На мне- оскудела любовь.

Возжаждем ли аленького цветочка? Но сперва условимся отличать беспокойство крови, сердечную склонность, жгучую симпатию, душевное размещение, тёплую привязанность — от священного небесного дара: неожиданно настигающего властного призыва к участию в божественной любви; без этого призыва, личным волевым упрочнением, нереально взойти на вершину, прославленную апостолом в 13-й главе Послания к коринфянам. После этого дадим себе отчет, согласны ли мы хотя бы хотеть того, о чем он говорит: долготерпеть, милосердствовать… не искать собственного… всё переносить? В противном случае говоря, готовы ли мы искать мученичества? Нет, не тело дать на сожжение, а, по определению мученичества митрополитом Антонием Сурож-ским: забыть о себе совсем, дабы не забывать о вторых? Ах, но до слез же себя жалко, и к тому же куда привычнее направлять ослепительный свет евангельских заповедей на вторых и ужасаться: кошмар, какие конкретно кругом эгоисты; тяжелее признать: да, сбылось, и сбылось н а мне — оскудела любовь! Так оскудела, что не достаточно и на самых родных.

— Видели бы вы меня, в случае если б не христианство! звенящим от злобы голосом объявляла Л. неверующим родителям. — Я вам ничего не должна! Я не просилась на свет! Я вас не выбирала!

Так как у нас каждая домашняя ссора мгновенно переходит за рамки домашнего скандала: к накопленным с детского сада недоумениям и обидам присовокупляются упреки экономические, исторические, политические — неисправимая смертельная трясина, в случае если искать опору в глубокой тьме собственного сердца, которому, как мы знаем, не прикажешь. Но вот Н. А. в один раз внезапно пришла в сознание:

— Получается, я не обожаю собственную мать… Ничего себе! Мать не обожаю! Ну и христианка! Господь желает, чтобы я обожала всех, чужих, каждого человека, а я, кимвал бря
цающий — мать обожать не могу!

На исповеди так и выговорила, без подробностей, не касаясь застарелого конфликта, не жалуясь на прямолинейный и властный темперамент матери, упорно держащейся коммунистических воззрений.

— Желаешь сообщить, не имеешь к ней любви, — без удивления уточнил духовник и дал Н. А. Правильце с поклонами: “Апостол пишет, у кого чего недостает, да требует у Всевышнего, дающего всем легко и без укоров”.

Н. А. выпросила, по ее выражению, паче всякого чаяния, не смотря на то, что, со стороны глядя, вряд ли кто позавидует: неожиданная заболевание матери (инсульт) сковала их тесней некуда; в параличной слабости мать как-то забыла об идейных разногласиях и не спускала восторженных глаз с единственного родного человека, а дочь трепетала от жалости и, вынося “утки”, жарко шептала:

— Господи, лишь бы она жила! Лишь бы жила!

Она жила еще четыре года; соборовалась и причащалась; сказать не имела возможности, но всегда встречала священника тёплыми слезами.

— Баня с пауками! — так честила начитанная Н. А. собственную душу. — Баня с пауками, закрытая тяжеленной металлической дверью, и ржавчиной заросшие засовы — ну никак самой не открыть. Заметить грех тяжелее, чем с ним бороться, и молиться о добродетели имеет суть уже вскарабкавшись на первую ступень, осудив, оплакав собственную нищету, собственный убожество, собственный преступное безчувствие. Но возможно несложнее: каменную холодность не недостатком вычислять, и вдобавок и в степень возвести, выдавая за выполнение заповеди: аще кто не возненавидит… и по большому счету неприятели человеку домашние его!

  • Сообщи, что не отпускаешь меня, — требует инокиня С. благочинную, — чего она ездит, надоела!
  • Ну ты уж… мать все-таки!
  • Хм! Она меня так дотянулась по судьбе, хватит! Я и замуж-то убежала, чтобы от нее смыться! И по большому счету монахам не положено с родителями, Пимен вон Великий мать прогонял.

В монастырях обитает много бездетных дам, каковые при внешней корректности, исполнительности а также ревности наглухо лишены — ох, не любви, где в том месте, — но кроме того какого-либо интереса к окружающим; посему они обходятся без распрей и при спокойном характере смогут ни при каких обстоятельствах не определить о собственном душевном недостатке. Благопристойная маска аскетической отрешенности скрывает равнодушие на грани аутизма ко всему, не считая собственной персоны. В это же время как раз монашество должно являть идеал материнского любовно-бережного отношения ко всякому существу, как Божьему созданию; недаром же к имени постриженной инокини независимо от возраста прибавляют слово “МАТЬ”. Современная молодежь имеет жёсткое понятие о собственных правах: в монастырь приходят молиться, а не “пахать”, не утирать сопли сиротам, не досматривать старая женщина, не заботиться за больными, — и бурно негодует, в случае если эти права нарушаются. В прошлые времена монашествующие не были столь щепетильны; умилительный эпизод вспоминает СИ. Фудель в книге “У стенку Церкви”: две ссыльные монахини приютили в собственной келье гулящую даму-побирушку; покинув вшей и беспорядок, та ушла, а по прошествии времени встретилась им на муниципальный площади: нищенка сидела на земле с новорожденным младенцем. И мать Смарагда, точно пожалев о чистоте и тишине кельи, все-таки, набравшись воздуха, решает:

— Дашка! Али мы не христиане! Так как нужно ее снова брать!

И забрали; очевидно, с ребенком.

История преследований знает много случаев, в то время, когда дамы, подобно евангельской вдове, умели побудить неправедных судей к милости и, хотя уменьшить участь страдальцев, пробирались за ними и в северный край, и в южный, селились поблизости, трудились до изнеможения, дабы подкормить, приодеть от мороза, утешить в одиночестве. Но, думается, еще многоценнее перед Всевышним подвиг тех из них, кто от избытка сердца, наполненного божественной любовью, имел возможность честно жалеть мучителей и незлобивостью собственной напоминать им о Христе, рождая Его образ в ожесточенных, обезбоженных душах.

  • Сынок! — обращалась м. П. и к чекисту, проводившему обыск, и к следователю, имевшему план умными вопросами заставить ее оговорить священника, и к конвоиру, которого она уговорила-таки передать батюшке пирожки. И солдатик данный не побоялся по окончании суда подойти к ней на виду у всех, дабы сообщить:
  • Мать, ну не убивайся ты так… возвратится, щас же не тридцать седьмой год.

Это было в конце семидесятых. А вот воспоминания несчастной оклеветанной А.А. Танеевой (Вырубовой), которая приводила к лютейшей ненависти победившей черни как приятель Царской Семьи: ночами в ее камеру в Трубецком равелине с самыми гнусными намерениями врывались пьяные воины; она падала на колени, защищаясь прижатой к груди иконой, и лишь плакала, в то время, когда ее оскорбляли и “именовали противными словами”. Имея опыт служения в больницах, Анна Александровна доподлинно знала, что “душа у русского воина чудная”, а тюремщиков вычисляла “громадными детьми, которых обучили нехорошим шалостям”. В конце заключения она рисовала их портреты; они говорили: “вот нас 35 человек товарищей, а вы отечественная 36-я”

Братский хор Почаевской Лавры — Покаяния отверзи ми двери


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: