Мужское и женское сознание

Перед тем как приступить к рассмотрению главного различия психологической судьбе полов, потому, что содержание ее воображают явления внешнего и внутреннего мира, нужно предпринять узнаваемые психотерапевтические изыскания и установить кое-какие понятия. В виду того что принципы и взгляды господствующей психологии развились без всякого отношения к нашей особой теме, то необходимо было бы удивляться, если бы ее теории возможно было бы применить без предстоящих рассуждений к нашей области. К тому же в наши дни не существует одной психологии, имеется большое количество психологий. Присоединение к какой?нибудь определенной школе для изучения, лишь на основании ее научных положений, всей избранной нами темы, было бы в основном произволом, чем принятый мною способ, что, присоединяясь ко всем современным итогам, пытается обосновать явления, потому, что это нужно, в полной мере самостоятельно.

Рвение к объединенному рассмотрению всей душевной жизни, сведение ее к одному определенному главному процессу проявилось в эмпирической психологии в первую очередь в отношении, принятом отдельными исследователями, между ощущениями, и эмоциями. Гербарт выводил эмоции из представлений. Горвич, наоборот, предполагал, что ощущения развиваются из эмоций. Современные выдающиеся психологи указали на полную безнадежность таких попыток. А все же в базе их лежит истина.

Дабы отыскать ее, не нужно упускать одного, по?видимому, в полной мере ясного отличия, совсем обойденного каким?то необычным образом современной психологией. Первое явление какого именно?нибудь ощущения, мысли, эмоции направляться отличать от их повторений, при которых возможно уже проследить процесс запоминания. Для многих неприятностей это различие имеет, как думается, ответственное значение, не смотря на то, что оно и не соблюдается современной психологией.

Всякому отчетливому, ясному, пластическому ощущению совершенно верно так же, как каждой быстро разграниченной мысли, перед тем как она в первый раз будет выражена в словах, предшествует, действительно, очень маленькая стадия неясности. Совершенно верно так же всякой еще необыкновенной ассоциации предшествует более либо менее краткий момент времени, в то время, когда намечается лишь неизвестное чувство, направленное к предмету ассоциации, неспециализированное предчувствие ассоциации, чувство принадлежности ее к чему то второму. Родственные явления, возможно, в особенности занимали Лейбница. Они?то и позволили (хуже либо лучше обрисованные) к составлению упомянутых теорий Герберта и Горвица.

Так как в качестве главных форм чувствований разглядывают в большинстве случаев только неудовольствие и удовольствие, а вместе с Вундтом еще напряжение и освобождение, возбуждение и успокоение, то деление психологических феноменов на чувства и ощущения для явлений, предшествующих стадии ясности, как это будет скоро детально указано, через чур узко, а потому и неприменимо для их описания. Исходя из этого я желаю для резкого разграничения воспользоваться тут, как возможно самой неспециализированной классификацией. Это классификация Авенариуса на «характеры» и «элементы» («темперамент «тут не имеет ничего общего с объектом характерологии).

Распространению собственных теорий Авенариус помешал не одной лишь, как мы знаем, совсем новой терминологией (она содержит в себе множество плюсов, а для известных явлений, в первый раз им увиденных и названных, она чуть ли заменима), больше всего мешает принятию некоторых его выводов, его несчастное рвение вывести психологию из физиологической совокупности мозга, в то время как сам он постиг ее лишь на основании психотерапевтических факторов внутреннего опыта (при помощи чисто внешнего присоединения неспециализированных биологических положений о равновесии между работой и питанием). Вторая психотерапевтическая часть его «критики чистого опыта» послужила ему самому базисом для постройки догадок первой физиологической части. В изложении это взаимоотношение обеих частей перевернулось, и первая часть напоминает читателю скорее описание путешествия по Атлантиде. В виду данной трудности, я кратко поясню на данный момент суть указанного деления Авенариуса, появлявшегося очень пригодным для моих целей.

«Элементом» Авенариус именует то, что в школьной психологии именуется «ощущением» (как при «восприятии», так и при «воспроизведении» (репродукции), у Шопенгауэра оно именуется «понятием», а у британцев либо «impression», либо «idea», а в обыденной жизни оно именуется: «вещью, предметом», причем совсем безразлично, (у Авенариуса) происходит ли наряду с этим внешнее раздражение органов эмоции, либо нет, что очень принципиально важно и ново. Наряду с этим, как для его, так и для отечественных целей, представляется совсем посторонним вопрос, где фактически необходимо остановиться в так именуемом анализе: замечать ли, как «чувство», либо лишь как один лист, отдельный стебель, либо же (на чем особенно останавливаются) лишь краску, величину, твердость, запах, температуру вычислять вправду «несложными». Так как возможно было бы на этом пути пойти еще дальше и сказать, что зелень страницы воображает уже комплекс, итог его качества, интенсивности, яркости, протяжения и насыщенности, и что лишь эти последние необходимо вычислять элементами. Что-то подобное происходит и с атомами: уже раньше они должны были уступить место «амерам», а сейчас «электронам». Итак, в случае если «зеленый», «светло синий», «холодный», «теплый» «жёсткий», «мягкий» «сладкий», «кислый» являются элементами, то характером по Авенариусу будет всякого рода «окраска», «тон чувствования», с которым эти элементы выступают. И не только «приятный», «красивый», «благодетельный» и их противоположности признал Авенариус психологически принадлежащими ко мне же, но и такие понятия, как «необычный», «надежный», «ужасный», «постоянный»,»другой» «верный», «узнаваемый», «настоящий»,»вызывающий большие сомнения» и т. д. и т. д. Все, что я, к примеру, предполагал, во что верю, знаю, образовывает элемент, в противном случае что я лишь предполагал, но не верю, не знаю психологически (не логически) —есть «характером», в котором заключен «элемент».

Но в душевной судьбе имеется стадия, в которой такое неспециализированное деление психологических феноменов не только не верно, но и преждевременно. Как раз, все «элементы» являются в начале, как бы на расплывчатом фоне, как «rudis indigestaque moles», в то время как в то же самое время черта (примерно, значит, чувственная окраска) обхватывает все целое. Это подобно процессу, являющемуся перед нами, в то время, когда мы приближаемся с далека к какому?нибудь предмету, кусту либо куче дров: начальное чувство, тот первый момент, в то время, когда мы еще не можем различить, какой это в сущности предмет, момент неуверенности и первой неясности. Вот это то как раз я и забуду обиду светло представить себе для понимания предстоящего изложения.

В это мгновение «характер» и «элементы» полностью неразличимы (неотделимы они неизменно, на основании в полной мере верно защищаемого Петцольдом метаморфозы изучений Авенариуса). В густой толпе людей я подмечаю, к примеру, лицо, черты которого в тот же час же исчезают у меня, благодаря без конца двигающимся весам народа. У меня нет ни мельчайшего представления о том, как выглядит это лицо. Я был бы не в состоянии обрисовать его либо дать не смотря на то, что его незначительные показатели. И все?таки оно привело меня в сильное возбуждение: я задаю вопросы с боязливым, жадным тревогой, где я видел это лицо раньше?

В случае если человек заметит «на мгновенье» женскую голову, и она произведет на него сильное чувственное чувство, то частенько он не имеет возможности растолковать себе, что фактически он видел. Не редкость кроме того, что он не в состоянии совершенно верно припомнить цвета ее волос. Нужным условием постоянно является то, дабы сетчатая оболочка, выражаясь в полной мере фотографически, была достаточно маленькое время, не продолжительнее известной части секунды, экспонирована.

В то время, когда приближаются с далека к какому?нибудь предмету, то различают первоначально только весьма неясные очертания, при чем испытывают достаточно сильные ощущения, каковые стушевываются по мере того, как приближаются к предмету и лучше принимают подробности. (Необходимо подметить, что тут не идет обращение о «эмоциях ожидания»). Пускай отыщут в памяти, к примеру, о первом впечатлении, взятом от вытянутой из швов людской клиновидной кости, либо впечатлении от некоторых картин и рисунков, замечаемых на полметра ближе либо дальше верного расстояния. Я вспоминаю чувство, произведенное на меня пассажами из одного бетховенского произведения для рояля, складывавшимися из 1/32?х, и вспоминаю чувство от страниц ученого изучения, заполненных целиком и полностью тройными интегралами, пока я еще не знал понятия и нот не имел об интегрировании. Это и имеется то, что просмотрели Авенариус и Петцольд: всякое обнаружение элементов сопровождается известным обособлением чёрта (чувственной окраски).

Кое-какие твердо установленные экспериментальной психологией факты возможно сопоставить с этими выводами самонаблюдения. Пускай попытаются в чёрной помещении мгновенно подействовать цветным световым раздражением на привыкший к темноте глаз, и наблюдатель возьмёт легко чувство света, не будучи в состоянии ближе выяснить цветового качества. Окажется чувство «чего?то», не имеющее более правильного определения, «чувство света по большому счету». Правильное указание цветового качества непросто сделать и при большей длительности раздражения (само собой разумеется, до известной величины).

Совершенно верно кроме этого всякому научному открытию, технологическому изобретению либо художественному созданию, предшествует родственная стадия темноты, подобно той, откуда Заратустра приводит к своему учению о вечном возвращении (Wiederkimft). «Поднимись глубокая идея из глубины моей! Я твой петух, твой предрассветный туман, заспавшийся червь: поднимись, поднимись! мой голос обязан тебя разбудить! „Целый данный процесс в собственном поступательном перемещении, от полной запутанности до сияющей ясности, подобен последовательности принимаемых нами пассивно картин, в то время, когда с какой?нибудь пластической группы либо рельефа снимают одно за вторым обвивавшие его мокрые покрывала. При открытии монумента зритель переживает что-то подобное. Совершенно верно кроме этого, в случае если я вспоминаю, к примеру, услышанную в один раз мелодию, процесс данный в точности повторяется, не смотря на то, что довольно часто так скоро, что его тяжело уловить, Каждой новой мысли предшествует такая, как я ее именую, стадия „предмыслия“, в то время, когда выплывают и рассыпаются фигуры , кажущиеся фантазмы и туманные образы, в то время, когда появляются „колеблющиеся формы“, окутанные мраком картины, таинственно манящие маски.конец и Начало всего этого хода мыслей, каковые я коротко именую процессом «просветления“, относятся между собой так как два впечатления, полученные весьма близоруким субъектом от находящегося далеко предмета, одно – в очках, второе – без очков.

И как в жизни отдельного индивидуума (что, возможно, погибнет прежде, чем закончит целый процесс), совершенно верно так же и в истории изучений «предчувствия» постоянно предшествуют ясному познанию. Это тот же процесс просветления, распределенный на целые поколения. Пускай отыщут в памяти, к примеру, о бесчисленных предвосхищениях у греков и в более новое время теории Ламарка и Дарвина, за каковые «предвозвестники» их чрезмерно восхваляются, о предшественниках Роберта Манера и Гельмгольца, о тех случаях, в то время, когда Леонардо и Гете да Винчи, правда, возможно, разносторонние люди, предвосхитили позднейший прогресс науки и т. д., и т. д. О таких как раз предварительных стадиях идет в большинстве случаев обращение, в то время, когда открывают, что та либо другая идея не нова, что ее возможно отыскать у того либо другого мыслителя, поэта и пр. Подобный же процесс развития отмечается так же при всех художественных стилях в музыке и живописи: от робкого прикосновения, осмотрительных колебаний до полной победы. Умственный прогресс человечества в науке основывается так супруга лучшем и познании и лучшем описании одних и тех же явлений. Это процесс просветления, распространенный на всю людскую историю. То что мы подмечаем нового, то в сравнении с этим процессом мало достойно внимания.

какое количество степеней выяснения и дифференцированности пройдет содержание известного представления, впредь до полной и отчетливой, не задернутой никаким туманом мысли, может замечать каждый, кто старается усвоить новый тяжёлый предмет, к примеру, теорию эллиптических функций. Как много степеней понимания необходимо пройти (особенно в механике и математике), до тех пор пока все не предстанет в полном порядке, в идеальной совокупности, ненарушенной и стройной гармонии частей к целому! Эти степени соответствуют отдельным этапам на пути просветления.

Процесс просветления может протекать кроме этого и в обратном порядке: от полной ясности до полной неопределенности. Это обратное перемещение – ничто иное, как процесс забывания. В большинстве случаев он растягивается на достаточно большое время, и только случайно возможно подметить отдельные точки на его пути. Кроме того замечательно сооруженные улицы в тот же час разрушаются, если не заботятся о их «восстановлении», и подобно тому, как из юношеского «предмыслия» начинается интенсивная блещущая «идея», так и от нее происходит переход к старческому «послемыслию»; как кинутая лесная дорога зарастает справа и слева кустарником и травой, так стирается с каждым днем и ясный отпечаток мысли о каком?нибудь явлении, уже не служащим для нас предметом мышления. Один из моих друзей открыл из этого и обосновал самонаблюдением следующее практическое правило: кто желает что?нибудь изучить, будь то музыкальный отрывок либо отдел из истории философии тот не должен посвящать себя усвоению данной работы без перерывов. Ему необходимо будет повторять отдельные части данного материала по паре раз. Вопрос в том, насколько велики должны быть перерывы для более целесообразного усвоения? Выяснилось – и это должно иметь неспециализированное значение, что повторение направляться возобновить, в то время, когда не совсем еще иссяк интерес к работе, в то время, когда наполовину обладают еще своим сознательным мышлением. А в то время, когда предмет уже достаточно провалился сквозь землю из памяти, так что он не интересует нас, не возбуждает ни любопытства, ни любознательности, тогда результаты первого усвоения стираются, и вторичное изучение их не усиливает: тут приходится сделать снова большую часть работы просветления.

Очень быть может, что в смысле учения Зигмунда Экснера о «проникновении», в полной мере соответствущему очень популярному взору о совсем параллельном этому процессу просветления, направляться принять, что нервные сосуды должны быть чувствительны в собственных фибрах, в случае если дело коснется раздражения при помощи аффекта (безразлично от того, будет ли последний существовать долю либо довольно часто повторяться). Очень ясно да и то, что при заболевания итог этого «проникновения» будет совсем обратным. На этом?то основании морфологические элементы строения, случившиеся благодаря сказанному выше, атрофируются в отдельных клетках из?за недостаточного их применения. Авенариус в собственной теории принимает для объяснения всех этих родственных явлений различия между «расчленением» и «отделкой» в процессах мозга (в свободных уклонениях от совокупности С). Той же теорией разъясняются весьма легко и дословно свойства влияния зависимого (психологического) последовательности явлений на свободный (физический), т.е. его свойство оказывать влияние на вопрос психофизического сопоставления. Исходя из этого и выражения «отделанный» и «расчлененный» употребляются для описания степени отличия отдельных психологических данных, в которых они и употребляются для данной цели. Нужно проследить процесс «просветления» во всем его течении чтобы изучить внутреннее содержание и объём нового понятия. Но для серьёзна только начальная стадия, исходный пункт «просветления». В том внутреннем содержании, через которое проходит процесс просветления, т.е., так сообщить, в первоначальный момент его проявления, еще не ощущается отличие, по Авенариусу «элемента» от «характера».

Но каждый, принимающий подобное деление для всех явлений развивающейся психики, в обязательном порядке обязан ввести новое наименование для выражения внутреннего содержаний той стадии, где такая двойственность еще не различается. И вот мы, не считаясь со всеми требованиями, выходящими из рамок данной работы, предлагаем тут слово «генида» для выражения физических данных в первобытно?детском состоянии (от греч. слова hen, поскольку чувство и восприятие не разрешают почувствовать в себе двойственности, в виде двух аналитических моментов абстракции).

Нужно разглядывать безотносительную гениду в качестве ограничивающего понятия. Само собой разумеется, наряду с этим нереально совершенно верно и скоро решить, сколько раз настоящие психологические переживания достигают в взрослом человеке степени индифферентности. Но, теория сама по себе и не касается этого. По большому счету возможно назвать именем «гениды» то очень разное у разных людей, что происходит при беседе. Само собой разумеется, тут имеется в виду что-то совсем определенное. К примеру, в случае если кто?нибудь подмечает что?или и это «что?или» испарилось так, что его нереально вернуть. Но позднее что-то из потерянного возможно восстановлено на основании ассоциации идей. И вот из этого возобновленного, как оказывается, возможно выяснить, что воображала из потерянного то, чего раньше никак не получалось уловить. Разумеется мы тогда возьмём понятие, имеющее то же самое содержание, но лишь в второй форме, на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится в течение всей личной жизни по этому направлению, но и должно быть сызнова испытано для каждого внутреннего содержания.

Предполагаю, что кто?или внезапно потребует более правильного описания того, что я фактически осознаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Это было бы полнейшим вздором. В самом понятии гениды содержится представление о том, что она представляет собой туманную единицу, которую нереально обрисовать правильнее. Но, в случае если наряду с этим без сомнений, что позднее направляться полное отождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то столь же без сомнений, что сама генида еще не в полной мере сходится с ним, чем?то от нее отличается, – меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и в основном отсутствием «фиксационной точки» в «зрительном поле».

Нереально кроме этого разглядывать и обрисовывать отдельные гениды возможно лишь только знать об их существовании. Остается принять принципиально, что в гениде существуют такие же мысли и жизнь, как в характерах и элементах: любая генида наряду с этим является индивидуум и совсем разна одна от второй.

Согласно данным, каковые будут приведены позднее, возможно заключить, что переживания раннего детства (это возможно принять для первых 14 месяцев судьбы каждого человека) – сущность гениды, если не принимать таковые в их безотносительном значении. По крайней мере психологические события раннего детства ни при каких обстоятельствах не отходят на большом растоянии от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней судьбе уже переросло эту ступень. От ко мне видно, что в состоянии гениды проходит форма сознательной судьбе низших организмов и, возможно, весьма многих животных и растений. У взрослого человека происходит уже предстоящее развитие из гениды, благодаря в полной мере отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, если оно воображает для него ни при каких обстоятельствах недостижимый идеал. У безотносительной гениды язык еще не организован, потому что расчленение речи вытекает из расчленения мысли, но и на самой высокой из дешёвых человеку ступеней интеллекта остается большое количество неясного, а потому и невыразимого.

По большому счету вся теория гениды оказывает помощь сгладить борьбу между чувством и впечатлением в их споре о старшинстве и попытаться поставить на место понятий «характер» и «элемент», выхваченных из теории просветления, описание самого содержания данной теории, опираясь наряду с этим на тот главный факт наблюдения, что лишь с выделением «элементов» последние становятся хорошими от «характеров».

Сейчас ясно, из-за чего человек ночью более, чем днем, склонен к «сентиментальностям» и «настроениям» – потому что ночью все вещи лишены тех резких очертаний, какие конкретно они имеют днем.

В каком же направлении необходимо вести все это изучение с психологией полов? Повторяем, что мы тут находим отличие между М и Ж в отношении разных стадий просветления, поскольку, открыто говоря, отечественное пространное произведение и клонится к аналогичной цели. Но в чем же содержится эта отличие?

Необходимо ответить на это следующим образом: мужчина владеет однообразным с дамой психологическим содержанием, но лишь в более расчлененной форме. В том месте, где дама более либо менее мыслит генидами, она имеет ясные, отчетливые представления, к каким присоединяются светло выраженные и неизменно отдельные от, вещей эмоции. У Ж мысли и эмоции бывают однообразны. У М они раз– персональны. В то время, когда у Ж переживания находятся еще в состоянии гениды, то y М в далеком прошлом уже наступило просветление. (Само собой разумеется, тут нельзя думать ни об полных генидах у дамы, ни об полном просветлении у мужчины), Вот из-за чего дама сентиментальна, и вот из-за чего ее возможно лишь прикоснуться, но не потрясти.

Лучшая отделка психологических данных у мужчины соответствует кроме этого большей строгости в его строении тела и в чертах его лица. Совсем обратно этому, малая отделка психологических данных у дамы соответствует нежности, неясности и округленности в физиономии и женской фигуре. Говоря потом, с этим понятием в полной мере согласуются выводы из измерения разных степеней чувствительности полов, каковые, вопреки ходячему точке зрения, продемонстрировали, что чувствительность мужчины уже, даже в том случае, если брать наряду с этим средние числа. Эта отличие выкупает еще в более широких размерах при правильном наблюдении над типами. Единственным тут исключением есть чувство осязания. Осязательная чувствительность дамы по большому счету уже, чем у мужчин греч. слова hen, поскольку чувство и восприятие не разрешают почувствовать в себе двойственности, в виде двух аналитических моментов абстракции).

Нужно разглядывать полную гениду в качестве ограничивающего понятия. Само собой разумеется, наряду с этим нереально совершенно верно и скоро решить, сколько раз настоящие психологические переживания достигают в взрослом человеке степени индифферентности. Но, теория сама по себе и не касается этого. По большому счету возможно назвать именем «гениды» то очень разное у разных людей, что происходит при беседе. Само собой разумеется, тут имеется в виду что-то совсем определенное. К примеру, в случае если кто?нибудь подмечает что?или и это «что?или» испарилось так, что его нереально вернуть. Но позднее что-то из потерянного возможно восстановлено на основании ассоциации идей. И вот из этого возобновленного, как выясняется, возможно выяснить, что воображала из потерянного то, чего раньше никак не получалось уловить. Разумеется мы тогда возьмём понятие, имеющее то же самое содержание, но лишь в второй форме, на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится в течение всей личной жизни по этому направлению, но и должно быть сызнова испытано для каждого внутреннего содержания.

Предполагаю, что кто?или внезапно потребует более правильного описания того, что я фактически осознаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Это было бы полнейшим вздором. В самом понятии гениды содержится представление о том, что она представляет собой туманную единицу, которую нереально обрисовать правильнее. Но, в случае если наряду с этим без сомнений, что позднее направляться полное отождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то столь же без сомнений, что сама генида еще не в полной мере сходится с ним, чем?то от нее отличается, – меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и в основном отсутствием «фиксационной точки» в «зрительном поле».

Нереально кроме этого разглядывать и обрисовывать отдельные гениды возможно лишь только знать об их существовании. Остается принять принципиально, что в гениде существуют такие же мысли и жизнь, как в характерах и элементах: любая генида наряду с этим является индивидуум и совсем разна одна от второй.

Согласно данным, каковые будут приведены позднее, возможно заключить, что переживания раннего детства (это возможно принять для первых 14 месяцев судьбы каждого человека) – сущность гениды, если не принимать таковые в их полном значении. По крайней мере психологические события раннего детства ни при каких обстоятельствах не отходят на большом растоянии от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней судьбе уже переросло эту ступень. От ко мне видно, что в состоянии гениды проходит форма сознательной судьбе низших организмов и, возможно, весьма многих животных и растений. У взрослого человека происходит уже предстоящее развитие из гениды, благодаря в полной мере отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, если оно воображает для него ни при каких обстоятельствах недостижимый идеал. У полной гениды язык еще не организован, потому что расчленение речи вытекает из расчленения мысли, но и на самой высокой из дешёвых человеку ступеней интеллекта остается большое количество неясного, а потому и невыразимого.

По большому счету вся теория гениды оказывает помощь сгладить борьбу между чувством и впечатлением в их споре о старшинстве и попытаться поставить на место понятий «характер» и «элемент», выхваченных из теории просветления, описание самого содержания данной теории, опираясь наряду с этим на тот главный факт наблюдения, что лишь с выделением «элементов» последние становятся хорошими от «характеров».

Сейчас ясно, из-за чего человек ночью более, чем днем, склонен к «сентиментальностям» и «настроениям» – потому что ночью все вещи лишены тех резких очертаний, какие конкретно они имеют днем.

В каком же направлении необходимо вести все это изучение с психологией полов? Повторяем, что мы тут находим отличие между М и Ж в отношении разных стадий просветления, поскольку, открыто говоря, отечественное пространное произведение и клонится к аналогичной цели. Но в чем же содержится эта отличие?

Необходимо ответить на это следующим образом:

Мужчина владеет однообразным с дамой психологическим содержанием, но лишь в более расчлененной форме. В том месте, где дама более либо менее мыслит кожный покров, она имеет ясные, отчетливые представления, к каким присоединяются светло выраженные и неизменно отдельные от,вещей эмоции. У Ж мысли и эмоции бывают однообразны. У М они разны. В то время, когда у Ж переживания находятся еще в состоянии гениды, то y М в далеком прошлом уже наступило просветление.

(Само собой разумеется, тут нельзя думать ни об полных генидах у дамы, ни об полном просветлении у мужчины), Вот из-за чего дама сентиментальна, и вот из-за чего ее возможно лишь прикоснуться, но не потрясти.

Лучшая отделка психологических данных у мужчины соответствует кроме этого большей строгости в его строении тела и в чертах его лица. Совсем обратно этому, малая отделка психологических данных у дамы соответствует нежности, неясности и округленности в физиономии и женской фигуре. Говоря потом, с этим понятием в полной мере согласуются выводы из измерения разных степеней чувствительности полов, каковые, вопреки ходячему точке зрения, продемонстрировали, что чувствительность мужчины уже, даже в том случае, если брать наряду с этим средние числа. Эта отличие выкупает еще в более широких размерах при правильном наблюдении над типами. Единственным тут исключением есть чувство осязания. Осязательная чувствительность дамы по большому счету уже, чем у мужчины. Факт данный достаточно занимателен, и требует правильного изложения, которое я сделаю позднее. Тут же только я увижу, что болевые ощущения мужчины несравненно выше, чем у дамы. Подобный факт имеет известное значение для физического изыскания над «болевым его» отличием и ощущением от «кожного».

не сильный чувствительность обязана, само собой разумеется, содействовать нахождению внутренней судьбе в состоянии стадии гениды. Само собой разумеется, наряду с этим нельзя рассматривать ничтожную степень ее прояснения за непременное следствие таковой стадии. Однако она находится с ним в весьма возможной связи. Правильным доказательством меньшей отделки представлений у дам есть громадная решительность в суждении у мужчин. Само собой разумеется, таковой факт нереально вывести из одной лишь недостаточной отчетливости женского мышления (быть может, что тут имеется и один неспециализированный, более глубочайший корень). Для нас без сомнений только то, что до тех пор пока мы пребываем еще вблизи стадии гениды, мы совершенно верно знаем лишь то, каких особенностей нет у данного предмета. Это мы определим значительно раньше, чем бываем в состоянии выяснить, какими особенностями он владеет на деле. То, что Мах именует «инстинктивным опытом», основывается, возможно, на том, что узнаваемые состояния сознания даются нам в форме гениды. Чем мы ближе к таковой стадии, тем более мы только кружимся около предмета, всегда поправляемся при каждой попытке его обрисовать и неизменно только повторяем: нет, не то слово! Само собой разумеется, этим?то и обусловливается нерешительность в суждении. Последнее лишь тогда получает прочность и определённость, в то время, когда процесс просветления уже окончен. Уже самое суждение само по себе предполагает известное удаление от стадии гениды. И это не редкость кроме того тогда, в то время, когда им высказывается лишь что-то аналитическое, не увеличивающее духовного содержания известного субъекта.

В том факте, что Ж постоянно ожидает от М прояснения собственных чёрных представлений, истолкования генид везде, где необходимо высказать новое суждение, а не повторять старое, в далеком прошлом готовое в виде несложной сентенции, находится подтверждение правильности взора, что генида имеется свойство Ж, а дифференцированное внутреннее содержание – свойство М. В этом и содержится главная противоположность полов. Выступающая в речи мужчины расчлененность его мысли в том месте, где у дамы нет ясного сознания, обыкновенно ожидается, желается ею, как третичный половой показатель и действует на нее как раз в таком смысле. На этом основании многие девушки говорят, что они с радостью бы вышли замуж за для того чтобы мужчину (либо по крайней мере имели возможность бы полюбить для того чтобы), что был бы умнее их. В случае если же мужчина с их словами и не может высказывать их хорошо, то таковой факт им не нравится а также их отталкивает в половом отношении. Совсем ясно, что дама чувствует в качестве показателя мужественности тот факт, что мужчина посильнее ее и в духовном отношении. Ж завлекает к себе только тот мужчина, мышление которого выше ее собственного. Этим она, сама того не сознавая, подает решающий голос против теории равноправия полов.

М живет сознательно, Ж бессознательно. Мы имеем сейчас полное право сказать так по поводу крайних типов. Ж приобретает собственный сознание от М. Половой функцией обычного мужчины по отношению к обычной даме, в качестве его совершенного дополнения, есть работа превращения бессознательного в сознательное.

Сейчас мы подошли к проблеме дара. На данный момент целый теоретический спор о дамах практически везде сводится к вопросу о том, кто имеет более духовных качеств: мужчины либо дамы. Обычная постановка вопроса не считается с типами. Тут же была изложена теория типов, и она не имеет возможности остаться без влияния на требуемый ответ. Нам сейчас остается разъяснить, в чем состоит связь между поставленным этой теорией и вопросом.

Глава IV.

Поле битвы семья. Драка в студии! Мужское / Женское


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: