Научно-педагогическая автобиография л.с. выготского,

КАКИМ ОН БЫЛ

Г.Л. ВЫГОДСКАЯ

Немногие для вечности живут…

О. Мандельштам

Я вас не забыла и вас не забуду

Во веки столетий.

М. Цветаева

Прошло сто лет с того дня, в то время, когда в Орше у банковского служащего Семена Львовича Выгодского появился сын. Это произошло 17 ноября (5.XI ветхого стиля) 1896 г. Мальчика назвали в честь деда. В то время, когда он вырастет, его будут кликать Лев Семенович Выготский.

Ему была отпущена маленькая судьба — он прожил всего 37 лет, — но за эти годы ему удалось так много сделать, что и по сей день, сто лет спустя, его мысли и идеи, его личность и имя и сама его жизнь завлекают к себе внимание и умы исследователей всей земли.

К сожалению, уже не осталось в живых никого, кто бы прекрасно знал Льва Семеновича и мог правдиво о нем поведать. Я — единственный живой свидетель последних лет его жизни. Мы не просто жили совместно, мы жили в одной комнате, исходя из этого вся жизнь Льва Семеновича протекала у меня на глазах.

Само собой разумеется, я не имела возможности осознать (и не осознавала) ничего из тех бесед, каковые Лев Семенович вел со собственными сотрудниками, учениками, приятелями, ничего из того, что он сказал.

Но, возможно, вследствие того что я весьма его обожала, я неизменно понимала его — знала, что ему нравится, а что не нравится, что ему приятно, а что огорчает, постоянно чувствовала его настроение, а иногда кроме того его душевное состояние. Я понимала его не умом, а сердцем. Зинаида Гиппиус сказала: В то время, когда обожаешь человека, видишь его таким, каким его задумал Всевышний. Кто знает, возможно, это в какой-то степени было мне дано?..

В большинстве случаев оптимальнее запоминается то, что связано с переживаниями, сильными эмоциями. О память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной… Все мое детство при жизни Льва Семеновича было весьма радостным, оно было так насыщено эмоциями, что в памяти моей на всегда сохранилось все происходившее в те далекие годы, кроме того то, что на данный момент думается совсем малым.

Один забавный эпизод. Мне лет пять. У Льва Семеновича сидят люди, не помню всех, кто был в тот вечер. Они говорят, а я негромко готовлюсь ко сну. Внезапно Алексей Николаевич Леонтьев звучно чихнул, но все

делают вид, что не увидели этого.

Я, хотя быть хорошей, вежливой девочкой, звучно говорю ему: Будьте здоровы! Растите громадной и умный. Алексей Николаевич смеется. К нему присоединяются Александр Романович Лурия и мама. Я поражена таковой реакцией, наблюдаю на Льва Семеновича и осознаю, что он смущен. Но из-за чего? Глядя на него, я осознаю, что что-то сделала не так. Но что? Я же сообщила только то, что говорят в аналогичных случаях мне! А в том, что со мной неизменно говорят культурно, я ни секунды не сомневаюсь. Но все-таки я сделала что-то не так, я вижу это по Льву Семеновичу, по его виду, его реакции на мои слова. Мои размышления прерывает мама — она велит мне ложиться дремать, и я неохотно укладываюсь.

Утром, проснувшись, вижу, что Лев Семенович планирует уходить. Все же задаю вопросы его: что незадолго до я сделала не так? Он не злится на меня, нет, он, радуясь, говорит мне: Видишь ли, взрослым так не говорят. Это не принято. Возможно пожеланием здоровья. — Из-за чего? — недоумеваю я. Но Лев Семенович спешит и, прощаясь со мной, говорит: А вот в этом разберись сама. Поразмысли и осознаешь. И он уходит. А я начинаю думать. И весь день, что бы я ни делала, я все время думаю о произошедшем. Меня это мучает… И внезапно меня осенило! С нетерпением начинаю ожидать прихода Льва Семеновича, дабы проверить правильность собственного умозаключения. А время тянется… Но вот наконец он приходит, и я кидаюсь к нему со словами: Взрослые считаюм, что они уже совсем умные?! И что умнеть им больше уже не требуется?! Лев Семенович смеется, обнимает меня и говорит: Ну, в общем, ты права. Ты верно осознала.

Не ожидайте от меня, глубокоуважаемый читатель, рассказа о том, каким Лев Семенович был ученым: при его жизни я этого не имела возможности осознать, а на данный момент знаю равно как и Вы — из его работ.

Но имеется что-то, что знаю на данный момент лишь я — это то, как он жил и трудился, каким он был человеком. И тот, кому это представляется ответственным, отыщет, я надеюсь, на этих страницах что-нибудь для себя занимательное.

Судьбе было угодно так распорядиться, что я в течении многих лет общалась с родными Льву Семеновичу людьми — его учениками, приятелями, сестрами. Мне посчастливилось быть ученицей Александра Владимировича Запорожца и много лет трудиться под управлением Натальи Григорьевны Морозовой.

С обоими у меня были весьма утепленные дружеские отношения, каковые прервались только со смертью каждого из них. Хорошие отношения связывали меня и с Александром Романовичем Лурия, Даниилом Борисовичем Элькониным, Розой Евгеньевной Левиной, Иваном Михайловичем Соловьевым и многими сотрудниками Льва и другими коллегами Семеновича.

Я не ограничивалась лишь тем, что сохранила мне память, а расспрашивала и их всех. Все мое детство я жила вместе с сестрами Льва Семеновича, и мы сохранили близость и взаимную привязанность на всегда. Я расспрашивала и их, и, само собой разумеется, маму.

Из всего мне поведанного я отбирала только те факты, о которых упоминали по крайней мере двое, дабы быть всецело уверенной в их подлинности.

Лишь отражение для того чтобы рода фактов вы и отыщете, глубокоуважаемый читатель, на этих страницах.

Когда-то я, расспрашивая о собственном отце, задала нескольким прекрасно его знавшим людям одинаковый вопрос: какую линии его личности они выделили бы как главную, основную. не забываю, что была очень поражена, взяв несовпадающие ответы.

А.Р. Лурия: Его ум. Гениальность.

А.В. Запорожец: Благородство. Высокую нравственность. Деликатность.

Р.Е. Левина: Безграничную скромность. Сердечность.

Д.Б. Эльконин: Доброту. Широту. Научную щедрость.

Н.Г. Морозова: Желание каждому оказать помощь. К нему без финиша обращались за советом и по личным, и по научным вопросам. Он ни при каких обстоятельствах никому не имел возможности отказать в собственном внимании…

К каждому он был весьма внимателен и снисходителен… Отвечая, он был весьма тактичен и не позволял понять собеседнику, что его суждения неверны либо примитивны. Он как бы подсказывал ему верное ответ, к которому сам его подводил. В этом проявлялась его доброжелательность и доброта к людям1.

Казалось бы, ответы вправду различные. Но однако все (не считая А.Р. Лурия) выделили те его черты, каковые проявлялись в общении с другими людьми, делая это общение незабываемым. Так, люди много лет вспоминали его громадную душевную деликатность, заботливость, ровность в отношениях (Т.А. Власова), необычайную скромность в поведении (Л.В. Занков), не могли забыть его душевную щедрость, мягкую доброжелательность, умение слушать — такое редкое уровень качества у начальника (Ж.И. Шиф, Б.В. Зейгарник), говорили, что близость с ним поднимала людей в их собственных глазах (Ж.И. Шиф).

Ко всем людям, с которыми он общался, независимо от того, были ли это его сотрудники либо студенты, родственники либо приятели, родители, пришедшие к нему с детьми на консультацию, либо приехавший зарубежный ученый, — он неизменно был весьма внимателен, проявлял сердечность, заинтересованность, необычную деликатность, такт.

Он был несложен в общении с людьми, ни при каких обстоятельствах ни до кого не снисходил и ни перед кем не заискивал. Он одинаково сказал и с известным ученым, и со студентом-первокурсником, неизменно оставаясь самим собой. Только привлекательной была манера Льва Семеновича говорить с любым собеседником независимо от ранга. Он умел выслушивать и ни при каких обстоятельствах не отвлекался от предмета беседы, не проявлял нетерпения. Деликатность по отношению к не сильный собеседнику была отличительной чертой его как человека весьма доброго2. В его манере сказать постоянно сквозило уважение к собеседнику и желание как возможно лучше его осознать.

Лев Семенович ни при каких обстоятельствах не искал знакомства с известными, заслуженными людьми, ни при каких обстоятельствах сам не стремился выделиться. Это был неординарно скромный человек, скромный до таковой степени, что он не обожал общаться с великими мира этого, — вспоминал Д.Б. Эльконин. — Я не забываю, как А.Р. Лурия не имел возможности затянуть его к академику Марру, в то время, когда он приезжал в Ленинград, не смотря на то, что Александр

Романович страшно желал познакомить Льва Семеновича с Марром3. К тому же, — продолжает Даниил Борисович, — я знал тогда одного человека в Ленинграде …всеми забытого, к которому Лев Семенович ходил с наслаждением, и я его в том направлении пара раз сопровождал. Это был Владимир Александрович Вагнер, человек необычайной скромности, чрезвычайной преданности науке, совсем не занимавший тогда никакого положения. И когда Лев Семенович имел возможность пойти к Владимиру Александровичу утешить его и поболтать с ним, в особенности о психологии, он в обязательном порядке в том направлении ходил4.

Внимание к людям Лев Семенович проявлял не от случая к случаю, не по громадным праздникам. Он умел быть внимательным каждый день, ежечасно.

Вспоминается 1934 год. Последняя зима Льва Семеновича. Ему осталось жить считанные месяцы… В феврале в Чукотском море был раздавлен льдами пароход Челюскин. Команда Челюскина и пребывавшие на его борту члены экспедиции высадились на льдину. Это событие тревожило кроме того непричастных к этому людей. А уж те, у кого на льдине были родные, имели все основания для беспокойств: не расколется ли льдина? Сумеет ли подойти спасательное судно? Смогут ли приземлиться самолеты? Сумеют ли всех снять со льдины? Среди тех, кого это событие касалось конкретно, была и Вера Федоровна Шмидт, товарищ и сотрудница по работе Льва Семеновича. У нее на льдине был супруг -О.Ю. Шмидт. Он возглавлял экспедицию и сейчас нёс ответственность за благополучие и жизнь всех с ним пребывавших. И покинуть льдину он должен был последним. Так что, согласитесь, было почему волноваться! Утро сейчас у нас дома начинается неизменно одинаково — Лев Семенович скоро просматривает газету (радио у нас нет) и спешит к телефону — звонить Вере Федоровне. Определит о ее самочувствии, задаёт вопросы, не требуется ли что-нибудь, предлагает помощь, находит какие-то необходимые слова, дабы ободрить, вселить надежду, успокоить. И без того ежедневно впредь до возвращения челюскинцев в Москву… Ему характерно важное, сердечное отношение ко всем, с кем свела его будущее.

Весна 1934 года. Уже заболевание во- всю дает себя знать. Уже доктора настаивают на госпитализации… Но Лев Семенович твердо решает отложить лечение до окончания учебного года (Я не могу сорвать студентам учебный год, — говорит он). Он работает . А за чемь дней до собственной последней, роковой болезни — 1 мая — он пишет письма двум дамам, сравнительно не так давно утратившим мужей, — Марии Аполлоновне Вагнер и Анне Петровне Щербина. В этих письмах не только поделённое горе, не только слова участия. В них предложение помощи, забота о том, как увековечить память ушедших ученых, обещание всячески этому помогать: оказать помощь в публикации рукописи В.А. Вагнера, в передаче архива А.М. Щербины в Киев, в организации вечера его памяти, в публикации его биографии. Марии Аполлоновне он обещает зайти за рукописью (он планирует, как он пишет, два раза либо трижды в Мае побывать в Ленинграде)… Этих обещаний, к сожалению,

ему уже не удалось выполнить: 9 мая его привезли к себе с тяжелейшим горловым кровотечением, и ему уже не суждено было встать.

Но 14 мая, в то время, когда он не в силах уже не только писать, но кроме того и собственноручно расписаться, он диктует еще одно маленькое письмо Анне Петровне Щербина, в котором пишет, что ожидает ее указаний, как и чем я имел возможность бы оказать помощь Вам. А меньше чем через месяц его самого не стало…

Но оба эти письма написаны по особенному случаю — в них соболезнование, участие, заверение в отношении и неизменных чувствах. Желание поддержать в тяжёлые дни.

К счастью, сохранились и другие письма Льва Семеновича, написанные им при простых событиях. По этим письмам возможно делать выводы о том, как складывались его отношения с учениками.

Уехав по окончании окончания университета трудиться в различные города (Курск, Ярославль, Нижегородскую область), ученики Льва Семеновича не порывали с ним сообщение. Во-первых, трудясь без выходных, они накапливали себе отгулы, дабы иметь возможность систематично приезжать к нему на консультации, иметь возможность лично общаться с ним, принимать участие в проводимых им конференциях. А во-вторых, они писали ему и писали не только о работе, но и обо всех событиях собственной жизни (так как, по словам Н.Г. Морозовой, они считали его преподавателем судьбы). И он постоянно находил время, дабы отвечать на эти письма. И отвечать не формально. Лев Семенович постоянно отвечал на письма, вникая в работу и судьбу каждого из собственных учеников5. Его письма умные и хорошие. В них нет места сентенциям, нравоучениям, призывам. Они полны людской участия, в котором все так нуждаются. Его письма проникнуты узким, глубоким пониманием чужой души. В них — желание оказать помощь понять себя , ободрить, поддержать, вдохнуть веру в себя. Эти письма довольно много означали для его учеников, и они аккуратно их хранили.

Давайте же, глубокоуважаемый читатель, прочтем совместно одно из них.

Письмо Р.Е. Левиной.

16.06.1931 г.

Взял Ваше письмо, дорогая Роза Евгеньевна, и отвечаю на данный момент же, поскольку оно пришло в вольный сутки. Я имел возможность его обдумать и обдумать ответ.

…То, что Вы пишете о работе, заставляет меня думать о том, что делается под именем педологии на данный момент у Вас. Беда не в удаленности, не в примитивности, беда — в фальши, в лжи, в подделке. Но, само собой разумеется, это не все. Имеется правды и частица честности во всякой работе, и на них нужно наблюдать прежде всего. Имеется они, возможно, и в Вашей работе в Курске. Помимо этого, необходимо, само собой разумеется, наладить собственный изучение, которое питало бы, учило бы, давало бы, чем дышать и жить, и было бы объективно необходимо, т.е. вело бык правде.

Тяжело трудиться по окончании перерыва. Но все что-то делают. Прошлое совещание лаборатории и завтрашнее посвящены беседе с Zeigarnik о работах Берлинского университета. Взял я новую книгу Lewin’a о методологической проблеме психологии. Вижу по всему: в психологии (всемирный) совершается на отечественных глазах великое. Не ощущать этого и принижать значение того, что происходит в этих страстных, ужасных попытках отыскать путь к изучению души, каковые составляют суть кризиса (к примеру, сказать просто о путанице в психологии, о том, что она не нужна etc.) — значит по обывательски наблюдать на вещи, на историю людской мысли.

…Сейчас о второй теме, о которой Вы пишете. О внутренних неполадках, о трудности жить. Я на данный момент лишь прочел (практически случайно) Три года Чехова. Прочтите, пожалуй, также. Вот — жизнь. Она глубже, шире собственного внешнего выражения. Все в ней изменяется. Все делается не тем. Основное — неизменно и по сей день, мне думается, это не отождествлять жизнь с ее внешним выражением и все. Тогда, прислушиваясь к судьбе (это самая ответственная добродетель, мало пассивное отношение сначала), отыщешь в себе, вне себя, во всем столько, что вместить запрещено будет никому из нас. Само собой разумеется, нельзя жить, не осмысливая духовно жизнь. Без философии (собственной, личной, жизненной) возможно нигилизм, цинизм, суицид, но не жизнь. Но имеется так как философия у каждого. Нужно, по всей видимости, растить ее в себе, дать ей простор в себя, по причине того, что она поддерживает жизнь в нас. Позже имеется мастерство, для меня — стихи, для другого — музыка. Позже — работа. Что может поколебать человека, ищущего истину? какое количество в самом этом искании внутреннего света, теплоты, помощи. А позже самое основное — сама жизнь — небо, солнце, любовь, люди, страдания. Это все не слова, это имеется. Это настоящее. Это воткано в судьбу. Кризисы — это не временное состояние, а путь внутренней судьбе. В то время, когда мы от совокупностей перейдем к судьбам (сказать страшно и радостно это слово, зная, что на следующий день мы будем изучить, что за этим прячется), к гибели и рождению совокупностей, мы заметим это воочию. Я уверен. В частности, все мы, глядя в собственный прошлое, видим, что усыхаем. Это правильно. Это так. Развитие имеется умирание. Особенно остро это в переломные эры — у Вас, в моем возрасте опять. Достоевский с кошмаром сказал о засушении сердца. Гоголь — еще ужаснее. Это вправду маленькая смерть в нас. Так и нужно это принимать. Но за этим всем стоит жизнь, т.е. перемещение, путешествие, собственная будущее. (Ницше учил amor fati — любовь к судьбе.)Но я зафилософствовался… Мне близки, понятны Ваши состояния и — простите за самонадеянность — кое-что из того ясно, что стоит за ними: у меня имеется тут, в этих делах мелкий опыт. Не то я желаю заявить, что все пройдет. Нет, за ними — это значит, для меня: за их относительным значением. Вот за этим стоит работа и жизнь, другими словами для нас работа над истиной. Это не громкие слова, как и будущее. Это то, что будет повседневным…

Пишите мне. В частности, об главной теме мы еще продолжим разговор.

Сердечно приветствую Вас. Ваш Л. Выготский.

Основное, главное содержание его жизни составляла наука. Он вкладывал в нее всю собственную жизнь, отдавал ей все собственные силы. В случае если постараться коротко, одним словом выяснить его отношение к науке, то это слово будет одержимость.

Начав заниматься наукой со студенческой скамейки, он не прекращал этих занятий ни на один сутки. Он занимался наукой в любой обстановке, в произвольных событиях. Кроме того тогда, в то время, когда доктора исчисляли его жизнь всего несколькими месяцами, поскольку состояние его считалось неисправимым (и он это знал!), он в тяжёлых условиях пишет собственную работу Исторический суть психотерапевтического кризиса. Я не знаю ничего, что отличалось бы таковой необычной ясностью мысли, таковой логической красотой, как эта работа, — сказал А.Р. Лурия. — Лев Семенович Выготский написал эту работу в ужасной обстановке: он был болен туберкулезом, доктора говорили, что ему осталось 3-4 месяца судьбы, его поместили в санаторий… В этот самый момент он начал судорожно писать, дабы покинуть по окончании себя какой-то труд6.

Формы занятий наукой были разными. Это могла быть работа над

теоретическими либо методологическими вопросами, в то время, когда он обдумывал и писал свои работы, трудясь, несмотря на то, что происходило около него7; это могла быть экспериментальная работа, в то время, когда он сам, собственными руками собирал и обрабатывал материал в школе, клинике, лаборатории, наконец, дома; это могли быть научные беседы с сотрудниками, учениками, в то время, когда обсуждались полученные в экспериментальных изучениях факты либо текущая работа, планировались будущие изучения; это могло быть чтение лекций, в каковые обязательно включался материал, добытый не только теоретическим, но и экспериментальным методом. Но неизменно, каждый час собственной жизни он думал о науке, являлся ей. Он являлся ей преданно и правильно, не беря у нее ни выходных, ни отпуска. Он занимался наукой неизменно — и в праздники, и на протяжении летних отпусков. Необычным было его отношение к науке. Ей он отдавал всю собственную жизнь, забывая о еде, о собственном благополучии, всегда был в работе8. Его редкостная работоспособность… граничила с полным забвением ночи и дня, заботы о себе, собственном здоровье9.

Над исходниками он трудится за рабочим столом. Стол громадной, доставшийся ему от его отца, стоит на протяжении окон (это, пожалуй, единственная собственность Льва Семеновича. С моим поступлением в школу, он, но, частично лишился и ее, поскольку подарил мне левую половину собственного стола, дабы у меня было постоянное место для занятий, и я стала ее полноправной хозяйкой. И сейчас мы довольно часто сидим с ним за столом рядом, я — готовлю уроки, просматриваю либо рисую, он — за работой.) За столом он сидит часами, довольно часто до поздней ночи. Вечер. Стелю себе постель, ложусь, а он все пишет. Я закрываю глаза… Засыпаю… А ночью другой раз проснешься — в помещении тишина, верхний свет погашен, посапывает во сне сестренка, негромко спит мама…

А за столом, освещенный настольной лампой, склонившись, трудится Лев Семенович. Время от времени шепотом окликаю его, и он тут же, встревоженный (не заболела ли), подходит ко мне, щупает лоб (нет ли жара), задаёт вопросы, не приснилось ли мне что-то ужасное, не требуется ли чего-нибудь, нежно гладит по голове. Тихо, дабы никого не разбудить, прошу его: Ложись, поскольку уже ночь. Да, да, — отвечает, — я не так долго осталось ждать лягу. Еще мало поработаю и лягу. А ты дремли, пожалуйста. И опять садится за стол…

В то время, когда он трудится, мне не разрешается кликать его, отрывать от работы, мешать ему. И я стараюсь не нарушать данный запрет. Но так как время от времени мне безотлагательно необходимы его совет либо помощь, его участие. Прекрасно не забываю, что в один раз мне без промедлений пригодилось узнать, имеется ли Всевышний, и, само собой разумеется, я не имела возможности ожидать! В второй раз мне срочно нужно было уговорить его бросить такую непривлекательную, с моей точки зрения, стать и работу постовым милиционером. И я также не имела возможности ожидать с этим!

Да мало ли для чего он внезапно имел возможность мне пригодиться?! Тогда я изобрела таковой метод — формально я не нарушаю запрет — я не кличу его, не окликаю, — я к нему слева, практически близко и терпеливо ожидаю, в то время, когда он меня увидит. В большинстве случаев он ощущает мое присутствие, оборачивается и, убедившись в том, что я рядом, кладет ручку. После этого поворачивается ко мне, в большинстве случаев, обнимает за плечи и задаёт вопросы, в чем дело, что произошло. И ни при каких обстоятельствах, ни при каких обстоятельствах не злится за то, что прервала его работу, помешала ему.

Незабываемы 60 секунд, в то время, когда Лев Семенович завлекает меня и моего двоюродного брата (росшего вместе с нами) в качестве испытуемых. Мы неизменно с нетерпением ожидаем, в то время, когда он позовет нас. Он так радостно и непринужденно ведет себя с нами, что мы оба полностью уверены в том, что он просто так интересно с нами играется. Почему-то особенно запомнилось, как он повторяет на нас те испытания, каковые В. Келер проводил с человекообразными мартышками. Тогда на полу помещения выложен лабиринт, стены его образуют разные предметы, а также узкие низкие коробки с библиографическими карточками. В центре лабиринта — мандарин. Нам весьма хочется его взять, и мы приложив все возможные усилия стараемся. При отечественного успеха Лев Семенович радуется никак не меньше нас.

Второе воспоминание. Я сижу за столом, рядом со Львом Семеновичем либо наоборот него, а передо мною на столе многоцветный экспериментальный материал. Лев Семенович нормально и вместе с тем радостно предлагает мне разные задания и записывает на мелких листочках все, что я делаю и что говорю наряду с этим. Это он контролирует на мне методику Л.С. Сахарова.

Предметом научного анализа Льва Семеновича являются не только намерено совершённые с нами опыты, но и многие наблюдения за нами, отечественным поведением, играми, отечественные спонтанные высказывания. Заметками для того чтобы рода пестрят его записные книжки.

В случае если же ему хочется что-то уточнить либо проверить, он формирует особые обстановки, задает очень поставленные умные вопросы. Так, возможно, хотя узнать, как ребенок может аргументировать собственный ответ, растолковать его, он говорит мне: Знаешь, у одного человека была собака. Ее кликали Джек. В то время, когда хозяин планировал уходить, то постоянно говорил ей: Джек, ты идешь либо остаешься? И Джек неизменно либо шел, либо оставался! Я попадаюсь на удочку: Но так как он и должен был либо идти, либо оставаться! Лев Семенович возражает мне: Но так как он так и делал! Я осознаю обстановку, но не могу сформулировать — третьего не дано. Я кипячусь, стараясь растолковать отцу, что осознаю, а он лишь посмеивается. Но его весьма развеселила реакция на данный рассказ моей младшей сестры. Она нормально его выслушала, позже набралась воздуха и задумчиво сообщила: Умная была собака. Должно быть, дрессированная.

Редкий вечер к нему не приходят его коллеги либо ученики, с которыми он трудится целый вечер, а по их уходе опять садится писать.

Чаще вторых бывают Александр Романович Лурия с Алексеем Николаевичем Леонтьевым, неизменно неразлучные Леонид Владимирович Занков с Иваном Михайловичем Соловьевым, пятерка (А.В. Запорожец, Н.Г. Морозова, Л.И. Божович, Л.С. Славина, Р.Е. Левина). У каждого из приходящих имеется в нашей комнате

собственные любимые места: Леонид Иван и Владимирович Михайлович в большинстве случаев садятся на рядом поставленные стулья (как ученики за парту), пятерка постоянно умудряется уместиться на узком зеленом диване, что втиснут между стеллажом и книжным шкафом (с полу до потолка). Стоит мне прикрыть глаза, как я опять вижу их: Наталью Григорьевну, сидящую на валике дивана, (спиной она опирается о книжный шкаф), примостившуюся рядом с ней Лилю Соломоновну Славину, в центре — Александра Владимировича, после этого Розу Евгеньевну Левину и, наконец, на втором валике, мало боком, Лидию Ильиничну Божович. Лев Семенович сидит спиной к столу, боком к ним, но в случае если разговор длится продолжительно, то он временами поднимается со собственного места и, говоря , ходит по помещению. А они записывают что-то в тетрадях либо блокнотах10. Он постоянно говорит с ними на равных, с вниманием выслушивает они были обвинены, доводы, нормально обсуждает результаты работ. Глядя со стороны, тяжело представить себе, что это беседа преподавателя с учениками.

На протяжении Алексея Александра Николаевича и визитов Романовича разговаривающие находятся, образуя как бы треугольник: Лев Семенович сидит левым боком к столу, положив на стол левый локоть, Александр Романович — правым боком к столу, лицом ко Льву Семеновичу, а Алексей Николаевич — между ними (лицом к столу), но на некоем расстоянии, образуя как бы вершину третьего угла.

Эти беседы с сотрудниками, учениками смогут продолжаться часами. Под эти беседы я стелю себе постель. Под эти беседы я ложусь дремать. Под эти беседы, каковые кажутся мне такими неинтересными, я и засыпаю.

Вспоминается время работы Льва Семеновича над речью и Мышлением. Я больна. Моя кровать придвинута прикасаясь к стенке книжного шкафа. Я лежу в той же комнате, где работает Лев Семенович, и могу целыми днями следить за ним. У меня в кровати — игрушки, книжки, дабы было чем заняться, и я без звучно, дабы не мешать отцу, лежа играюсь. За столом Льва Семеновича сидит стенографистка (С.Д. Еремина), которая приходит каждое утро. Лев Семенович меряет шагами помещение, заложив руки за пояснице, и диктует. Диктует он, не останавливаясь, не запинаясь, все время в одинаково ровном темпе. Диктуя, он слово человек произносит как чек, что мне думается плохо забавным. В то время, когда мне надоедает играться, я начинаю вычислять, сколько раз он скажет это слово. Приблизительно любой час — полтора стенографистка делает паузу, дабы передохнуть, выпить чашку чая. На протяжении таких перерывов Лев Семенович в обязательном порядке подходит ко мне, задаёт вопросы, что мне подать, а что забрать от меня, не требуется ли чего. Вот сейчас я и информирую ему результаты собственных подсчетов, и нам обоим радостно, мы смеемся. Так трудится он до вечера. С уходом стенографистки к себе его рабочий сутки не кончается — он сидит до поздней ночи за столом. А утром все начинается сперва. Откуда он лишь черпает силы?! А как Лев Семенович просматривал лекции! Об этом вспоминали и говорили мне многие. Но давайте, глубокоуважаемый читатель, дадим слово тем, кому довелось эти лекции слушать.

Его лекции всегда были громадным событием. Для него было достаточно простым делом просматривать лекцию три, четыре а также пять часов подряд, имея при себе не более чем клочок бумаги с заметками11. Наряду с этим он ворошил, как храбрец сказок, огромные глыбы сведений, завлекал высказываний и десятки имён, неизменно сохраняя большой теоретический уровень12. Меня поразило и осталось[в памяти. — Г.В.] на всегда до сих пор то, как Лев Семенович просматривал лекции и как учил думать. В большинстве случаев на эти лекции стекался целый педагогический и психотерапевтический коллектив, не смотря на то, что лекции читались студентам 3-го курса. Без всякой внешней аффектации, практически совсем лишенная внешних жестов, но вместе с тем очень эмоционально ясная, смысловым образом насыщенная, четкая и плавная обращение Льва Семеновича с первой и до последнего момента держала всю аудиторию в плену. Так что сказать о том, что на лекциях Льва Семеновича возможно было бы говорить, писать записки, шептаться — об этом не могло быть и речи. Но на его лекциях мы не только слушали, но и напряженно думали.

Я слушал последовательность лекций и видел, как от раза к разу его лекции изменяются, насыщаясь новыми мыслями13.

Ни при каких обстоятельствах, никогда не утрачивал он интереса к науке.

Я желаю ознакомить Вас, глубокоуважаемый читатель, с несколькими отрывками из его писем, каковые, я надеюсь, убедят Вас в правомерности моего утверждения. Первые два письма были написаны на протяжении острой вспышки туберкулеза, в то время, когда он был прикован к постели.

Одному из собственных учеников он пишет: Я вот уже семь дней [в поликлинике. — В.Г.] — в громадной палате по 6 человек тяжелобольных, шум, крик, …койки стоят одна к второй без промежутка, как в казарме. К тому же ощущаю себя физически мучительно, морально подавленным и угнетенным… И однако мало ниже он пишет: Весьма желаю знать, за что Вы беретесь сперва. Мне думается (между нами), на данный момент нужно экспериментировать над превращением реакций… Нужно экспериментировать на несложных формах, продемонстрировать то, частным случаем чего есть сублимация. А экспериментатор должен быть сыщиком, изобретателем, комбинатором, хитрецом, создателем ловушек, вечно эластичным и храбрым. Будьте здоровы. Ваш Л.В.14.

Кроме того при мучительном самочувствии его постоянно интересует работа товарища.

В другом письме (из санатория): Дорогой Александр Романович, весьма в далеком прошлом желаю написать тебе, но кругом такая15 ситуация была все это время, что стыдно и тяжело было забрать перо в руки и не было возможности думать нормально […] Я ощущаю себя вне жизни, — вернее: между смертью и жизнью; я еще не пришел в отчаяние, но я уже покинул надежду. Исходя из этого идея моя как-то не направляется на вопросы о будущей жизни и работе. И все же чуть ниже он интересуется судьбой, замыслами Александра Романовича, думает о

его работе, оценивает ее. Он пишет: Это громадный камень в фундамент вашей прошлой работы, это оправдание ее методики… Для меня первый вопрос — вопрос способа, это для меня вопрос истины, соответственно — выдумки и научного открытия. Но теоретически я вижу многие опасности в новых опытах для ваших, должно быть, прошлых выводов: так как стирается грань между аффективными нарушениями и всякими вторыми, исчезает спецификум аффекта, трещит ваша теория чувств. Как я желал бы в личной беседе обменяться в вашем семинаре мыслями об этом!.. […] Пиши, в случае если можешь. Что имеется нового — в зарубежной, русской литературе?16.

И это пишет человек, приговоренный к смертной казни! Еще в одном письме: Мучает ожидание и туберкулёз операции (френикотомии), по всей видимости, неизбежной в осеннюю пору (в легком каверны не желают закрыться никак!). Потом он пишет о делах, о том, что ему предлагают написать работу: Я вечно рад этому заказу; это случай изложить в общем психологию в нюансе культуры. […] Единственное важное: работа по инструментальному способу у каждого в собственной области.

Я вкладываю в это всю собственную будущую судьбу и все силы… Жму прочно руку и прошу подготавливаться (в душе, само собой разумеется) к неспециализированной работе17.

В канун серьёзной операции, страдая от заболевания, он думает о работе и обещает посвятить ей всю оставшуюся судьбу.

О его важном отношении к науке весьма красноречиво говорит его письмо пятерым ученикам (известное как письмо Пятиликому Козьме Пруткову). В нем Лев Семенович говорит об огромности пути, о громадной дороге, которая раскрывается перед тем, кто решил посвятить себя служению науке, но даёт предупреждение об огромной ответственности, трудности и серьёзности этого пути, требующего того, дабы человек целый, без остатка, отдавался этому служению. Как раз так он жил в науке сам. Идя по данной громадной дороге, он не искал проторенных дорог, а смело шел по неизведанным тропам. Не опасался идти против течения, был правдив, не раскрытую до конца сущность явления не выдавал за окончательную истину, сказал о трудностях изучения, но призывал не отступать перед ними, поскольку мы стоим в начале пути; предстоит громадная тяжёлая работа психолога, требующая всей его жизни18.

Лев Семенович с громадным уважением относился к научным предшественникам (кроме того если не разделял их взоров) и учил этому собственных учеников. Так, Н.Г. Морозова вспоминала, что в один раз получила от Льва Семеновича книгу Г. Гросса с надписью, в которой говорилось, что это лучшее, что сообщено об игре, и это нужно преодолеть, потому что это натуралистическая теория игры. Но дальше он писал: Помните и того, что мы стоим на его плечах. Мы выше, мы дальше видим, но мы видим вследствие того что он сделал до нас19.

Незабываемым на всегда осталось для Д.Б. Эльконина то, как Лев Семенович относился к своим ученикам.

Даниил Борисович сказал, что для Льва Семеновича было характерно чрезвычайное умение поддержать, отыскать за каждой мыслью что-то новое, здоровое, прогрессивное, исправить, время от времени совсем незаметно. Мы продолжительно не подмечали, как он облекал не хватает еще сформулированные и продуманные отечественные мысли… и преподносил, возвращая эту идею как отечественную творческую идея. Я, пожалуй, не встречал ни одного человека, что бы не был, я бы сообщил, таким приверженцем собственного собственного авторства, как Лев Семенович. Это была чрезвычайная размах и идейная щедрость таковой личности, которая все всем раздавала. Идеи… вулканом били из него20.

Собственных учеников Лев Семенович объединял в научные коллективы. Н.Г. Морозова вспоминала, что Лев Семенович создавал около себя неординарный моральный климат — люди становились родными и дорогими друг другу. Она говорила, что все они, его ученики, ощущали себя одной семьей и сохранили на всегда дружбу и чувство близости. Люди, трудившиеся совместно, становились самыми родными людьми, для которых любой из этого коллектива готов был приложить максимумальные усилия, дабы поддержать, прийти на помощь в работе и в жизни. И до сих пор между людьми, трудившимися со Львом Семеновичем, сохранились практически родственные отношения. Это была вторая семья21.

Письмо ученикам — Пятиликому Козьме Пруткову — Лев Семенович заканчивает так: С самым сердечным эмоцией жму руку каждой из Вас.

А Запорожцу одному (каждому) последнему и пологаю, что […] мы с вами сохраним личную приязнь и самую настоящую дружбу при всех событиях. И они сохранили. Сохранили при всех событиях (а они бывали и весьма не несложными, и попросту тяжелыми) не только настоящую дружбу и личную приязнь, но и любовь, и верность, и признательность собственному преподавателю. Сохранили окончательно, до конца своей жизни.

Сейчас их уже нет. Не осталось в живых никого из его учеников. Многие из нас знали их. Многие у них обучались. Давайте же с признательностью отыщем в памяти их.

В науке сейчас трудятся их ученики и ученики их учеников. Трудятся в русле идей Л.С. Выготского, развивая, конкретизируя их.

Так живёт школа Л.С. Выготского.

В юные годы папа был наиболее ценным, самым родным мне человеком. Я восхищалась им, он казался мне всемогущим. Я весьма обожала его — он постоянно понимал меня, неизменно готов был отвечать на все мои бесчисленные вопросы, постоянно приходил мне на помощь, постоянно дарил мне внимание…

Я и по сей день восхищаюсь им. Я и по сей день обожаю его.

Если бы меня попросили коротко, одной фразой, сообщить, каким он был, я бы не отыскала ничего лучше, как ответить словами из любимого им произведе

Он человек был, человек во всем,

Ему аналогичных мне уже не встретить…

Каждого человека ожидает смерть, это, к сожалению, неизбежно.

Но кое-какие — обретают бессмертие.

Научно-педагогическая автобиография Л.С. Выготского,

Гении и злодеи Лев Выготский Неклассический психолог


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: