Набросок основных рассуждений

Пол Фейерабенд

ПРОТИВ Способа

ОЧЕРК АНАРХИСТСКОЙ ТЕОРИИ ПОЗНАНИЯ

Против методологического принуждения
В кн.: Фейерабенд П. Избранные труды по методике науки. М., 1986. с.125-467
Feyerabend P.K. Against Method. Outline of an anarchistic theory of knowledge. London, 1975

главы снабжены сокращенными заглавиями, данными от редакции

Предисловие к германскому изданию
Аналитический указатель
Введение. анархизм и Наука

1. Все разрешено

Контриндукция

Пролиферация теорий и идей

Польза забытых идей

Столкновение теории с фактами

Естественные интерпретации у приверженцев Аристотеля

Введение Галилеем новых естественных интерпретаций

Роль догадок ad hoc

9. Новый чувственный опыт
Приложение 1
Приложение 2

Теоретическая необоснованность применения телескопа

Из-за чего Галилей одержал победу?

Неравномерное развитие разных частей науки

Универсальность способа Галилея

Размытость методологических разграничений

Наука versus рационализм

16. Анализ методики Лакатоса
Приложение 3
Приложение 4

17. Мысль несоизмеримости
Приложение 5

Наука — миф современности

Приложение: HАУКА В СВОБОДHОМ ОБЩЕСТВЕ

Примечания (210 Kb)
Библиография

АНАЛИТИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

Набросок главных рассуждений

[Введение] Наука представляет собой по сути анархистское предприятие: теоретический анархизм более добр и прогрессивен, чем его альтернативы, опирающиеся на порядок и закон.

[1] Это доказывается и анализом конкретных исторических событий, и абстрактным анализом отношения между действием и идеей. Единственным принципом, не мешающим прогрессу, есть принцип все разрешено.

В британском издании – anything goes, все сгодится, все сойдет, в германском – mach, was Du willst, делай, что желаешь; в аналитическом указателе и первой главе русского издания 1986 года это выражение переводилось как возможно все, а в 16 и 18 главе – как все разрешено. – прим. ред. html-версии (октябрь 2001 г.)

[2] К примеру, мы можем применять догадки, противоречащие прекрасно подтвержденным теориям либо обоснованным результатам экспериментов. Возможно развивать науку, действуя контриндуктивно.

[3] Условие совместимости (consistency), в соответствии с которому новые догадки логически должны быть согласованы с ранее признанными теориями, неразумно, потому, что оно сохраняет более ветхую, а не лучшую теорию. Догадки, противоречащие подтвержденным теориям, доставляют нам свидетельства, каковые не смогут быть взяты никаким вторым методом. Пролиферация теорий благотворна для науки, тогда как их единообразие ослабляет ее критическую силу. Помимо этого, единообразие подвергает опасности свободное развитие индивида.

[4] Не существует идеи, сколь бы устаревшей и абсурдной она ни была, которая не может улучшить отечественное познание. Вся история мышления конденсируется в науке и употребляется для улучшения каждой отдельной теории. Запрещено отвергать кроме того политического влияния, потому что оно возможно использовано чтобы преодолеть шовинизм науки, стремящейся сохранить status quo.

[5] Ни одна теория ни при каких обстоятельствах не согласуется со всеми известными в собственной области фактами, но не всегда следует осуждать ее за это. Факты формируются прошлой идеологией, и столкновение теории с фактами возможно первой попыткой и показателем прогресса найти правила, неявно содержащиеся в привычных понятиях наблюдения.

[6] Как пример таковой попытки я разглядываю довод башни, использованный аристотеликами для опровержения перемещения Почвы. Данный довод включает в себя естественные интерпретации – идеи, так тесно связанные с наблюдениями, что требуется особое упрочнение чтобы понять их существование и выяснить их содержание. Галилей выделяет естественные интерпретации, несовместимые с учением Коперника, и заменяет их вторыми интерпретациями.

[7] Новые естественные интерпретации образуют новый и высокоабстрактный язык наблюдения. Они вводятся и маскируются так, что подметить данное изменение очень тяжело (способ анамнесиса). Эти интерпретации включают в себя идею относительности всякого перемещения и закон круговой инерции.

[8] Начальные трудности, вызванные этим трансформацией, разрешаются при помощи догадок ad hoc, каковые в один момент делают и некую позитивную функцию: дают новым теориям нужную передышку и показывают направление предстоящих изучений.

[9] Наровне с естественными интерпретациями Галилей заменяет кроме этого восприятия, каковые, по-видимому, угрожали учению Коперника. Он согласен, что такие восприятия существуют, хвалит Коперника за пренебрежение ими и пытается устранить их, прибегая к помощи телескопа. Но он не дает теоретического обоснования собственной уверенности в том, что именно телескоп дает подлинную картину неба.

[10] Начальные испытания с телескопом кроме этого не давали для того чтобы обоснования: наблюдения неба посредством телескопа были смутными, неизвестными и противоречили тому, что любой имел возможность видеть собственными глазами. А единственная теория, которая имела возможность оказать помощь отделить телескопические иллюзии от настоящих явлений, была опровергнута несложной проверкой.

[11] Одновременно с этим существовали кое-какие телескопические явления, каковые были очевидно коперниканскими и каковые Галилей ввел в качестве свободного свидетельства в пользу учения Коперника. Но обстановка была скорее такова, что одна опровергнутая концепция – коперниканство – применяла явления, порождаемые второй опровергнутой концепцией – идеей о том, что телескопические явления дают подлинное изображение неба. Галилей победил благодаря собственному стилю и блестящей технике убеждения, за счет того, что писал на итальянском, а не на латинском языке, и за счет того, что обращался к людям, пылко выступающим в протест ветхих идей и связанных с ними канонов обучения.

[12] Такие иррациональные способы защиты нужны благодаря неравномерного развития (К. Маркс, В. И. Ленин) разных частей науки. Коперниканство и другие значительные элементы новой науки выжили лишь вследствие того что при их происхождении разум молчал.

[13] Способ Галилея применим кроме этого и в других областях. Его возможно применять, к примеру, для устранения существующих доводов против материализма и для ответа философской неприятности соотношения психологического – телесного (но соответствующие научные неприятности остаются нерешенными).

[14] Полученные результаты заставляют отказаться от контекста контекста оправдания и разделения открытия и устранить связанное с этим различие между теоретическими терминами и терминами наблюдения. В научной практике эти различия не играются никакой роли, а попытка закрепить их имела бы гибельные последствия.

[15] И наконец, гл. 6-13 говорят о том, что попперовский вариант миллевского плюрализма не согласуется с научной практикой и разрушает известную нам науку. Но в случае если наука существует, разум не может быть универсальным и неразумность исключить нереально. Эта характерная черта науки и требует анархистской эпистемологии.. Осознание того, что наука не священна и что спор между мифом и наукой не принес победы ни одной из сторон, лишь усиливает позиции анархизма.

[16] Кроме того остроумная попытка Лакатоса выстроить методику, которая а) не нападает на существующее положение вещей и все-таки б) налагает ограничения на отечественную познавательную деятельность, не ослабляет этого вывода. Философия Лакатоса представляется либеральной лишь вследствие того что есть замаскированным анархизмом. А ее стандарты, извлеченные из современной науки, нельзя считать нейтральными в споре между современной и аристотелевской наукой, и мифом, волшебством, религией и т.п.

[17] Помимо этого, эти стандарты, включающие сравнение содержания, применимы не всегда. Классы содержания некоторых теорий несравнимы в том смысле, что между ними нельзя установить никого из простых логических взаимоотношений (включения, исключения, пересечения), Так обстоит дело при сравнении мифов с наукой и в самые развитых, самые общих и, следовательно, самые мифических частях самой науки.

[18] Так, наука значительно ближе к мифу, чем готова допустить философия науки. Это одна из многих форм мышления, созданных людьми, и не обязательно наилучшая. Она ослепляет лишь тех, кто уже решил в пользу определенной идеологии либо по большому счету не вспоминает о ограничениях и преимуществах науки. Потому, что принятие либо непринятие той – либо другой идеологии направляться предоставлять самому индивиду, постольку из этого следует, что отделение страны от церкви должно быть дополнено отделением страны от науки – этого самый современного, самоё агрессивного и самоё догматического религиозного университета. Такое отделение – отечественный единственный шанс достигнуть того гуманизма, на что мы способны, но которого ни при каких обстоятельствах не достигали.

ВВЕДЕНИЕ

Порядок Сейчас имеется в большинстве случаев в том месте,
где ничего нет.
Он говорит о бедности.

Бертольт Брехт

Наука представляет собой по сути анархистское предприятие: теоретический анархизм более добр и прогрессивен, чем его альтернативы, опирающиеся на порядок и закон

Данное произведение написано в убеждении, что, не смотря на то, что анархизм, возможно, и не самая привлекательная политическая философия, он, непременно, нужен как эпистемологии, так и философии науки. Основания этому отыскать нетрудно. История по большому счету, история революций в частности, неизменно богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, умнее, чем смогут вообразить себе кроме того самые методологи и лучшие историки [1]. История полна неожиданностей и случайностей [2] демонстрируя нам сложность социальных трансформаций и непредсказуемость отдаленных последствий любого действия либо решения человека [3]. Можем ли мы в действительности верить в то, что наивные и шаткие правила, которыми руководствуются методологи, способны охватить эту паутину сотрудничеств? [4] И не разумеется ли, что успешное соучастие в ходе для того чтобы рода вероятно только для крайнего оппортуниста, что не связан никакой: личной философией и пользуется любым подходящим к случаю способом?

Как раз к такому выводу обязан прийти опытный и вдумчивый наблюдатель. Из этого, – продолжает В. И. Ленин, – вытекают два крайне важных практических вывода: первый, что революционный класс для осуществления собственной задачи обязан мочь овладеть. всеми, без мельчайшего изъятия, формами либо сторонами публичной деятельности… второй, что революционный класс должен быть готов к самой стремительной и неожиданной смене одной формы другою [5]. Внешние условия, – пишет Эйнштейн, – каковые {для ученого – П.Ф} установлены фактами опыта, не разрешают ему при построении концептуального мира чрезмерно строго придерживаться какой-то одной эпистемологической совокупности. Исходя из этого последовательному эпистемологу ученый обязан казаться чем-то наподобие недобросовестного оппортуниста… [6] Сложная ситуация, складывающаяся в следствии неожиданных и непредсказуемых трансформаций, требует разнообразных действий и отвергает анализ, опирающийся на правила, каковые установлены заблаговременно не учитывая неизменно изменяющихся условий истории.

Само собой разумеется, возможно упростить обстановку, в которой трудится ученый, при помощи упрощения основных действующих лиц. В итоге, история науки вовсе не складывается лишь из фактов и выведенных заключений. Она включает в себя кроме этого идеи, интерпретации фактов, неприятности, создаваемые соперничающими интерпретациями, неточности и т.п. При более тщательном анализе мы найдём, что наука по большому счету не знает обнажённых фактов, а те факты, каковые включены в. отечественное познание, уже рассмотрены в некотором роде и, следовательно, значительно концептуализированы. В случае если это так, то история науки должна быть столь же сложной, хаотичной, полной разнообразия и ошибок, как и те идеи, каковые она содержит. Со своей стороны эти идеи должны быть столь же сложными, хаотичными, полными разнообразия и ошибок, как и мышление тех, кто их придумал. Наоборот, маленькая промывка мозгов может вынудить нас сделать историю’ науки беднее, несложнее, однообразнее, изобразить ее более объективной и более дешёвой для осмысления на базе строгих и неизменных правил.

Знакомое нам сейчас научное образование преследует как раз эту цель. Оно упрощает науку, упрощая ее составные элементы. Сперва определяется область изучения. Она отделяется от другой истории (физика, к примеру, отделяется от теологии и метафизики), и задается ее личная логика. Полное овладение таковой логикой оказывается нужным условием для работы в данной области: она делает действия исследователей более единообразными и вместе с тем стандартизирует громадные отрезки исторического процесса. Появляются устойчивые факты, каковые сохраняются, не обращая внимания на все трансформации истории. Значительная часть умения создавать такие факты состоит, по-видимому, в подавлении интуиции, способную привести к размыванию установленных границ. К примеру, религия человека, его метафизика либо его чувство юмора (естественное чувство юмора, а не вымученная и значительно чаще желчная опытная ироничность) не должны иметь никакой связи с его научной деятельностью. Его воображение ограниченно, а также язык не есть его собственным [7]. Это со своей стороны находит отражение в природе научных фактов, каковые воспринимаются как свободные от точек зрения, основ и веры культуры.

Так, возможно создать традицию, которая будет поддерживаться посредством строгих правил и до некоей степени станет успешной. Но нужно ли поддерживать такую традицию и исключать все другое? Должны ли мы передать ей все права в области познания, так что любой итог, полученный каким-либо вторым способом, направляться сразу же отбросить? Этот вопрос я собирается обсудить в настоящей работе. Моим ответом на него будет жёсткое и решительное нет!.

Для для того чтобы ответа имеется два основания. Первое содержится в том, что мир, что мы желаем изучить, представляет собой в значительной мере малоизвестную сущность. Исходя из этого мы должны держать собственные глаза открытыми и не ограничивать себя заблаговременно. Одни эпистемологические предписания смогут показаться блестящими в сравнении с другими эпистемологическими предписаниями либо правилами, но кто может обеспечивать, что они показывают наилучший путь к открытию подлинно глубоких секретов природы, а не нескольких изолированных фактов? Второе основание пребывает в том, что обрисованное выше научное образование (как оно осуществляется в отечественных школах) несовместимо с позицией гуманизма. Оно вступает в несоответствие с бережным отношением к индивидуальности, которое лишь и может создать всесторонне развитого человека [8]. Оно калечит, как китаянки калечат собственные ноги, зажимая в тиски каждую часть людской природы, которая хоть какое количество-нибудь выделяется [9], и формирует человека исходя из того идеала рациональности, что случайно был актуальным в науке либо в философии науки. Рвение расширить свободу, жить полной, настоящей судьбой и соответствующее рвение раскрыть секреты человеческого бытия и природы приводят, следовательно, к отрицанию всяких косных традиций и универсальных стандартов. (Конечно, что это приводит и к отрицанию большой части современной науки.)

Легко страно, как опытные анархисты не подмечают нелепого результата законов разума, •либо законов научной практики. Выступая против ограничений любого рода и за свободное развитие индивида, не стесненное какими-либо законами, обязанностями либо обязательствами, они однако беспрекословно принимают все те строгие рамки, логики и которые учёные накладывают на научное изучение и любой вид познавательной деятельности. Законы научного способа либо же то, что отдельные авторы вычисляют законами научного способа, время от времени попадают кроме того в сам анархизм. Анархизм имеется мир понятий, опирающийся на механистическое объяснение всех феноменов, – писал Кропоткин. – Его способ изучения имеется способ правильного естествознания… дедукции и метод индукции [10]. Отнюдь не разумеется, – пишет современный радикальный доктор наук из Колумбии, – что научное изучение требует полной дискуссий и свободы слова. Практика скорее говорит о том, что определенного рода несвобода не мешает формированию науки… [11]

Очевидно, имеется люди, которым это не разумеется. Исходя из этого мы начнем с рассмотрения баз анархистской методике и соответствующей анархистской науки [12].

Не нужно беспокоиться, что уменьшение интереса к порядку и закону в обществе и науке, характерное для анархизма этого рода, приведет к хаосу. Нервная совокупность людей для этого через чур прекрасно организована [13]. Само собой разумеется, может прийти час, в то время, когда разуму будет нужно дать временное преобладание и в то время, когда он будет мудро защищать собственные правила, отставив в сторону все другое. Но, на мой взор, пока данный час еще не настал.

Это доказывается и анализом конкретных исторических событий, и абстрактным анализом отношения между действием и идеей. Единственным принципом, не мешающим прогрессу, есть принцип все разрешено.

Мысль способа, содержащего твёрдые, неизменные и полностью необходимые правила научной деятельности, сталкивается со серьёзными трудностями при сопоставлении с результатами исторического изучения. Наряду с этим узнается, что не существует правила – сколь бы правдоподобным и эпистемологически обоснованным оно ни казалось, – которое в то либо иное время не было бы нарушено. Делается очевидным, что такие нарушения не случайны и не результат недостаточного знания либо невнимательности, которых возможно было бы избежать. Наоборот, мы видим, что они нужны для прогресса науки. Вправду, одним из самые замечательных достижений недавних дискуссий в философии науки и области истории есть осознание того факта, что достижения и такие события, как изобретение атомизма в античном мире, коперниканская революция, развитие современного атомизма (кинетическая теория, теория дисперсии, стереохимия, квантовая теория), постепенное построение волновой теории света, были вероятными только вследствие того что кое-какие мыслители или сознательны решили порвать путы очевидных методологический правил, или непроизвольно нарушали их.

Еще раз повторяю: такая либеральная практика имеется не.легко факт истории науки – она и разумна, и полностью нужна для развития знания. Для любого данного правила, сколь бы фундаментальным либо нужным для науки оно ни было, постоянно найдутся события, при которых целесообразно не только проигнорировать это правило, но кроме того функционировать вопреки ему. К примеру, существуют события, при которых в полной мере возможно вводить, разрабатывать и защищать догадки ad hoc, догадки, противоречащие прекрасно обоснованным и общепризнанным результатам экспериментов, либо же такие догадки, содержание которых меньше, чем содержание уже существующих и эмпирически адекватных альтернатив, либо легко противоречивые догадки и т. л. [1]

Существуют кроме того события – и видятся они частенько, – при которых аргументация лишается предсказательной силы и делается препятствием на пути прогресса. Никто не начнёт утверждать, что обучение мелких детей сводится только к рассуждениям (argument) (не смотря на то, что рассуждение должно входить в процесс обучения, а также в основном, чем это в большинстве случаев имеет место), и по сей день практически любой согласен с тем, что те факторы, каковые представляются результатом рассудочной работы – овладение языком, наличие богатого перцептивного мира, логические свойства, – частично обусловлены обучением, а частично – процессом роста, что осуществляется с силой естественного закона. В тех же случаях, где рассуждения представляются действенными, их эффективность значительно чаще обусловлена физическим повторением, а не семантическим содержанием.

Согласившись с этим, мы должны допустить возможность нерассудочного развития и у взрослых, а также в теоретических построениях таких социальных университетов, как наука, религия, проституция и т.п. Очень вызывающе большие сомнения, дабы то, что вероятно для мелкого-ребенка – овладение новыми моделями поведения при мельчайшем побуждении, их смена без заметного упрочнения, – было недоступно его родителям. Наоборот, катастрофические трансформации отечественного физического окружения, такие, как войны, разрушения совокупностей моральных. сокровищ, политические революции, изменяют схемы. реакций кроме этого и взрослых людей, включая наиболее значимые схемы рассуждений. Такие трансформации опять-таки смогут быть совсем естественными, и единственная функция рационального рассуждения в этих обстоятельствах может заключаться только в том, что оно повышает то умственное напряжение, которое предшествует трансформации поведения и вызывает его.

В случае если же существуют факторы – не только рассуждения, – заставляющие нас принимать новые стандарты, включая новые и более сложные формы рассуждения, то не должны ли при таких условиях приверженцы status quo представить противоположные обстоятельства, а не просто контраргументы? (Добродетель без террора бессильна, – сказал Робеспьер.) И в случае если ветхие формы рассуждения выясняются через чур не сильный обстоятельством, то не обязаны ли их приверженцы уступить или прибегнуть к более сильным и более иррациональным средствам? (Очень тяжело, если не нереально, преодолеть посредством рассуждения тактику промывания мозгов.) В этом случае кроме того самый рафинированный рационалист будет должен отказаться от рассуждений и применять принуждение и пропаганду и не потому, что его аргументы утратили значение, а просто вследствие того что провалились сквозь землю психотерапевтические условия, каковые делали их действенными и талантливыми оказывать влияние на вторых. А какой суть применять доводы, оставляющие людей равнодушными?

Очевидно, неприятность ни при каких обстоятельствах не следует как раз в таковой форме. Обучение стандартам и их защита ни при каких обстоятельствах не сводятся только к тому, дабы сформулировать их перед обучаемым и сделать по мере возможности ясными. По предположению, стандарты должны владеть большой каузальной силой, что очень затрудняет установление различия между логической силой и материальным действием некоего довода. Совершенно верно так же, как хорошо воспитанный ученик будет повиноваться собственному воспитателю независимо от того, как велико наряду с этим его смятение и как нужно усвоение новых образцов поведения, так и хорошо воспитанный рационалист будет повиноваться мыслительным схемам собственного учителя, подчиняться стандартам рассуждения, которым его научили, придерживаться их независимо от того, как велика путаница, в которую он погружается. Наряду с этим он совсем не может осознать, что то, что ему представляется голосом разума, в действительности имеется только каузальное следствие взятого им воспитания и что апелляция к разуму, с которой он так легко соглашается, имеется не что иное, как политический маневр.

Тот факт, что заинтересованность, принуждение, пропаганда и тактика промывания мозгов играются в развитии науки и нашего знания значительно громадную роль, чем принято вычислять, явствует кроме этого из анализа взаимоотношений между действием и идеей. Предполагается, что ясное и отчетливое познание новых идей предшествует и должно предшествовать их социальному выражению и формулировке. (Изучение начинается с неприятностей, – говорит Поппер.) Сперва у нас имеется мысль либо неприятность, а после этого мы действуем, т.е. говорим, созидаем либо разрушаем. Но мелкие дети, каковые пользуются словами, комбинируют их, играются с ними, перед тем как усвоят их значение, первоначально выходящее за пределы их понимания, действуют совсем в противном случае. Начальная игровая активность есть значительной предпосылкой последнего акта понимания. Обстоятельств, мешающих функционированию этого механизма, у взрослых людей нет. Возможно предположить, к примеру, что мысль свободы делается ясной лишь благодаря тем действиям, каковые направлены на ее достижение. Создание некоей вещи и полное познание верной идеи данной вещи являются, в большинстве случаев, частями единого процесса и не смогут быть отделены одна от второй безостановочно этого процесса. Сам же процесс не направляется и не имеет возможности направляться четко заданной программой, так. как содержит. в себе условия реализации всех вероятных программ. Скорее данный процесс направляется некоторым неизвестным побуждением, некоей страстью (Кьеркегор). Эта страсть дает начало своеобразному поведению, которое со своей стороны формирует идеи и обстоятельства, нужные для объяснения и анализа самого процесса, представления его в качестве рационального.

Красивый пример той ситуации, которую я имею в виду, дает развитие теории Коперника от Галилея до XX столетия. Мы начали с жёсткого убеждения, противоречащего опыту и разуму собственного времени. Эта вера росла и обнаружила помощь в других убеждениях, в равной степени неразумных, если не сообщить больше (закон инерции, телескоп). Потом изучение купило новые направления, создавались новые виды инструментов, свидетельства стали по-новому соотноситься с теориями, и наконец показалась идеология, достаточно богатая чтобы сформулировать свободные доводы для любой собственной части, и достаточно подвижная чтобы отыскать такие доводы, если они требуются. Сейчас мы можем заявить, что Галилей стоял на верном пути, поскольку его настойчивая разработка на первый взгляд очень нелепой космологии неспешно создала нужный материал для защиты данной космологии от нападок со стороны тех, кто признает некую концепцию только в том случае, если она сформулирована совсем в некотором роде и содержит определенные волшебные фразы, именуемые протоколами наблюдения. И это не исключение, это норма: теории становятся ясными и разумными лишь по окончании того, как их отдельные несвязанные части употреблялись долгое время. Так, столь неразумная, нелепая, антиметодологическая предварительная игра оказывается неизбежной предпосылкой эмпирического успеха и ясности.

В то время, когда же мы пробуем осознать и дать неспециализированное описание процессов развития для того чтобы рода, мы вынуждены, очевидно, обращаться к существующим формам речи, каковые не принимают к сведенью этих процессов и исходя из этого должны быть уничтожены, перекроены и трансформированы в новые методы выражения, пригодные для непредвиденных обстановок (без постоянного насилия над языком неосуществимы ни открытие, ни прогресс). Помимо этого, потому, что классические категории являются евангелием повседневного мышления (включая простое научное мышление) и повседневной практики, постольку попытка для того чтобы понимания будет создавать, в сущности, формы и правила действия и ложного мышления – фальшивого, само собой разумеется, с позиций (научного) здравого смысла [2]. Это говорит о том, что диалектика образовывает природу самого мышления, что в качестве рассудка оно должно впадать в отрицание самого себя, в несоответствие [3] всем канонам формальной логики.

(Кстати, нередкое применение таких слов, как прогресс, успех, улучшение и т.п., не свидетельствует, что я претендую на обладание особым знанием о том, что в науке прекрасно, а что – не хорошо, и желаю внушить это знание читателю. Эти термины любой может осознавать по-своему и в соответствии с той традицией, которой он придерживается. Так, для эмпириста прогресс свидетельствует переход к теории, предполагающей прямую эмпирическую диагностику большинства базовых положений. Кое-какие вычисляют квантовую механику примером теории как раз для того чтобы рода. Для других прогресс свидетельствует гармонию и унификацию, достигаемые кроме того за счет эмпирической адекватности. Как раз так Эйнштейн относился к неспециализированной теории относительности. Мой же тезис пребывает в том, что анархизм оказывает помощь достигнуть прогресса в любом смысле. Кроме того та наука, которая опирается на порядок и закон, будет удачно развиваться только в том случае, если в ней хотя бы время от времени будут происходить анархистские перемещения.)

В этом случае делается очевидным, что мысль твёрдого способа либо твёрдой теории рациональности покоится на через чур наивном представлении о человеке и его социальном окружении. В случае если иметь в виду широкий исторический материал и не стремиться очистить его в угоду своим низшим инстинктам либо в силу рвения к интеллектуальной безопасности до степени ясности, точности, объективности, истинности, то узнается, что существует только один принцип, что возможно защищать при всех событиях и на всех этапах людской развития, – все разрешено.

Сейчас данный слишком общий принцип направляться проанализировать и растолковать более детально.

К примеру, мы можем применять догадки, противоречащие прекрасно подтвержденным теориям либо обоснованным результатам экспериментов. Возможно развивать науку, действуя контриндуктивно.

Подробный анализ этого принципа свидетельствует рассмотрение следствий из тех контрправил, каковые противостоят некоторым известным правилам научной деятельности. Для примера разглядим правило, гласящее, что именно опыт, факты либо результаты экспериментов являются мерилом успеха отечественных теорий, что согласование между теорией и данными помогает теории (либо оставляет обстановку неизменной), а расхождение между ними подвергает теорию опасности а также может вынудить нас отбросить ее. Это правило есть серьёзным элементом всех теорий подтверждения (confirmation) и подкрепления (corroboration) и высказывает сущность эмпиризма. Соответствующее контрправило рекомендует нам вводить и разрабатывать догадки, каковые несовместимы с прекрасно обоснованными теориями либо фактами. Оно рекомендует нам функционировать контриндуктивно.

Контриндуктивная процедура порождает следующие вопросы: есть ли контриндукция более разумной, чем индукция? Существуют ли события, помогающие ее применению? Каковы доводы в ее пользу? Каковы доводы против нее? Неизменно ли возможно предпочитать индукцию контриндукции? и т.д.

Ответ на эти вопросы будет дан в два этапа. Сперва я проанализирую контрправило, побуждающее нас развивать догадки, несовместимые с признанными и в высокой степени подтвержденными теориями, а после этого я разгляжу контрправило, побуждающее нас развивать догадки, несовместимые с прекрасно обоснованными фактами. Результаты этих рассмотрений предварительно возможно суммировать следующим образом.

В первом случае выясняется, что свидетельство, талантливое опровергнуть некую теорию, довольно часто возможно получено лишь посредством альтернативы, несовместимой с данной теорией: совет (восходящая к Ньютону и все еще очень популярная Сейчас) применять альтернативы лишь по окончании того, как опровержения уже скомпрометировали ортодоксальную теорию, ставит, так сообщить, телегу впереди лошади. Кое-какие самые важные формальные особенности теории кроме этого обнаруживаются благодаря контрасту, а не анализу. Исходя из этого ученый, желающий максимально расширить эмпирическое содержание собственных концепций и максимально глубоко уяснить их, обязан вводить другие концепции, т.е. использовать плюралистическую методику. Он обязан сравнивать идеи с другими идеями, а не с опытом и пробовать улучшить те концепции, каковые потерпели поражение в соревновании, а не отбрасывать их. Действуя так, он сохранит концепции космоса и человека, содержащиеся в книге Бытия либо Поимандре [1], и будет их применять для оценки удач теории эволюции и других новейших концепций [2]. Наряду с этим он может понять, что теория эволюции вовсе не так хороша, как принято вычислять, и что ее направляться дополнить или полностью заменить улучшенным вариантом книги Бытия. Познание, осознаваемое так, не есть последовательность непротиворечивых теорий, приближающихся к некоей совершенной концепции. Оно не есть постепенным приближением к истине, а скорее представляет собой возрастающий океан взаимно несовместимых (возможно, кроме того несоизмеримых) альтернатив, в котором любая отдельная теория, сказка либо миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке; именно поэтому процессу борьбы все они вносят собственный вклад в развитие отечественного сознания. В этом безграничном ходе нет ничего, что устанавливается навечно и нет ничего, что опускается. Не Дирак либо фон Нейман, а Плутарх либо Диоген Лаэрций дают образцы познания для того чтобы рода, в котором история науки делается неотъемлемым элементом самой науки. История серьёзна как для предстоящего развития науки, так и для придания содержания тем теориям, каковые наука включает в себя в любой отдельный момент. неспециалисты и Специалисты, любители и профессионалы, лжецы и поборники истины – все участвуют в этом соревновании и вносят собственный вклад в обогащение отечественной культуры. Исходя из этого задача ученого состоит не в том, дабы искать истину либо восхвалять всевышнего, систематизировать наблюдения либо улучшать предсказания. Все это побочные эффекты той деятельности, на которую и должно в основном быть направлено его внимание и которая пребывает в том, дабы делать не сильный более сильным, как говорили софисты, и именно поэтому поддерживать перемещение целого.

Второе контрправило, советующее разрабатывать догадки, несовместимые с наблюдениями, экспериментальными результатами и фактами, не испытывает недостаток в особенной защите, поскольку не существует ни одной более либо менее увлекательной теории, которая согласуется со всеми известными фактами. Следовательно, вопрос не в том, направляться ли допускать в науку контриндуктивные теории, а скорее в том, должны ли существующие расхождения между фактами и теорией возрастать, уменьшаться либо будет происходить что-то третье?

Набросок портрета. Главные моменты


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: