Наглядные пособия. часть вторая

«Найтлайн» сделала еще одну передачу с Морри, частично вследствие того что первая позвала столько откликов. В этом случае, в то время, когда постановщики и операторы состоялись в дом, они уже расположились по-домашнему. И сам Коппел держался заметно дружелюбнее. В этом случае не было пояснительной заставки и интервью перед интервью. Для затравки Коппел и Морри обменялись рассказами о собственном детстве: Коппел обрисовал, как он рос в Англии, а Морри поведал, как рос в Бронксе. На Морри была светло синий рубаха с долгим рукавом — ему сейчас всегда было холодно, кроме того в то время, когда на дворе стояла жара, — а Коппел снял пиджак и остался в галстуке и рубашке. Похоже, Морри снимал с него «амуницию» слой за слоем.

— Вы прекрасно выглядите, — сообщил Коппел, в то время, когда зажужжали камеры.

— Все мне так говорят, — ответил Морри.

— И ваш голос звучит прекрасно, — продолжал Коппел.

— Все так говорят.

— А откуда же вы понимаете, что вам делается хуже?

Морри набрался воздуха:.

— Никто, не считая меня, этого не знает, Тед; Но я-то знаю.

В то время, когда Морри заговорил, все стало очевидным. Он уже не размахивал руками, как прежде, на протяжении первой беседы. С большим трудом произносил кое-какие слова — буква «л», казалось, застревала у него в горле. Через пара месяцев он вероятнее по большому счету не сможет сказать.

— А что до моих чувств, — растолковывал Морри Коппелу, — то, в то время, когда ко мне приходят приятели и друзья, настроение у меня хорошее. Любящие люди поддерживают меня. Но бывают дни, в то время, когда я подавлен. Что таить, я вижу, что происходит, и меня охватывает кошмар. Что я буду делать без рук? Что произойдёт, в то время, когда я не смогу больше сказать? Смогу ли я глотать, меня не очень тревожит — ну, будут меня кормить через трубочку, что с того. Но мой голос! Мои руки! Они для меня все. Без голоса я не смогу сказать, а без рук не сделаю ни жеста. Это для меня средства.

— Как же вы планируете общаться, в то время, когда не сможете больше говорить? — задал вопрос Коппел.

Морри пожал плечами:

— Возможно, попрошу всех задавать мне вопросы, на каковые возможно ответить лишь «да» либо «нет».

Ответ данный показался Коппелу таким несложным, что он улыбнулся. Коппел задал вопрос Морри о тишине. Он отыскал в памяти о близком приятеле доктора наук, Мори Штейне, что в свое время отправил в «Бостон глоуб» высказывания Морри. Они совместно трудились в университете Бран-дейса В первую очередь шестидесятых. Сейчас Штейн терял слух. Коппел представил, как в один раз они окажутся вдвоем, и один не сможет сказать, а второй ничего не будет слышать. И что же будет?

— Я заберу его руку в собственную, — сообщил Морри. — И мы оба ощутим теплоту и нашу близость. Тед, мы дружим уже тридцать пять лет. Дабы ощутить то, что мы испытываем друг к другу, нам уже не требуется ни речи, ни слуха.

Перед самым финишем съемки Морри прочёл Коппелу одно из взятых им писем. По окончании первой передачи на «Найтлайн» их пришла уйма. И вот одно было от учительницы из Пенсильвании, которая вела занятия в особой группе — в ней было всего девять детей, и любой пережил смерть кого-то из своих родителей.

— Вот, что я ей ответил. — Морри с опаской установил на шнобель очки. — Дорогая Барбара… Меня весьма прикоснулось ваше письмо. То, что вы делаете для детей, утративших своих родителей, очень принципиально важно. Я также утратил одного из своих родителей в раннем возрасте

В этот самый момент, при все еще жужжавших кинокамерах, Морри исправил очки, замолчал… и внезапно закусил губу и закашлялся. По лицу его потекли слезы.

— Я утратил маму, в то время, когда был еще совсем ребенком… и это был для меня ужасный удар… Если бы в то время у меня была такая несколько, как ваша, где я имел возможность бы поделиться своим горем, я бы в обязательном порядке начал ходить в такую группу, по причине того, что… — голос его дрогнул, — …по причине того, что я был так одинок…

— Морри, — заговорил Коппел, — ваша мать погибла семьдесят лет назад. И вы до сих пор это переживаете?

— Само собой разумеется, — чуть слышно ответил Морри.

Доктор наук. Часть первая

Ему тогда было восемь. Из поликлиники пришла весточка, а так как его папа, эмигрант из России, не умел просматривать по-английски, новость было нужно информировать самому Морри и, совершенно верно ученику перед классом, зачитывать извещение о смерти матери.

— «С прискорбием информируем…» — начал просматривать Морри.

Утром в сутки похорон родственники Морри спускались по ступеням их многоквартирного дома в бедном районе Манхэттена. Мужчины были в чёрных костюмах, а на дамах — тёмные вуали. Соседские дети шли сейчас в школу, и, в то время, когда они проходили мимо, Морри опускал глаза, сгорая от стыда за собственный положение. Одна из тетушек, толстая дама, схватила Морри в охапку и завыла:

— Что же ты будешь делать без матери? Что из тебя окажется?

Морри разразился слезами. А одноклассники убежали.

На кладбище Морри наблюдал, как засыпали почвой могилу матери, и пробовал отыскать в памяти все 60 секунд нежности, совершённые с ней. Мама, пока не заболела, руководила конфетной лавкой. А в то время, когда заболела, то или дремала, или сидела у окна, хрупкая, совсем без сил. Иногда она кричала сыну принести ей лекарство, а мелкий Морри, игравшийся с приятелями во дворе, делал вид, что не слышит. Он верил, что, если не обращать на заболевание внимания, она пройдет сама собой.

А как еще ребенок может противостоять болезни?

Папа Морри, которого все именовали Чарли’, приехал в Америку, дабы избежать работы в русской армии. Он трудился в меховом бизнесе, но практически все время был без работы. Без образования, с большим трудом владея английским языком, он чуть выживал , и семья практически всегда была на содержании страны. Их квартира сзади лавки жала , чёрной и мрачной. Денег еле-еле хватало на самое нужное. Время от времени, дабы мало получить, Морри и его младший брат Дэвид вдвоем — за пять центов! — мыли лестницу.

По окончании смерти матери мальчиков отправили в Коннектикут, где пара семей снимали громадной бревенчатый дом с общей кухней прямо в лесу. Мальчикам будет прекрасно на свежем воздухе, решили родственники. Ни Морри, ни Дэвид ни при каких обстоятельствах в жизни не видели столько зелени, они целыми днями гоняли по полям. в один раз по окончании обеда они отправились на прогулку, и внезапно отправился ливень. Но вместо того дабы возвратиться в дом, они еще долго-долго плескались под дождем.

На следующее утро, в то время, когда они проснулись, Морри быстро встал с кровати.

— Давай поднимайся, — сообщил он брату.

— Я не могу.

Как это не можешь?

На лице Дэвида отразился кошмар:

— Я не могу пошевелиться.

У мальчика начался полиомиелит.

Само собой разумеется, это произошло не из-за дождя. Но ребенок в возрасте Морри не имел возможности этого осознать. Продолжительное время, в то время, когда брат кочевал из одного лечебного заведения в второе и его заставляли носить корсеты, в следствии которых он хромал, Морри ощущал себя виноватым.

По утрам Морри один шел в синагогу — папа его не был религиозным — и, стоя среди мужчин в долгих тёмных одеждах, просил Всевышнего позаботиться о его погибшей матери и больном брате.

А днем у входа в метро он торговал вразнос изданиями, отдавая все заработанные деньги семье на еду.

По вечерам он замечал, как папа ест в полном молчании, и тщетно сохранял надежду хоть на какое-то внимание, нежность, теплоту.

В девять лет Морри ощущал, как плечи его сгибаются под неимоверной тяжестью.

Но через год в жизни Морри случилась спасительная перемена: у него появилась мачеха, Ева. Иммигрантка из Румынии, низкая, с курчавыми волосами и ничем не примечательными чертами лица, с энергией по крайней мере на двоих. Сумрачная воздух, созданная в доме отцом, внезапно озарилась теплым светом. В то время, когда папа молчал, его супруга сказала, а по вечерам пела детям песни. Ее мягкий голос, помощь и твёрдый характер с уроками стали для Морри утешением. В то время, когда брат возвратился к себе по окончании лечения, все еще в корсете, и они стали совместно дремать на кухне, Ева любой вечер приходила поцеловать их перед сном. Морри ожидал этих поцелуев, как щенок молока, и в глубине души ощущал: у него опять имеется мама.

Но нищета их не оставляла. Сейчас они жили в Бронксе в однокомнатной квартире в красном кирпичном доме на Тремонт-авешо, рядом с итальянским садом, где в летние вечера старики перебрасывались мячом. Была депрессия, и у отца Морри работы в меховом бизнесе стало еще меньше, чем прежде. Иногда, в то время, когда семья садилась обедать, Еве, не считая хлеба, нечего было подать к столу.

— А что еще мы будем имеется? — бывало, задавал вопросы Дэвид.

— Больше ничего, — отвечала Ева. Укладывая Морри и Дэвида в постель, Ева в большинстве случаев пела им на идиш. А также эти песни были грустные и жалкие. Одна из них была о мальчике, пробовавшем реализовать папиросы.

Прошу, купите, купите, папиросы.

Они сухи, не мочены дождем.

Сироту вы пожалейте…

И все же, не обращая внимания на печальные события, Морри учили обожать людей и заботиться о них. И обучаться. Ева признавала лишь хорошие отметки, поскольку думала, что образование — единственное спасение от нищеты. Она сама отправилась в вечернюю школу совершенствоваться в британском. Это Ева привила Морри неординарную любовь к знаниям.

По вечерам Морри садился за кухонный стол и подолгу занимался. А утром шел в синагогу просматривать «Изкор», молитву по погибшим, дабы сохранить память о собственной матери. Поразительно, но папа приказал Морри ни при каких обстоятельствах больше не упоминать о ней. Чарли желал, дабы мелкий Дэвид вычислял Еву собственной родной матерью.

Для Морри это было страшное бремя. Единственным свидетельством существования его матери была весточка о ее смерти. Морри запрятал ее в тот сутки, в то время, когда она пришла.

И хранил до конца своих дней.

Морри был еще ребёнком, в то время, когда папа забрал его с собой на меховую фабрику, где трудился. Это было во времена депрессии. Папа искал для Морри работу.

Чуть Морри зашел на фабрику, как ему тут же почудилось, словно бы ее стенки сомкнулись у него над головой. Помещение, чёрное и жаркое, закопченные окна, станки, теснящиеся друг к другу и громыхающие, как колеса поезда. Загустевший воздушное пространство, пронизанный летающими ворсинками меха, и рабочие, сшивающие куски меха, низко склонившись над столами, тогда как хозяин прогуливается по последовательностям, покрикивая на них, дабы трудились стремительнее. Морри почувствовал, что задыхается. Прижавшись к отцу, практически мертвый от страха, он думал только об одном: лишь бы хозяин не начал кричать и на него.

В обеденный паузу папа повел Морри к главе; подтолкнув сына вперед, он задал вопрос, имеется ли на фабрике работа для мальчика. Но работы чуть хватало для взрослых, и никто из них не планировал уходить.

Для Морри это выяснилось спасением. Он уже возненавидел это место. Он поклялся себе, что ни при каких обстоятельствах не будет эксплуатировать труд вторых людей.

— Чем же ты будешь заниматься? — бывало,

задавала вопросы Ева.

— Не знаю, — отвечал Морри. Он отверг юриспруденцию, поскольку терпеть не мог юристов, и отверг медицину, поскольку не выносил вида крови.

— Чем же ты будешь заниматься?

И только совсем случайно лучший доктор наук в моей жизни стал преподавателем.

Влияние преподавателя всегда; ни при каких обстоятельствах не знаешь, где оно кончается.

Генри Адамс

Наглядное пособие по пробитию Американских топовых танков в игре WorldOfTanks часть 2


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: