Начинается дегуманизация искусства

С головокружительной быстротой новое мастерство разделилось на множествонаправлений и разнообразных устремлений. Нет ничего более легкого, нежелиподмечать различия между отдельными произведениями. Но подобноеакцентирование специфики и различий ни к чему не приведет, в случае если сперва неопределить то общее, которое разнообразно, а порою и противоречивоутверждается во всех них. Еще старик Аристотель учил, что вещи различаютсямежду собою в том, в чем они походят друг на друга, в том, что у них естьобщего[8]. Потому, что все тела владеют цветом, мы подмечаем, что одни телаотличаются по цвету от вторых. Фактически говоря, виды — это специфика рода,и мы различаем их лишь тогда, в то время, когда можем заметить в многообразииизменчивых форм их неспециализированный корень. Отдельные направления нового мастерства меня интересуют мало, и, занемногими исключениями, еще меньше меня интересует каждое произведение вотдельности. Да, но, и мои оценки новой художественной продукции вовсене в обязательном порядке должны кого-то интересовать. Авторы, ограничивающие свойпафос одобрением либо неодобрением того либо иного творения, не должны были бывовсе браться за перо. Они не годятся для собственной тяжёлой профессии. Какговаривал Кларин о некоторых незадачливых драматургах, им лучше бы направитьусилия на что-нибудь второе, к примеру вступить в брак. — Уже имеется? Пустьзаведут другую. Вот что принципиально важно: в мире существует неоспоримый факт нового эстетическогочувства[*Эта новая чувствительность свойственна не только творцам мастерства, нотакже и публике. В случае если сообщено, что новое мастерство имеется мастерство дляхудожников и понятное живописцам, ясно, что речь заходит не только о тех, ктоего формирует, но и о тех, кто способен принимать чисто художественныеценности]. При всей множественности нынешних направлений и индивидуальныхтворений это чувство воплощает общее, родовое начало, будучи ихпервоисточником. Небезынтересно разобраться в этом явлении. Пробуя выяснить общеродовую и самая характерную линии новоготворчества, я обнаруживаю тенденцию к дегуманизации мастерства. Предыдущийраздел оказывает помощь уточнить эту формулу. При сопоставлении полотна, написанного в новой манере, с другим, 1860года, несложнее всего идти методом сравнения предметов, изображенных на том идругом, — скажем, человека, строения либо горы. Не так долго осталось ждать станет очевидным, что в1860 году живописец прежде всего получал, дабы предметы на его картинесохраняли тот же вид и облик, что и вне картины, в то время, когда они составляют частьживой, либо людской, действительности. Быть может, что живописец 1860 годаставит нас перед лицом многих вторых эстетических неприятностей; но тут важноодно: он начинал с того, что снабжал такое сходство. Человек, дом илигора узнаются тут с первого взора — это отечественные ветхие привычные. Наоборот,определить их на современной картине стоит упрочнений; зритель думает, чтохудожнику, возможно, не удалось добиться сходства. Картина 1860 года тожеможет быть не хорошо написана, другими словами между предметами, изображенными накартине, и теми же самыми предметами вне ее существует громадная отличие,заметное расхождение: И все же, сколь ни была бы громадна расстояние междуобъектом и картиной, расстояние, которая говорит об ошибкаххудожника-традиционалиста, его промахи на пути к действительности равноценны тойошибке, в результате которой Орбанеха у Сервантеса должен был ориентировать своихзрителей словами: Это петух[9]. В новой картине отмечается обратное:живописец не ошибается и не просто так отклоняется от натуры, отжизненно-человеческого, от сходства с ним, — отклонения показывают, что онизбрал путь, противоположный тому, что ведет к гуманизированномуобъекту. Далекий от того, дабы по мере сил приближаться к действительности, художникрешается пойти против нее. Он ставит целью дерзко деформировать действительность,разбить ее человеческий нюанс, дегуманизировать ее. С тем, что изображенона классических полотнах, мы имели возможность бы в мыслях сжиться. В Джокондувлюблялись многие британцы, а вот с вещами, изображенными на современныхполотнах, нереально ужиться: отнять у них живой действительности, живописец разрушилмосты и сжег суда, каковые имели возможность бы перенести нас в отечественный простой мир,вынуждая иметь дело с предметами, с которыми нереально обходитьсяпо-человечески. Исходя из этого нам остается поскорее подыскать илисымпровизировать иную форму взаимоотношений с вещами, совсем хорошую отнашей простой жизни; мы должны отыскать, изобрести новый, невиданный типповедения, что соответствовал бы столь непривычным изображениям. Этановая жизнь, эта жизнь изобретенная предполагает упразднение жизнинепосредственной, и она-то и имеется художественное познание и художественноенаслаждение. Она не лишена страстей и чувств, но страсти и эти чувства,разумеется, принадлежат к другой психологической флоре, чем та, которая присущаландшафтам отечественной первозданной людской жизни. Это вторичные чувства;ультраобъекты[*Ультраизм, пожалуй, одно из самые подходящих обозначениидля нового типа восприимчивости[10]] пробуждают их в живущем в насхудожнике. Это своеобразны эстетические эмоции. Смогут заявить, что аналогичного результата всего несложнее достигнуть, полностьюизбавившись от человеческих форм — от человека, строения, горы — и создав непохожее ни на что изображение. Но, во-первых, это нерационально[*Однапопытка была сделана в этом крайнем духе — кое-какие работы Пикассо, но споучительным неуспехом.]. Возможно, кроме того в самая абстрактной линииорнамента скрыто пульсирует смутное воспоминание об определенных природныхформах. Во-вторых, и это самое ответственное мысль, мастерство, о котором мыговорим, безжалостно не только вследствие того что не заключает в себечеловеческих реалий, но и вследствие того что оно принципиально ориентировано семь дней. В бегстве от человеческого ему не столь серьёзен термин adquem, сколько термин a que[11], тот человеческий нюанс, что оноразрушает. Дело не в том, дабы нарисовать что-нибудь совсем непохожее начеловека — дом либо гору, — но в том, дабы нарисовать человека, что какможно менее походил бы на человека; дом, что сохранил бы только безусловнонеобходимое чтобы мы имели возможность разгадать его видоизменение; конус,что прекрасным образом показался бы из того, что прежде было горнойвершиной, подобно тому как змея выползает из ветхой кожи. Эстетическаярадость для нового живописца проистекает из этого успеха над людской;исходя из этого нужно конкретизировать победу и в каждом случае предъявлять удушеннуюжертву. Масса людей считает, что это легко — оторваться от действительности, в то время как насамом деле это самая тяжёлая вещь на свете. Легко сказать либо нарисоватьнечто начисто лишенное смысла, невразумительное, никчемное: достаточнопробормотать слова без всякой связи[*Опыты дадаистов[12]. Подобныеэкстравагантные и попытки нового мастерства с известной логикойвытекают из самой его природы. Это обосновывает ex abundantia[13], что обращение насамом деле идет о едином и созидательном движении] либо совершить наудачунесколько линий. Но создать что-то, что не копировало бы натуры и, но,владело бы определенным содержанием, — это предполагает дар более большой. Действительность всегда караулит живописца, чтобы помешать его бегству.какое количество хитрости предполагает очень способный побег! Необходимо быть Улиссомнаоборот — Улиссом, что освобождается от собственной повседневной Пенелопы иплывет среди рифов навстречу чарам Цирцеи. В то время, когда же при случае художникуудается ускользнуть из-под вечного надзора — да не обидит нас его гордаяпоза, скупой жест святого Георгия с поверженным у ног драконом!

ПРИЗЫВ К ПОНИМАНИЮ

В произведениях мастерства, предпочитавшегося в прошедшем столетии,постоянно содержится ядро живой действительности, и именно она выступает вкачестве субстанции эстетического предмета. Этой действительностью занятоискусство, которое собственные операции над нею сводит иногда к тому, чтобыотшлифовать это человеческое ядро, придать ему внешний лоск, блеск -украсить его. Для большинства людей таковой строй произведения искусствапредставляется самоё естественным, единственно вероятным. Мастерство — этоотражение жизни, натура, замеченная через личную призму, воплощениечеловеческого и т. д. и т. п. Но обстановка такова, что молодыехудожники с не меньшей убежденностью придерживаются противоположноговзгляда. Из-за чего старики обязательно должны быть сейчас правы, еслизавтрашний сутки сделает молодежь более правой, нежели стариков? Преждевсего, не следует ни возмущаться, ни кричать. Dove si srida священик e verascienza[14], — сказал Леонардо да Винчи; Neque lugere, neque indignari,sed intelligere[15], — рекомендовал Спиноза. Самые укоренившиеся, самыебесспорные отечественные убеждения неизменно и самые вызывающие большие сомнения. Они ограничивают исковывают нас, втискивают в узкие рамки. Ничтожна та жизнь, в которой неклокочет великая страсть к расширению собственных границ. Жизнь существуетпостольку, потому, что существует жажда жить еще и еще. Упрямое стремлениесохранить самих себя в границах привычного, ежедневного — это всегдаслабость, упадок жизненных сил. Эти границы, данный горизонт естьбиологическая черта, живая часть отечественного бытия; до тех пор до тех пор пока мы способнынаслаждаться полнотой и цельностью, горизонт перемещается, плавнорасширяется и колеблется практически в такт отечественному дыханию. Наоборот, когдагоризонт застывает, это значит, что наша жизнь окостенела и мы началистареть. Вовсе не само собой очевидно, что произведение искусства, как обычнополагают академики, должно содержать человеческое ядро, на которое музынаводят лоск. Это в первую очередь означало бы сводить мастерство к одной толькокосметике. Ранее уже было сообщено, что восприятие живой действительности ивосприятие художественной формы несовместимы в принципе, поскольку требуютразличной настройки отечественного аппарата восприятия. Мастерство, котороепредложило бы нам подобное двойное видение, вынудило бы нас окосеть.Девятнадцатый век чрезмерно окосел; исходя из этого его художественное творчество,далекое от того, дабы воображать обычный тип мастерства, есть,пожалуй, величайшей аномалией в истории вкуса. Все великие эры искусствастремились избежать того, дабы человеческое было центром тяжестипроизведения. И императив необыкновенного реализма, что управлялвосприятием в прошлом веке, есть беспримерным в истории эстетикибезобразием. Новое воодушевление, снаружи столь экстравагантное, вновьнащупывает, по крайней мере в одном пункте, настоящий путь мастерства, и путьэтот именуется воля к стилю. Итак, стилизовать — значит деформировать настоящее, дереализовать.Стилизация предполагает дегуманизацию. И напротив, нет иного способадегуманизации, чем стилизация. В это же время реализм призывает живописца покорнопридерживаться формы вещей и тем самым не иметь стиля. Исходя из этого поклонникСурбарана, не зная, что сообщить, говорит, что у его полотен имеется темперамент, -точно так же темперамент, а не стиль свойствен Лукасу либо Соролье, Диккенсу илиГальдосу. Но XVIII век, у которого так мало характера, целый насыщенстилем.

Хосе Ортега-и-Гассет, социолог и испанский философ (радиопостановка)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: