ему как возможно чаще и шире, но он не должен вычислять себя носителем света либо самим светом. В противном случае оконце закроется, а свет, что ни в коей мере не зависит от нас, отправится вторыми дорогами.

Приписка пара дней спустя

Посылочка с печатными материалами, которая была послана Вам, и оригинал этого письма были только что возвращены почтой как недозволенные. Мир сейчас выглядит необычно. Вы, обитатель побежденной и занятой победителями страны, имели возможность отправить мне письмо в полтора десятка страниц; я же, обитатель всего лишь нейтральной маленькой страны, не смею ответить Вам. Но, возможно, данный привет Вы получите когда-нибудь через газету.

1947 г.

Вычеркнутое слово

Необычная просьба задала нам с женой день назад работы практически на час. Пришло письмо из Америки, написанное ветхим господином, благочестивым германским иудеем из тех древних иудейских домов области Рейна и Майна, каковые впредь до недружелюбного сегодняшнего дня принадлежали к старейшим и самый сохранившимся культурным очагам Германии, к одной из тех рейнских иудейских семей, монументом которой есть красивый роман Вильгельма Шпейера «Счастье Андернахов»,1 встретивший у публики хороший прием. Данный ветхий господин из Нью-Йорка, эмигрант, образованный и благочестивый иудей, безымянный в той армии очень полезных людей, которых Германия оттолкнула от себя в угоду злодеям и крикунам, написал мне для того, чтобы дать добро вопрос совести, мучивший его; а просьба, высказать которую он вычисляет своим долгом, пребывает в следующем: не соглашусь ли я при последующих изданиях одной из моих книг опустить одно-единственное слово. Сравнительно не так давно, просматривая «Курортника»2, он отыскал место, где я цитирую изречение «Обожай собственного ближнего, как самого себя». Курортник именует это изречение «самым умным, которое когда-либо высказывалось», и прибавляет: «Поразительно, что изречение записано уже в Ветхом Завете». Так вот, для читателя, написавшего письмо из Америки, для читателя Библии и благочестивого еврея, слово «поразительно» – неприемлемо, он уверен в том, что это слово оскорбляет и ставит под сомнение иудаизм и Тору, и в самых важных выражениях требует меня вычеркнуть это слово.

Сперва по прочине слабости моего зрения жене было нужно просмотреть «Курортника» до того места, дабы выяснить дословный текст и контекст предложения. После этого я шепетильно перечитал спорную страницу собственной книги, написанной 25 лет тому назад. Очевидно, написавший письмо был прав, очевидно, это было неточностью, а для иудейского читателя практически кощунством, поскольку создатель, которого он до сих пор принимал действительно, вычислял «поразительным», что такое добропорядочное и возвышенное изречение было записано «уже» в Ветхом Завете, другими словами задолго до христианского учения и Иисуса. Он был прав, в этом не приходилось сомневаться: мое выражение «поразительно», как и слово «уже» (которое мой обозреватель, но, не оспаривал), объективно было неправильным, оно было опрометчивым и глупым, отражало какую-то одновременно стеснительную и гордую манеру, в какой во времена моего детства нам, мелким протестантским детям, говорилось о Библии и иудаизме в популярной протестантской теологии, и сводилось это к тому, что не смотря на то, что Ветхий Завет и иудаизм высоко чтятся и уважаются, но все-таки в них нет окончательного слова, венца, Ветхий Завет в основном книга строгого закона, тогда как только Новый Завет дал подлинное и милости и полное понятие любви, и т. д. В то время, когда я 25 лет тому назад написал ту строке в «Курортнике», я еще не был, по крайней мере как раз в тот момент, опытным и думающим, и в то время, когда я цитировал то превосходное изречение о любви к ближнему, мне вправду казалось «поразительным», что такое изречение, которое нормально возможно назвать квинтэссенцией христианской морали, «уже» написано в Ветхом Завете. Прав был он, дорогой озабоченный человек из Америки.

И все-таки! Разве «Курортник» и все мои книги писались чтобы распространять в населении украины и объективные истины? Само собой разумеется, я желал в них в первую очередь помогать истине, но совсем честно, всячески воздерживаясь от авторитарного привкуса в изложении мыслей; закону искренности, что вынуждает в значительной степени отказываться от собственной личности, а часто заниматься саморазоблачением, а данной жертвы читатель еще ни при каких обстоятельствах не осознавал в полной мере. Разве я желал поделиться со собственными читателями чем-либо иным, не считая результатов собственных размышлений и переживаний, а иногда продемонстрировать этап на пути к личности, приведший к этим итогам? Разве я разыгрывал когда-нибудь из себя диктатора, безотносительного всезнайку, учителя и проповедника, с ведомственной авторитетностью провозглашающего собственные истины, но шепетильно скрывающего сомнения и свои недостатки? Разве не считал собственной задачей и ролью делиться с читателями не только убеждениями и своими мыслями, но и сомнениями, не выступать перед ними авторитетом и посвященным, а продемонстрировать лишь самого себя, ищущего и заблуждающегося собрата?

Я не имел возможности растолковать все это человеку из Америки. Коль он не увидел этого, просматривая мои книги, каковые знают практически все, в письме, каким бы долгим оно ни было, мне не удалось бы научить его просматривать и осознавать по-второму. Он настойчиво попросил от меня вычеркнуть единственное слово в книге и тем самым солгать во имя истины, по причине того, что я должен был сделать так, как словно бы тогда, 25 лет тому назад, в то время, когда я писал «Курортника», я был не может на заблуждение либо легкомыслие, на теологии и незнание Библии, как словно бы тогда, как и сейчас, нужно мной не тяготели во всем издержки воспитания и моего происхождения. Возможно, от меня настойчиво попросили все-таки через чур многого?

Казалось бы, дело пустячное. От меня настойчиво попросили сделать что-то противоречащее вкусу и моему существу, моим литературным привычкам, дабы не сообщить «фундаментальным правилам», и на это, фактически, был один ответ – отказ. Но события выглядят неизменно несложнее, чем они имеется, а моральные – в основном, чем все другие. Если бы я был на двадцать лет моложе! Я не стал бы тогда затруднять жену поисками нужного места в книге, не мучился бы сомнениями, отыскал бы время все растолковать собственному читателю в письме на нескольких страницах, расчувствовался бы в этом письме, польщенный уверенностью, что теперь-то вправду убедил и успокоил партнера. Слово «поразительно» осталось бы в моей книге, продолжая с добропорядочной искренностью свидетельствовать о глупости и моей наивности в первой половине 20-ых годов двадцатого века.

Но сейчас я стал пара старше и пара опасливее, а быть может, и пара робче, и человек, захотевший, дабы я вычеркнул слово, также не юный читатель, которого возможно успокоить хорошим письмом, поколебав его убеждения, а ветхий господин, письмо которого и робко, и достойно. Помимо этого, он благочестивый поклонник Библии, человек, лучше меня разбирающийся в Ветхом Завете, которому одно мое пара необдуманное слово причинило неприятность и боль. И еще кое-что: он был иудей. Он принадлежал к народу, что дал миру Спасителя и Библию, а за это взял неприязнь и ожесточённую враждебность практически всех других народов, был представителем старого избранного народа, что в отечественное безбожное время вытерпел немыслимое и продемонстрировал себя наряду с этим лучше, нежели какой-либо второй, более юный народ при аналогичных преследованиях: иудеи не только продемонстрировали (и это относится еще и к сегодняшнему дню, поскольку преследования длятся) неподражаемый пример солидарности, жертвенности и братской помощи, еще совсем не осознанный миром, больше того, в бесчисленных случаях они проявляли геройство в терпении, смелость перед лицом смерти, преимущество в гибели и нужде, перед лицом которых мы, неевреи, можем лишь стыдиться.

И вот этому доброжелательному и хорошему ветхому иудею я должен был ответить отказом на его благородно выраженную просьбу, должен был противопоставить его вере и сверхличной благочестивой мудрости собственный право писателя, представителя психотерапевтической профессии, собственный пафос исповедника; и, отказав и разочаровав его, еще и поучать?

Это было выше моих сил. Для этого нужен был бы таковой запас уверенности, веры в себя и в ценность и смысл собственного труда, какого именно на сегодня у меня нет. Я написал читателю в Нью-Йорк маленькое письмо, что выполнил его пожелание, а собственного издателя уведомил, что при новом издании «Курортника» слово «поразительно» на странице 154 направляться опустить.

1948 г.

Инь и Ян

Анна Филинн о жизни и учёбе в Японии


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: