Наглядные пособия. часть первая

В марте 1995 года около заснеженной дорожки у дома Морри в Западном Ньютоне штата Массачусетс остановился лимузин, в котором сидел Тед Коппел, ведущий программы Эй-би-си «Найтлайн».

Морри уже не вылезал из коляски, привыкая к тому, что его перетаскивают, совершенно верно куль, из коляски в кровать и из кровати в коляску. На протяжении еды он сейчас кашлял, и жевать стало тяжёлой обязанностью. Ноги ему отказали, он больше не имел возможности ходить.

И однако Морри отказывался унывать. Он искрился идеями. Он записывал собственные мысли в блокнотах, на конвертах, папках, клочках бумаги. Краткие изречения о жизни в тени смерти. «Прими как данность: что-то тебе под силу, а что-то нет». «Прими прошлое как прошлое: не отрицай и не искажай его». «Обучись прощать себя и прощать вторым». «Не думай, что через чур поздно в чем-то принимать участие».

Не так долго осталось ждать у него накопилось больше пятидесяти «афоризмов», которыми он делился со собственными приятелями. Один из друзей, сотрудник по университету, Мори Штейн, был так захвачен идеями приятеля, что отправил их репортеру «Бостон глоуб», тот приехал к Морри и написал о нем громадную статью. Заголовок ее гласил: «Последний курс доктора наук — его личная смерть».

Статью увидел один из продюсеров «Найтлайн» и привез ее к Коппелу в Вашингтон.

— Посмотри на это, — сообщил он.

И вот сейчас лимузин Коппела стоял перед домом Морри, а телеоператоры сидели в его гостиной.

Члены семьи Морри и пара его друзей пришли познакомиться с Коппелом, и, в то время, когда данный известный человек вошел в дом, они стали взволнованно переговариваться — все, не считая Морри, что выкатился вперед на коляске, нахмурил брови и высоким, певучим голосом прервал шум:

— Тед, перед тем как я соглашусь на интервью, я обязан тебя проверить.

Воцарилось неловкое молчание, они оба последовали в кабинет. Дверь за ними закрылась.

— Всевышний мой, — тихо сказал один из друзей второму, — надеюсь, Тед будет снисходителен к не.

— Прекрасно бы Морри был снисходителен к Теду, — ответил второй.

В кабинете Морри жестом указал Теду на стул. Сложив руки на коленях, он улыбнулся.

— Сообщите мне: что близко вашему сердцу? — начал Морри.

— Моему сердцу? — Коппел изучающе взглянуть на старика. — Хорошо, — сообщил он с опаской и заговорил о собственных детях. Так как они всегда были в его сердце.

— Прекрасно, — сообщил Морри. — Сейчас поведайте мне о собственной вере.

Коппелу стало не по себе.

— Я в большинстве случаев не говорю об этом с людьми, которых знаю всего пара мин..

— Тед, я умираю, — сказал Морри, пристально глядя на него поверх очков. — У меня со временем весьма туго.

Коппел засмеялся. Прекрасно. Вера. Он процитировал отрывок из Марка Аврелия, тот, что высказывал его личные эмоции.

Морри кивнул.

— А сейчас разрешите мне задать вам вопрос. Вы когда-нибудь видели мою программу? — задал вопрос Коппел.

Морри пожал плечами:

— Раза два, возможно.

— Всего два раза?!

— Не огорчайтесь. Я кроме того Опру* видел лишь один раз.

— Прекрасно, а в то время, когда вы наблюдали мою программу, о чем вы думали?

Морри ответил не сходу.

— Сообщить честно?

— Так что?

— Я поразмыслил, что вы страдаете нарциссизмом.

Коппел расхохотался.

Для этого я через чур некрасив, — сообщил он.

Скоро перед камином в гостиной получили камеры. Коппел был в светло синий костюме с иголочки, а Морри — в сером мешковатом свитере. Он категорически отказался от услуг гримёра и нарядной одежды. Морри думал, что смерти не нужно стыдиться, и он не планировал наводить марафет.

Так как Морри сидел в инвалидной коляске, в камеру ни разу не попали его неподвижные ноги. Руками же он имел возможность шевелить вовсю — а Морри постоянно говорил, размахивая руками, — и потому с необычайной страстью растолковывал, как встречает финиш собственной жизни.

— Тед, — начал он, — в то время, когда все это произошло, я задал вопрос себя, планирую ли я отречься от мира, как это делает большая часть, либо буду жить? Я сделал вывод, что буду жить, либо по крайней мере попытаюсь жить, так, как я желаю: с самообладанием, смелостью, юмором и достоинством. Время от времени по утрам я плачу и плачу. Оплакиваю себя. А не редкость, что поутру во мне столько горечи и злости! Но это продолжается недолго. Я поднимаю голову с подушки и говорю: «Я желаю жить…» До тех пор пока что мне это получалось. Удастся ли мне это дальше? Я не знаю. Но верю, что удастся.

Похоже, Морри создавал на Коппела все большее чувство. Он задал вопрос, считает ли Морри, что приближение смерти делает человека смиренным.

— Ну, как тебе сообщить, Фред, — оговорился Морри в этот самый момент же поправился: — Я желал сообщить — Тед…

— Так вот что означает смирение, — засмеялся Коппел.

Они говорили о жизни по окончании смерти. И о том, как Морри все больше зависит от вторых людей. Ему сейчас уже помогали и имеется, и садиться, и передвигаться с места на место. Коппел задал вопрос Морри, что страшит его больше всего в этом медленном, коварном угасании.

Морри задумался, а позже задал вопрос, может ли он сообщить такое по телевидению.

Коппел кивнул:

— Рассказываете.

Морри взглянул прямо в глаза самому известному тележурналисту Америки и ответил:

— Ну что тут сообщить, Тед, весьма не так долго осталось ждать кому-то нужно будет вытирать мне задницу.

Передача отправилась в эфир в пятницу вечером. Тед Коппел, сидя за своим рабочим столом в Вашингтоне, солидно зарокотал: «Кто таковой данный Морри Шварц? И из-за чего к концу вечера многим из вас он станет близок?»

За тысячу миль от Вашингтона, у себя дома на бугре, я сидел у телевизора и, как в большинстве случаев, пробегая по программам, внезапно услышал: «Кто таковой данный Морри Шварц?..» — и оцепенел.

Мое первое занятие с Морри было весной 1976 года. Я вхожу в его просторный кабинет и сходу подмечаю нескончаемые последовательности книг на бесчисленных полках от пола до потолка. Книги по социологии, философии, религии, психологии. Я вижу громадной ковер на паркетном широкое окно и полу, за которым вьется тропинка. В классе сидит с дюжину студентов, у них планы и блокноты занятий. Большая часть студентов в джинсах и клетчатых фланелевых рубахах. Я тут же в мыслях отмечаю: прогуливать уроки в таковой маленькой группе будет непросто. Может, данный курс не следует и брать?

— Митчел? — задаёт вопросы Морри, глядя в листок посещаемости.

Я поднимаю руку.

— Как вам больше нравится — Митч либо Митчел?

Ни разу в жизни учители не задавали мне для того чтобы вопроса. Я внимательнее всматриваюсь в этого мужчину в желтой водолазке и зеленых вельветовых штанах, с серебряной прядью, спадающей на лоб. Он радуется.

— Митч, — говорю я. — Так меня именуют приятели.

— Что ж, значит, будет Митч, — говорит Морри, как будто бы ставя точку над i и закрывая тему. — Так вот, Митч…

— Да?

— Надеюсь, мы будем приятелями.

Встреча

Во забранной напрокат машине я ехал по Западному Ньютону, негромкому пригороду Бостона, свернул на улицу, где жил Морри; в одной руке я держал стаканчик кофе, а между плечом и ухом у меня был зажат мобильный телефон. По телефону я сказал с постановщиком передачи, которую мы готовили на телевидении. Взор мой метался между наручными часами — не так долго осталось ждать я должен был лететь обратно — и номерами на почтовых коробках, выстроившихся на протяжении обрамленной деревьями улицы. В машине трудился приемник, настроенный на волну новостей. Так вот я и жил — пять дел в один момент.

— Прокрути пленку назад, — сообщил я постановщику. — Разреши мне послушать эту часть еще раз.

— Хорошо, — ответил он. – Через 60 секунд готовься .

Внезапно я осознал, что уже подъехал к дому Морри. Я быстро затормозил… и пролил кофе на колени. До тех пор пока машина останавливалась, я мельком увидел на лужайке перед домом большой красный клен, а рядом с ним трех человек: пожилую женщину и молодого мужчину, усаживающую мелкого старичка в инвалидную коляску.

Морри.

Я заметил моего ветхого доктора наук и замер.

— Эй, — послышался голос постановщика, — ты куда пропал?

Я не видел Морри шестнадцать лет. Волосы его поредели, стали белесыми, а лицо совсем осунулось. Я внезапно почувствовал, что не готов для встречи с ним. Я был привязан к телефону и сохранял надежду, что он не увидел моего приезда. Прекрасно бы проехаться пара раз по ближайшим улицам, закончить дело и психологически готовиться к встрече. Но Морри, данный новый угасающий Морри, человек, которого я когда-то так близко знал, уже радовался, глядя на мою машину, и, сложив на коленях руки, с нетерпением ожидал моего появления.

— Эй, — опять услышал я голос постановщика, — ты где в том месте?

Хотя бы в признательность за совершённое со мной время, за терпение и доброту, с какими доктор наук относился ко мне в годы моей юности, я должен был бы кинуть трубку, выскочить из автомобиля, обнять и поцеловать его.

Но вместо этого я отключил мотор и сполз с сиденья, как словно что-то уронил и пробовал отыскать.

— Да, да, я тут, — зашептал я в трубку и продолжил разговор с постановщиком, пока мы не довели дело до конца.

Я сделал то, в чем поднаторел оптимальнее : предпочел всему работу — кроме того моему умирающему доктору наук, ожидавшему меня с нетерпением на лужайке. Стыдно согласиться, но как раз так я и поступил.

И вот пять мин. спустя Морри уже обнимал меня; его редеющие волосы щекотали мне щеку. Я растолковал ему, что уронил в машине ключи, и сжал его крепче, как будто бы пробовал раздавить собственную жалкую неправда. Не смотря на то, что на дворе уже было тепло от весеннего солнца, на Морри — курточка, а ноги укутаны одеялом. От него исходил чуть кисловатый запах — так довольно часто пахнет от тех, кто принимает лекарства. Лицо Морри выяснилось так близко к моему, что я услышал его затрудненное дыхание.

— Ветхий мой дорогой друг, — шепчет он. — Наконец-то ты возвратился.

Я склонился над ним, а он, обхватив меня и не производя из объятий, тихо покачивался. Я поразился данной нежности по окончании стольких лет разлуки: за каменной стеной, воздвигнутой мной между настоящим и прошлым, я совсем забыл, как близки мы были когда-то. Я внезапно отыскал в памяти сутки выпуска, портфель, слезы у него на глазах, в то время, когда я уходил, и в горле у меня застрял комок. Глубоко в душе я знал: я уже не тот славный, одаренный юноша, каким он меня не забывал.

И я сохранял надежду только на то, что в ближайшие пара часов Морри не удастся меня раскусить.

Мы вошли в дом и уселись за орехового дерева стол , находившийся около окна; за окном был видимым соседний дом. Морри заерзал в коляске, пробуя сесть эргономичнее. По обычаю Морри начал предлагать мне покушать, и я не имел возможности отказаться. Помощница, полная итальянка по имени Конни, нарезала помидоры и хлеб, принесла коробочки с куриным салатом, хумусом и табули**.

И еще она принесла пилюли. Морри взглянуть на них и набрался воздуха. Я увидел, что глаза его запали глубже, а скулы обострились. Это старило его и придавало некую суровость, но только стоило ему улыбнуться — и его суровости как не бывало.

— Митч, — сообщил он мягко, — ты так как знаешь, что я умираю.

Я кивнул.

— Ну что ж. — Морри проглотил пилюлю, поставил на стол бумажный стаканчик, глубоко набрался воздуха и выдохнул. — Поведать тебе, что это такое?

— Что это такое? Что такое «умирать»?

— Да, — кивнул Морри.

Так начался отечественный с ним последний урок, не смотря на то, что тогда я и не подозревал об этом.

Мой первый год в колледже. Морри старше большинства докторов наук, а я младше большинства студентов, поскольку окончил школу на год раньше. Дабы казаться старше, я хожу в серых поношенных свитерах и, не смотря на то, что не курю, разгуливаю с незажженной сигаретой в зубах. Вожу я потрепанный «мер-кури кугар», с опущенными стеклами и грохочущей музыкой. Я ищу себя в грубоватости, но меня тянет к мягкому Морри: он не наблюдает на меня как на выпендривающегося мальчишку, и мне с ним легко и нормально.

Мой первый курс с Морри заканчивается, и я записываюсь на второй. Морри ставит отметки совсем не строго: оценки его не тревожат. Говорят, что в один раз на протяжении войны с Вьетнамом он поставил всем своим ученикам высшую оценку, дабы их не забрали в армию.

Я начинаю именовать Морри Тренер — так, как именовал собственного тренера в школе. Морри прозвище нравится.

— Тренер… — говорит он. — Что ж, буду твоим тренером. А ты — моим игроком. Ты сможешь играться за меня во все те прекрасные игры судьбы, каковые мне уже не по возрасту.

Время от времени мы совместно ходим в кафетерий. К моему наслаждению, Морри еще больший неряха, чем я. Вместо того дабы жевать, он говорит, смеется во целый рот, произносит страстные речи, набив рот яичным салатом, — наряду с этим кусочки яйца разлетаются во все стороны.

Детское служение. Коробочки. Наглядные пособия для библейских уроков.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: