Мотивы отбора «фрагментов действительности»

Механизм отбора фрагментов действительности — предметов и/либо явлений, по поводу которых происходит речевое сотрудничество в повседневной коммуникации, не освещался в разделе инвенция напрямую. Дело в том, что риторика сформировалась (и на это в будущем много раз нужно будет ссылаться) в ориентации на судебные речи, как наука, обслуживающая потребности судопроизводства [18]. Иными словами, предметная область риторики (в этом случае — инвенции) была изначально очень и очень чётко обозначена. Вопроса, о чём сказать, значит, не появлялось.

Однако косвенным образом обращения говорящих к тому либо иному фрагменту действительности были всё-таки типологизированы. Причём соответствующая типология появилась на базе философии. Типология эта базируется на таковой категории, как интерес. Примечательно исходное, латинское, значение этого слова. Interest в переводе с латинского свидетельствует «принципиально важно». Именно это значение и задаёт вектор в изучении интереса к тому либо иному объекту либо явлению действительности.

Иметь интерес к чему бы то ни было изначально идентифицировалось с ощущением важности этого «чего-то» в жизни общества. В прекрасно известном риторам трактате Гельвеция Об уме, в частности значилось: В случае если физический мир подчинён закону перемещения, то мир духовный не меньше подчинён закону интереса. На земле интерес имеется всесильный колдун, изменяющий в глазах всех существ вид всякого предмета. В частности, из этого высказывания следовало, что обстоятельством любого действия, совершаемого нами, есть интерес.

Риторика как наука о речевых действиях, вне всякого сомнения, не имела возможности разглядывать в качестве обстоятельства речевых действий что-либо иное, чем интересы. А значит, уже на ранних этапах становления риторике было нужно учитывать и разные виды заинтересованностей, вызывающих те либо иные речевые действия. Виды эти не были систематизированы детально. Обращение шла в первую очередь о различении заинтересованностей по уровню их широты. На основании данного классификационного критерия выделялись такие виды интереса, как публичный, групповой и личный.

Эти виды интереса в той степени, в какой они были свойственны отдельной личности, и диктовали обращение оратора к той либо другой теме. Разделение тем на масштабные и небольшие ведёт собственный начало как раз из этого.

Время от времени утверждается, что применительно к ораторскому мастерству античность не знала для того чтобы понятия, как личный интерес. Обращение, произносимая говорящим, с данной точки зрения, не была речью от себя. Но, не вдаваясь в долгие дискуссии, увидим, что дело, по всей видимости, обстояло не совсем так. Античность была временем, в то время, когда, по словам выдающегося русского учёного АФ. Лосева, личность замечательно умела координировать личные интересы с заинтересованностями общества. Исходя из этого, говоря от лица общества, оратор тем самым сказал и от собственного имени также. В этом, возможно, и содержится секрет того недостижимо большого уровня, какого именно публичная обращение достигла в соответствующие времена. Более полного совпадения личных заинтересованностей с публичными история потом не знала.

Из этого и совет хорошей риторики, в соответствии с которой обращение к теме постоянно мотивируется (и должно быть мотивировано) социальным интересом. Лишь в этом случае оратора ожидал успех.

В случае если придерживаться данной советы, то, по всей видимости, возможно утверждать, что успех любого речевого сотрудничества также зависит от того, какого именно рода интересы движут собеседниками. Интересы эти со всей очевидностью должны быть неспециализированными [19]. какое количество бы я ни убеждал моего партнёра по речевой коммуникации в том, что многозабойное бурение занимательная тема, сколько бы ни аргументировал интересность данной темы, в частности ссылками на то, что при разведке крутопадающих залежей многозабойному бурению нет альтернативы, возможность пробуждения в моём собеседнике острого интереса к данной теме остается ничтожно малой. Помимо этого единственного случая, в то время, когда мой собеседник — бурильщик и, значит, сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов, направленно отбуренных от главного ствола скважины (в частности так определяется многозабойное бурение в энциклопедических словарях) образовывает для него смысл жизни.

Так, предмет, что движет мною как говорящим, обязан, по крайней мере, попадать в ноле внимания слушателей. Ясно, что чем менее личный интерес воображает предмет, тем больше потенциальных собеседников находится в моём распоряжении и тем больше возможность того, что случайно выбранный мной кандидат в собеседники захочет поддерживать предлагаемое ему речевое сотрудничество.

Но, если бы эта закономерность вправду формулировалась так легко, инвенция, возможно, и по большому счету была бы не нужна: достаточно было бы порекомендовать любому говорящему выбирать предмет, соответствующий публичному, в нехорошем случае — групповому интересу, и успех коммуникации обеспечен. Но советы таковой инвенция однако, не давала.

Разъяснялось это в первую очередь тем, что предложенная выше закономерность отнюдь не определяла уровня продуктивности речевого контакта. Дело в том, что предмет, применительно к которому отмечается публичный интерес, далеко не всегда известен говорящему в той же степени, в какой ему в большинстве случаев известен предмет его личного интереса. И в случае если по поводу того же многозабойного бурения, составляющего предмет моего личного интереса, я могу сказать часами напролёт, то по поводу для того чтобы предмета публичного интереса, как моральный вид президента США, моей речевой энергии может хватить не более чем на пять мин.. Сомневаюсь кроме этого, что в течение этих пяти мин. мною будут высказаны какие-либо вправду заслуживающие внимания мысли, за каковые мне всю оставшуюся судьбу хотелось бы нести персональную ответственность.

Здесь-то и приходит на помощь инвенция с её опытом корреспондирования личного и публичного интереса. Инвенция, например, учит: любой говорящий имеет сильные стороны в том, что касается владения определённой предметной областью. В этом случае основной его задачей делается в первую очередь выяснить, какое место эта предметная область занимает довольно предметных областей, приковывающих к себе публичный интерес.

Шансов переоценить общезначимость многозабойного бурения у меня, к примеру, нет. Это указывает, что мне как говорящему сначала направляться отдавать себе отчёт в том, что будущее распорядилась мною достаточно экономно: предметная область, в которой я силён, принадлежит к разряду очень узких. В случае если это вправду так, то возможностей сопрячь область моего личного интереса с областью интереса публичного у меня мало. А потому мой удел, на первый взгляд, — выбирать аудиторию, воображающую определённые групповые интересы (скажем, аудиторию бурильщиков), либо собеседников, личные интересы которых совпадают с моими.

Так, вопрос о выборе «фрагмента действительности» как предмета беседы преобразовывается в вопрос о выборе аудитории. Как раз аудитория делается той средой, в которой может либо не существует мой предмет. Соответственно, минимум представлений об аудитории, что от меня требуется, перед тем как я начну сказать, — это осознание того, до какой степени в принципе эта аудитория есть пригодной для меня средой.

Уже тут может показаться, что я с моим многозабойным бурением совсем неисправим и что у меня нет никакой возможности приспособить предмет моего личного интереса к интересу публичному. Но вывод данный очень преждевременный: инвенция тем и была хороша, что не предполагала неисправимых обстановок. И более того: спасение моё, с позиций инвенции, могло быть не в том, дабы отыскать одного-двух осознающих меня бурильщиков в пёстрой уличной толпе, но в том, дабы всего-навсего посмотреть на обстановку трезво. В частности так: предмет моего личного интереса, в том виде, в котором предмет сейчас существует для меня, несъедобен.

Оговорка с применением курсива имеет в этом случае первостепенное значение, потому, что, в сущности, тут инвенция и начинает трудиться в полную силу. Потому что тот вид, в котором предмет сейчас существует для меня, определённо не есть единственный вид, в котором он в принципе существует.

Хитрость тут отнюдь не в том, дабы, популярно растолковав прелести многозабойного бурения широким весам, вынудить их полюбить сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов: таких романтических задач инвенция перед собой ни при каких обстоятельствах не ставила, осознавая, что с любовью к сооружениям скважин нужно появиться. Хитрость же была в том, чтобы, не перевоспитывая аудитории, поменять вид предмета, причём поменять его не столько для аудитории (для неё предмета этого до тех пор пока так и без того нет!), какое количество для меня самого.

Совет эта скрыто реферирует к той особенности личного интереса, которая потом стала называться опытного кретинизма. Уже в древние времена было увидено, что человек, захваченный той либо другой темой, в обязательном порядке есть и носителем личного стереотипа в том, что касается данной темы. Иными словами, тема существует в его сознании в раз и окончательно зафиксированном виде и может воспроизводиться лишь так, как она уже многократно воспроизводилась, другими словами без учёта времени и места, характера слушателей и т.д. Это весьма интересно для меня начинает означать, что это весьма интересно по большому счету.

Поразительно, но настоящие знатоки в той либо другой узкой области знаний, в большинстве случаев, хуже всего смогут представить собственную область знаний посторонним. Эти настоящие знатоки фактически неспособны варьировать содержание интересующей их предметной области, потому что эта область делается для них неприкосновенной, священной. А это и проявляется в том, что освещаться она может только в тех же самых выражениях, каковые в один раз были (возможно, кроме того удачно!) отысканы для неё.

В это же время, разумеется, что применительно к различным категориям слушателей должны существовать различные методы развертывания одной и той же темы. И это не столько вследствие того что различные категории слушателей в различной степени проявляют интерес к теме. очень способным открытием инвенции было то, что уровень публичного интереса к той либо другой теме имеется в первую очередь вопрос градуирования.

Как это осознавать? Следующим образом: публично скучных тем не существует — существуют только неправильно калиброванные темы. К примеру, меня, как представителя так именуемого широкого социума, не интересует месса ди воче, потому, что в моей персональной жизни месса ди воче не только не является предметом моих забот, но и просто не занимает никакого места: я по большому счету не знаю, что это такое. А потому приглашение меня к беседе о месса ди воче поставит меня в тупик: приглашение такое я могу принять из любопытства, но не по обстоятельству личного интереса к теме. Значит ли это, что меня по большому счету не нужно приглашать к беседе о месса ди воче? Определённо нет.

Имеется некая возможность, что, к примеру, итальянское бельканто интересует меня чуть больше, чем месса ди воче: я, по крайней мере, знаю, что итальянское бельканто имеется певческий стиль. Но приглашать меня к дискуссии итальянского бельканто также небезопасно: я могу сослаться на неосведомлённость в данной области знаний и не принять приглашения. Итальянское бельканто не есть в моей жизни вопросом первостепенной важности. Получается, что к беседе об итальянском бельканто меня также не имеет смысла приглашать? Воздержимся от ответа: нет, не имеет, и попытаемся продвинуться ещё мало дальше.

Неприятность возможностей людской голоса меня, снова же, как представителя социума прежде всего, само собой разумеется, не тревожит, но заявить, что неприятность эта находится за границами моих заинтересованностей по большому счету, было бы неправильно. Так, я с интересом могу выслушать сообщение о том, что возможно сделать посредством голоса. Более того, я, вероятнее, кроме того постараюсь и сам сделать что-нибудь подобное. По всей видимости, я приму приглашение к беседе о возможностях людской голоса, действительно, лишь в том случае, если мне на момент этого беседы по большому счету нечем будет больше заняться. направляться ли приглашающему терпеливо ожидать, в то время, когда таковой момент праздности наступит в моей жизни? Покинем до тех пор пока и данный вопрос без ответа.

Зададим себе лучше вот какой вопрос: из-за чего меня интересуют возможности людской голоса, пускай кроме того лишь хоть в какой-то степени? Ответ очевиден: по причине того, что меня по большому счету интересуют возможности человека (обоснования разрешённого положения предъявлять, по всей видимости, ни к чему). Очевидно, это не свидетельствует, что я с энтузиазмом ринусь принимать участие в беседе Давайте обсудим возможности человека!, потому, что возможности человека интересуют меня вообще-то в проекции на конкретного человека, другими словами, к примеру, на меня самого (в случае если поблизости сейчас нет более подходящей и занимательной для меня кандидатуры, которая в принципе легко может оказаться поблизости, но этот вопрос мы покинем в стороне).

Итак, в случае если мне, скажем, в не через чур негативной обстановке (к примеру, не в вагоне метро, в то время, когда я приготовился к выходу) задан вопрос, могу ли я, начав сказать весьма негромко, неспешно повысить громкость моего голоса до большой и затем неспешно же возвратиться к начальному уровню громкости, я буду весьма кроме того не прочь постараться. Хотя бы лишь и из так именуемого спортивного интереса, другими словами из жажды определить, до какой степени это для меня достижимо. Очевидно, попытка, вероятнее, удастся не через чур, но это определённо будет попытка осуществить месса ди воче, которая — по окончании данной попытки — прекратит быть для меня совсем чужой и, возможно, кроме того покажется очень занимательной [20].

Тот, кто не осуществил месса ди воче до прочтения сноски, возможно, всё-таки сделал это по окончании прочтения сноски (за исключением, пожалуй, совсем уж важных людей, которым легкомысленный создатель приносит собственные запоздалые извинения). Так что соответствующий вопрос, по всей видимости, можно считать закрытым.

Постараемся осознать, что случилось с большинством из нас в течении беседы о месса ди воче — приёме бельканто, предполагающем медленный подъём голоса от pianissimo до fortissimo и медленный возврат обратно. Случилось следующее: предмет моего личного (действительно, всё-таки случайного) интереса каким-то образом превратился в предмет публичного (по крайней мере, читательского) интереса. Допускаю кроме того, что у читателей появилось необычное желание услышать всё-таки, как звучит эта пресловутая месса ди воче в опытном выполнении.

По большому счету же говоря, на отечественных глазах чужое для нас понятие было риторически (инвенционалъно) калибровано, другими словами представлено серией последовательных ступеней:

В этом и состояла одна из основных рекомендаций инвенции: она касалась того, как личный интерес возможно сопряжён с интересом публичным: необходимый говорящему предмет градуируется по вертикали так, дабы появляться в поле зрения говорящего, по окончании чего искомая ступень градации (дешёвая пониманию слушателей) переносится по горизонтали в конкретную — данную речевую обстановку, с учётом присутствующих (подробнее о технике этого переноса см. следующий параграф).

Практически проделанная нами процедура прекрасно известна, к примеру, каждому опытному журналисту, командированному на большом растоянии от Москвы с целью написания материала хоть и о том же многозабойном бурении. Журналист осознаёт, что многозабойное бурение не является предметом публичного интереса и что его, журналиста, задача — сделать так, дабы многозабойное бурение появлялось-таки предметом публичного интереса.

Путь к этому только один: отыскать ступень, на которой в сознании читателей имело возможность бы размешаться многозабойное бурение [21].

Наряду с этим журналист знает, что ступень такую неизменно возможно отыскать и что успех материала будет зависеть от того, как верно эта ступень выяснена. Так как следующая за процессом градации моментальная процедура переброса надлежащей ступени в читательское сознание также, очевидно, возможно успешной и неудачной.

Отысканный журналистом уровень градации, к примеру, время от времени не редкость недостаточным либо, напротив, через чур высоким. В первом случае читатели не примут предмета по обстоятельству его чрезмерной конкретности (поболтаем о бельканто), во втором — по обстоятельству его чрезмерной абстрактности (поболтаем о возможностях человека). Дабы не попасть ни в одну из этих ловушек, инвенция предполагает обращение к таксономическим схемам.

Таксономия

Итак, выбор фрагмента действительности, о котором обязана идти обращение в сообщении, в первую очередь определяется совместным интересом к данному фрагменту говорящего и слушателей. В случае если феномена совместного интереса не обнаруживается, начинают действовать правила преобразования личного интереса говорящего в интерес публичный. Рассмотренный нами пример с месса ди воче имеется пример, в то время, когда все нужные сведения о соответствующем фрагменте действительности находятся в руках говорящего.

Но, очевидно, столь совершенной обстановка не редкость далеко не всегда. Потому что, желаем мы этого либо не желаем, осуществить инвенционально корректную градацию возможно только в том случае, если личный интерес говорящего подкреплён хорошей его подготовкой в соответствующей области знаний.

К сожалению, сведения, которыми мы располагаем кроме того по поводу самых простых окружающих нас предметов, довольно часто вовсе не достаточны, дабы делать выводы об этих предметах. Обстоятельство в том, что со времён античности говорящие заметно потеряли свойстве к таксономии (греч. taxis — построение, порядок и nomos — закон) — учению о правилах и принципах классификации объектов. Сейчас таксономия со всей очевидностью в собственности науке, но не в собственности говорящим.

Кардинальным понятием таксономии являлась классификация (время от времени само слово таксономия метонимически [22] определяется как классификация). В случае если брать слово таксономия в современном его понимании, то таксономия определяется как классификация, которая отражает иерархию (взаимозависимость и взаимосвязь) объектов. Договоримся различать таксономию (учение о классификации), с одной стороны, и саму классификацию — с другой.

Кстати, и слово классификация неоднозначно: оно свидетельствует и процесс классифицирования, и итог этого процесса — конкретную классификацию. Вместо слова классификация во втором его смысле (конкретная классификация, список, каталог) мы в будущем время от времени будем использовать словосочетание таксономичесая схема.

Что касается составления классификаций, либо таксономических схем, то человечество отнюдь не изначально было очень сильно в данной процедуре. Требуется высокая степень изученности настоящей действительности, дабы реальность эту представить систематически, другими словами как единство классов, подклассов, групп и т.д. (не просто так теория видов Дарвина либо совокупность химических элементов Менделеева сущность завоевания уже позднего времени).

Время сохранило для нас первые попытки древних классификаций (очень и очень беззащитных!), предпринимавшихся в дориторическую эру [23].

В одной из новелл Х.-Л. Борхеса (Аналитический язык Джона Уилкинса), где именно и обсуждаются неприятности классификаций различных времён, возможно отыскать ссылку на одну из древнекитайских таксономии, которая сравнивается с таксономией храбреца новеллы. Неясные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую врач Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии называющиеся Небесная империя благодетельных знаний. На её древних страницах написано, что животные делятся на:

а) принадлежащих Императору,

б) набальзамированных,

в) прирученных,

г) сосунков,

д) сирен,

е) сказочных,

ж) отдельных псов,

з) включённых в эту классификацию,

и) бегающих как сумасшедшие,

к) бесчисленных,

л) нарисованных узкой кистью на верблюжьей шерсти,

м) других,

н) разбивших цветочную вазу,

о) похожих с далека на мух.

Эта забавная древнекитайская классификация (о том, до какой степени она виртуальна и виртуальна ли по большому счету, известно лишь самому Х.Л. Борхесу) нарушает фактически все правила таксономии и возможные принципы и является замечательным негативным примером прошлых представлений о мире в Поднебесной Империи. Но, в случае если и дальше верить Х.Л. Борхесу, представления о мире и потом не стали более упорядоченными:

«В Брюссельском библиографическом университете кроме этого царит хаос; мир в том месте поделён на 1000 отделов, из которых:

262-й содержит сведения, относящиеся к папе,

282-й — относящиеся к Римской католической церкви,

263-й — к празднику Тела Господня,

268-й — к воскресным школам,

298-й — к мормонству,

294-й — к брахманизму, буддизму, даосизму и синтоизму».

Не чураются в том месте и смешанных отделов, к примеру, 179-Й: Ожесточённое обращение с животными. Защита животных. самоубийство и Дуэль с позиций морали. различные недостатки и Пороки. Добродетели и разные преимущества.

Эти блистательные примеры показывают нам, до какой степени таинственными смогут быть представления об упорядочивающих мир правилах. Кстати, возможно отыскать в памяти и кортасаровских храбрецов, наслаждающихся отысканным ими манускриптом, в котором мир дифференцирован на отделы по показателю цвета: красное, тёмное, белое… (с очень причудливыми рубриками типа тёмные минералы и животные с тёмной шерстью). Для всего же, чему не нашлось цветового определения, употребляется слово пампское (очевидно, с предъявлением пампских минералов и животных с пампской шерстью).

Но в случае если читатель считает, что подобного рода классификации ушли в область далёкого прошлого, то это громадное заблуждение. Вот только один пример современной классификации: фрагмент оглавления, заимствованный из новейшей книги о культуре речи. Не требуется обосновывать, что оглавление как жанр и имеется классификация, которая обязана отразить список вопросов, затронутых в главах, параграфах и т.д.

Пример выгладит так:

§ 4. Поведение полемистов
— Не оспаривай дурака
— Имеется ли свидетели спора
— Личные изюминки участников спора
Ирония Сократа
Национальные и культурные традиции

Остаётся только предпологать, что имело возможность бы объединить список этих вопросов в отечественном сознании, не будь авторами предусмотрительно указано название параграфа: к заглавию этому, по крайней мере, такие вопросы, как Имеется ли свидетели спора, Личные изюминки участников спора и Ирония Сократа, явного отношения не имеют. Что касается последнего вопроса, то и его формулировка имела возможность бы — на таком фоне — звучать в противном случае.

Другими словами, прогресс современников в области таксономии не так очевиден, как того хотелось бы. Из личного опыта каждому из нас как мы знаем, что классифицировать а также что бы то ни было, имеется задача не из лёгких. В первую очередь, вследствие того что классификации предполагают вправду чёткие представления о том, какова структура показателей интересующего нас объекта (главные показатели, второстепенные показатели, случайные показатели и т.д.), с одной стороны, в какие конкретно более большие классы этот объект включается и какие конкретно подклассы он включает в себя, иначе.

Иными словами, таксономия требует установления рангов — они так и именуются таксономические ранги и практически являются процедурой верной градации, другими словами последовательное включение класса в класс.

Любой класс имеется таксон, другими словами элемент таксономии, для которого характерна собственная степень обобщённости. Таксоны выделяются, так, на основании единого принципа классификации (для того чтобы единого принципа классификации не просматривается, к примеру, в приведённом выше фрагменте из древнекитайской энциклопедии: в этом фрагменте множество самых разнообразных оснований для множества самых разнообразных классификаций).

Вот из-за чего совершенная таксономическая схема (классификация) — это одномерная схема, другими словами схема, строящаяся около одного классификационного критерия. Существуют, но, и многомерные таксономические схемы, учитывающие сходу группу показателей при классификации объектов. Такие схемы приближаются к топосам (о топосах см. следующий параграф).

В науке различаются так именуемые естественные и неестественные таксономические схемы. Различие между ними заложено уже в их определениях: любая естественная таксономическая схема включает в себя личные показатели классифицируемых объектов, любая неестественная — предполагает вводимый извне принцип классификации.

К примеру, конечно классифицировать человека по линии живых организмов (как, по утверждению многих, высшую ступень их развития) и противоестественно, искусственно — по линии социальной значимости (глава — подчинённый и проч.): во втором случае принцип классификации вводится извне, другими словами не заложен в человеке изначально. Иными словами, высшими живыми организмами рождаются, тогда как главами становятся (либо не становятся!).

Примечательно, что классификации, базирующиеся на естественных показателях, являются, в большинстве случаев, единственно вероятную группировку объектов, другими словами кошка, к примеру, встроенная в естественную классификацию животных, ни при каких обстоятельствах не попадёт в группу пресмыкающихся.

Казалось бы, строить классификации на базе естественных показателей (довольно часто лежащих на поверхности, видимых либо, по крайней мере, очевидных!) легко наслаждение — в отличие, к примеру, от неестественных таксономических схем, предполагающих предварительные раздумья о том, по какому бы показателю классифицировать различные виды домашних тапочек. Но на практике развернуть кроме того естественную таксономическую схему нам значительно чаще удается только с трудом.

Дело в том, что соответствующими навыками мы не располагаем, причём кроме того в тех случаях, в то время, когда мы знаем (либо нам думается, что мы знаем) то, о чём идет обращение. Стоит лишь представить себе, большое количество ли, к примеру, вправду значительных показателей привычных нам предметов в каждом конкретном случае мы способны назвать, как делается очевидным: требуя точности во всём, что касается таксономии (практически — досконального знания предмета на протяжении и поперёк!), инвенция отнюдь не преувеличивает её роли.

Долгая работа в студенческой аудитории давала мне возможность всегда проводить опыты в данной области. К примеру, я предлагал аудитории назвать значительные показатели того либо иного предмета (в широком смысле) и частенько приобретал очень забавные ответы.

Вопрос: Каковы главные показатели кошки?

Синтезированный ответ (составленный из многих единичных): кошка — домашнее (бывают дикие) животное с шерстью (цвет возможно различный), с хвостом, на четырёх мягких лапках, которое мяукает, мурлычет, привыкает к дому, а не к людям, видит ночью, обожает молоко, опасается воды.

Любопытно, что из вправду значительных показателей назван в этом синтезированном ответе только один — животное. Остальные показатели несущественны, другими словами не характеризуют кошку как предмет. Энциклопедические словари, к примеру (в частности словари призваны дать исчерпывающую чёрта предмета, базирующуюся на значительных его показателях), характеризуют кошку как хищное (1) млекопитающее (2) животное (3) семейства кошачьих (4), этим довольно часто и ограничиваясь, другими словами именуя в целом четыре вправду значительных показателя. Время от времени к этим показателям добавляются такие, как: с круглой головой (5), эластичным телом (6) и когтями, производимыми при ходьбе (7).

В этом случае перед нами вариант таксономии кошки, другими словами, практически, место кошки в предметном мире. Но как именно в принципе обучиться выявлять место того либо иного предмета в предметном мире и определять вправду свойственные ему показатели?

Таксономический метод познания именно и предполагал ответ на эти вопросы. Он был одним из которых рекомендуют способов осуществления процесса инвенции и обеспечивал, что говорящему удастся осознать, в составе каких ‘предметов искать интересующий его ‘предмет. Базировался данный метод познания на серии тех же самых ступеней градации, с которыми мы уже поэкспериментировали, разбираясь с месса да воче.

Ясно, что чтобы выбрать ступень, которую легко перенести на актуальную речевую обстановку, в распоряжений говорящего должна быть таксономическая схема, показывающая место предмета в составе вторых предметов, и демонстрирующая структуру предмета как комплект значительных и второстепенных показателей. Таксономическая схема может смотреться, к примеру, так:

При всей собственной внешней сложности ‘прочитывается эта таксономическая схема достаточно легко, в случае если, к примеру, представить средний последовательность в следующем виде:

Перед нами так называемая экстенсиональная (лат. extensio — расширение), либо родовидовая черта [24] предмета по имени Мария-Антуанетта. Ясно наряду с этим, что Мария-Антуанетта последовательно включается во все стоящие над ней классы:

в породу (будучи сиамской),

в род (будучи кошкой)

и в верховный род (будучи животным).

Но ясно кроме этого, что сама по себе Мария-Антуанетта не включает в себя всех показателей стоящих над ней классов, другими словами: будучи сиамской(порода), не есть одновременно и сибирской: будучи кошкой(род), не есть одновременно и курицей, будучи животным (верховный род), не есть одновременно и незабудкой.

Итак, Мария-Антуанетта в полной мере возможно охарактеризована как часть мирозданья по отношению к вторым частям мирозданья при помощи вписывания её (как несложного элемента) в сложное целое, другими словами экстенсионально. Но та же Мария-Ангуанетта возможно охарактеризована и интенсионально (лат. intensio — усиление), другими словами как сложное целое. В этом отношении Мария-Антуанетта владеет: личными показателями (к примеру, капризна!), видовыми показателями сиамской породы (к примеру, гладкошерстна!), родовыми показателями кошки (к примеру, круглоголова!) и показателями высшего рода животных (к примеру, питается готовыми органическими соединениями, а не синтезирует питательные вещества из неорганических соединений!).

Увидим, что как класс Мария-Антуанетта владеет большим числом показателей, не смотря на то, что другие классы всеми показателями Марии-Антуанетгы не владеют. К примеру, отнюдь не все животные являются кошками, сиамскими кошками, капризными сиамскими кошками.

Из всего этого направляться превосходная таксономическая закономерность, не зная которой удачно осуществить процесс инвенции нереально. Закономерность эта пребывает в следующем: чем шире берётся предмет, тем уже его содержание и тем тяжелее сделать его предметом публичного интереса. Исходя из этого, в случае если о Марии-Антуанетте как индивидууме возможно поведать большое количество забавного, то о Марии-Антуанетте как о представителе породы сиамских кошек — чуть меньше, как о представителе кошек — еще меньше, а как о животном — уже практически ничего.

Вот из-за чего, последовательно осуществляя в собственном сознании градацию по поводу того либо иного предмета в отыскивании той ступени, на которой предмет попадает в сознание слушателей, мы неизменно должны не забывать о том, что попасть в сознание слушателей отнюдь не свидетельствует попасть в поле публичного интереса.

Собеседникам скучны беседы на неспециализированные темы, им занимательны частности. Но снова же не всякие ‘частности: легко представить себе, что мне чуть ли удастся отыскать множество заинтересованных принимать участие в беседе на тему Как капризна моя Мария-Антуанетта!.

Значит, инвенция не рекомендует предлагать слушателям, с одной стороны, чрезмерно узких понятий (Мария-Антуанетта, многозабойное бурение, месса ди воче), с другой — понятий через чур широких (все кошки животные). Первый случай как бы предполагал модель: простите, ничего не ясно, второй — модель: благодарю, всё и без того ясно. Непродуктивность обеих в полной мере очевидна.

Значит, необходимо держаться золотой середины? Увы, вопрос, при внимательном рассмотрении, так легко однако не решается. Постараемся сопоставить понятия, касающиеся, к примеру, месса ди воче.

Понятие месса ди воче предельно конкретное предельно узкое владеющее максимумом показателей Понятие возможности человека предельно абстрактное предельно широкое владеющее минимумом показателей

Каким же образом получается, что путь от понятия возможности человека к публичному интересу прямой, а от понятия месса ди воче обходной?

Ответ, что давала инвенция, звучал так.

Понятие «месса ди воче» лежит за пределами обыденного тезауруса (словаря) носителя языка, понятие «возможности человека» — в пределах обыденного тезауруса носителя языка. Каждые операции, каковые производятся с понятиями в расчёте на слушателя, должны происходить в пределах его тезауруса. Значит, какими бы конкретными (узкими, увлекательными) ни были понятия, находящиеся за пределами тезауруса слушателя, доступ к ним для говорящего закрыт, другими словами пользоваться ими ему не нужно.

Исходить ему будет необходимо лишь и только из количества тезауруса слушателя, пробуя отыскать какие-либо необходимые для себя опоры в составе этого тезауруса. Кроме того прямая задача пополнения тезауруса слушателя новым понятием решается таким же образом, другими словами не «вбрасыванием» понятия извне, но поиском коррелятов в составе того же тезауруса, каковые имели возможность бы сделать соответствующий запрос. В случае если обстановка такова, что:

1) неспециализированное понятие возможности человека, уже находящееся в составе тезауруса слушателей, есть для них через чур абстрактным, дабы позвать их живой интерес;

2) осуществить процесс конкретизации этого неспециализированного понятия возможно только в направлении месса ди воче (при помощи повторной градации, лишь в обратную сторону) — акция, с позиций инвенции, бесперспективная;

то направляться отыскать метод конкретизировать неспециализированное понятие возможности человека как-то в противном случае.

Наряду с этим ясно, что такое широкое понятие возможно затевать конкретизировать фактически в любом направлении, потому что возможности человека бессчётны и многообразны. Так, возможно предложить конкретизацию в направлении свойство человека к телекинезу либо свойство человека обходиться без пищи и воды, свойство человека к труду… Но все эти направления конкретизации нам фактически не необходимы: они лишь уводят нас в сторону от месса ди воче, путь к которой через свойство человека к телекинезу будет выполнить ещё сложнее!

Рассказ о радостной Москве отзывы, Театр-студия Табакова 12.01.2014


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: