Научное знание как объект социологического исследования

(Послесловие)

Книга, с русским переводом которой Вы, глубокоуважаемый читатель, только что ознакомились, примечательна в отношении того, что она отражает кое-какие значительные изюминки нынешнего состояния западных, в первую очередь английских, научного познания и исследований науки. Ее создатель — узнаваемый британский социолог науки Майкл Малкей (род. во второй половине 30-ых годов двадцатого века) — разбирает тенденции социологии знания финиша XIX — первой половины XX века, историографии и философии науки последних трех десятилетий, наконец современной социологии науки; наряду с этим он прослеживает те радикальные сдвиги, каковые происходят сейчас в этих исследовательских областях.

Первоосновой всех этих изменений, по мысли М. Малкея, есть решительный пересмотр «стандартной концепции науки» — того неспециализированного представления о науке, на которое в течение продолжительного времени очевидно либо неявно опиралась главная масса западных изучений в области как философии, так и истории, других дисциплин и социологии, изучающих науку. «Стандартная концепция» (главные ее положения представлены на с. 37–44) — это совокупность гносеологических, эпистемологических и методологических воззрений относительно природы и строения научного знания, способов и путей его обоснования и получения, его отношения к внешнему миру, содержания, сущности, идеалов и целей научной деятельности, и регулирующих ее механизмов. Соответственно стандартная концепция в значительной степени определяла направленность и проблематику ис[:222]следований в тех сферах познания, каковые делают предметом собственного изучения саму науку.

М. Малкей ничего не может сказать об истоках стандартной концепции и потому, по всей видимости, имеет суть хотя бы коротко остановиться на этом вопросе. На отечественный взор, в ее основе лежит то, что возможно было бы назвать «обыденным здравым смыслом» науки, другими словами такая форма самосознания науки, для которой характерно некритическое, нерефлективное отношение к предпосылкам и основаниям научной деятельности. Представления, в собственной совокупности образующие стандартную концепцию, само собой разумеется, формировались на протяжении исторического развития как общества в целом, так и самой науки, являясь определенным итогом рефлексии по поводу этого развития и по поводу ее места и природы науки в обществе, осуществлявшейся мыслителями предшествующих поколений. В будущем, но, эти представления «натурализуются», другими словами начинают восприниматься как что-то естественным образом данное и самоочевидное. Отметим кроме этого в качестве значительного события да и то, что они были свойственны для хорошего естествознания, еще не пережившего революций финиша XIX–XX столетий и не понявшего на большом растоянии идущих последствий этих революций.

Тот образ науки, что сложился в рамках ее «обыденного здравого смысла», был принят за базу и шепетильно разрабатывался философами сперва позитивистской, а позднее неопозитивистской ориентации. Конечно, тут происходила не просто разработка, но и переработка — в некоторых качествах достаточно основательная — представлений, характерных для обыденного здравого смысла науки. Но, выводя эти представления на уровень осознания, в чемто очищая их и подвергая рефлексии, в целом неопозитивизм все-таки оставался в пределах того же обыденного здравого смысла науки. В частности, это проявлялось в том, что научное познание трактовалось как деятельность личного субъекта, как приложение к объектам внешнего мира свойственных ему чувственных и рациональнологических свойств.

Тем самым неопозитивизм, во-первых, всецело абстрагировался от социальных механизмов производства научного знания и от социальной и культур[:223]ной обусловленности, конкретно-исторической ее норм и определённости и совершенств. (Говоря правильнее, особенности и характеристики одного из этапов социального развития науки абсолютизировались и представлялись в качестве единственно вероятной формы бытия науки в обществе.) Во-вторых, и сам познающий субъект понимался абстрактно, как лишенный (хотя бы в совершенстве) каких бы то ни было личностных качеств, как собственного рода машина для формально-логической переработки чувственных данных — самоё чёткое выражение такая трактовка,взяла уже в середине нынешнего столетия в некоторых кибернетических познавательной деятельности и концепциях мышления. В итоге таковой переработки, «упорядочения» и очищения представлений обыденного здравого смысла и сформировалась стандартная концепция науки.

Кстати, понятность неопозитивизма и «эта» близость обыденному здравому смыслу науки продолжительное время снабжали ему популярность у большинства западных ученых-естественников. Более того, несомненное влияние стандартной концепции сказывалось не только при изучении тех либо иных качеств науки, но кроме того и среди тех становившихся с течением времени все более бессчётными направлений социально-философской мысли, каковые подвергали критике науку, научное мышление и научную рациональность. Задачи таковой критики существенно облегчало то, что ее объектом была не столько наука как таковая, сколько те огрубленные и односторонние представления о ней, каковые предлагал неопозитивизм.

Так, в стандартной концепции науки возможно выделить два слоя. Один из них берет начало в обыденном здравом смысле науки. Охватываемые им представления, непременно, требуют глубокого критически-рефлексивного анализа, из-за которого очень многое нужно будет пересмотреть и уточнить, от многого отказаться. Но постольку, потому, что эти представления направляли и в определенной мере направляют настоящую познавательную деятельность ученых, было бы неточностью их. Второй слой образуют те представления о науке, каковые были выдвинуты позитивизмом и [:224] неопозитивизмом и несоответствие которых настоящей жизни науки было убедительно продемонстрировано многими и мнргими изучениями. Потому, что эти представления взяли эксплицитное выражение, потому, что именно на них по большей части и сосредоточилась критика неопозитивизма.

В западной литературе по логике, методологии и философии науки отход от неопозитивистских представлений начался лет двадцать пять — тридцать назад. Само собой разумеется, и до того были авторы, и подчас очень влиятельные, оспаривавшие те либо иные основоположения «стандартной концепции» — прежде всего в данной связи направляться назвать К. Поппера. Но как раз в указанный период критика неопозитивизма приобретает все более широкий резонанс и неспешно делается главной темой философско-методологических изучений. Многие из них освещены М. Малкеем в данной книге; со многими вторыми коммунистический читатель уже имел возможность познакомиться[101].

В собственном развернутом анализе стандартной концепции М. Малкей опирается на работы многих ведущих западных методологов и философов науки, таких, как М. Хессе, Н. Хэнсон, Т. Кун и др. Наряду с этим доказывается несостоятельность неопозитивистской теории соотношения и трактовки факта, выдвинутых в неопозитивизме параметров обоснования знания и т. п. Нельзя не дать согласие с автором, в то время, когда он говорит о значительном значении данной критики не только для философии, но и для социологии науки, потому, что она разрешает заметить познавательную деятельность и науку в таких качествах, каковые были недоступны для изучений, опиравшихся на стандартную концепцию. [:225]

М. Малкей, но, чрезмерно упрощает общий ход событий, разглядывая философско-методологическую критику в качестве единственного фактора, обусловившего отказ от последовательности принципиальных установок стандартной концепции науки. Учитывая всю важность данной критики, направляться однако подчернуть, что в значительной мере она была только формой выражения и осознания вторых процессов. Мы уже отмечали, например, что стандартная концепция представляла собой самосознание хорошей науки. Но революции в естествознании, конкретно столкнув самих естествоиспытателей лицом к лицу с проблемами гносеологии, методологии и эпистемологии науки, явились замечательным стимулом к пересмотру стандартной концепции. Приведем только один пример. квантовой теории механики и Создание относительности потребовало критического переосмысления классических для обыденного здравого смысла науки представлений о роли субъекта в ходе познания. И не смотря на то, что неопозитивизм уделял данной проблематике огромное внимание, однако с течением времени не только философы, но и сами естествоиспытатели все более убеждались в неадекватности предлагаемых неопозитивизмом трактовок, потому, что неотделимой от субъекта появилась функция не просто регистрации, но и интерпретации данных эксперимента и наблюдения — функция, которую не имеет возможности делать машиноподобное устройство.

Еще более значительным было то, что в условиях бурного возрастания публичной значимости расширения и науки круга ее социальных функций, в условиях усиливающегося внедрения научных методов и достижений в другие сферы и производство судьбы общества, в условиях роста масштабов, происхождения новых сфер а также новых видов научной деятельности наука вызывает все более глубочайший и пристальный интерес в публичном сознаний. А это со своей стороны стало причиной появлению целого спектра исследовательских направлений и дисциплин, изучающих разные нюансы научной деятельности и науки. Такое расширение возможности, в которой рассматривается наука, формирование совокупности способов науковедческого изучения не могли не сказаться и на [:226] понимании науки. Ограниченность и Узость созданной в русле неопозитивизма стандартной концепции наряду с этим ощущались с нарастающей остротой.

Пара необычно, что М. Малкей, стремящийся максимально раздвинуть границы социологического подхода к изучению научного знания и науки, оставляет все эти процессы в стороне, усматривая обстоятельства отхода от стандартной концепции, и решительной переориентации науковедческих изучений только во истории науки и внутреннем развитии философии.

направляться отметить да и то, что создатель без оснований причисляет Маркса к числу мыслителей, очевидно либо неявно опиравшихся на стандартную концепцию науки. В данной связи выделим два момента. Во-первых, классики марксизма-ленинизма подвергли глубокой и бескомпромиссной критике философию позитивизма (и притом существенно раньше, чем она начала критиковаться в западной философии науки), включая и позитивистские представления о науке, механизмах ее развития, о характере научной деятельности и об отношении научного знания к отражаемой им действительности. Во-вторых, марксизм не исчерпывался гносеологическим и эпистемологическим рассмотрением науки. Как раз марксизм — это в какой-то мере показывает и анализ, совершённый самим М. Малкеем, — в первый раз обратил внимание на социальную природу науки. И происхождение науки, и темперамент ее развития, с марксистской точки зрения, можно понять только при конкретно-историческом подходе, разглядывая науку как социальный университет, что в функционировании и своём существовании множеством нитей связан с функционированием вторых социальных университетов; наряду с этим определяющее значение для развития науки, как и других социальных университетов, имеет развитие социально-экономического базиса общества[102].

Кстати, решающая роль Маркса в формировании социологии знания, в определении предмета и проб[:227]лематики данной исследовательской области признавалась и согласится фактически всеми буржуазными социологами знания, кроме того теми, кто настроен быстро критически по отношению к марксизму. Возможно кроме того утверждать, что буржуазная социология знания в значительной степени складывалась на протяжении непрекращавшихся попыток опровергнуть марксистскую концепцию; часто наряду с этим те либо иные марксистские положения вольно либо нечайно принимались и в западной социологии, о чем свидетельствует и эта книга.

В то время, когда Малкей причисляет Маркса к числу утверждавших, что «наука — это своеобразное публичное явление, характеризующееся, согласно их точке зрения, ее особенным эпистемологическим статусом» (с. 8), либо говорит, что Маркс признавал за учеными возможность создавать объективное знание (см. с. 22), то с этим нельзя не дать согласие. Малкей, но, склонен упрекать за это Маркса, в чем четко проявляется максимализм его социологического подхода к науке. Мы еще возвратимся к этому вопросу; пока же напомним, что для Маркса научная деятельность, будучи вплетенной в социальный контекст, владела вместе с тем и своим собственным своеобразным содержанием, отнюдь не сводимым к этому контексту. И тут — один из источников значительных разногласий в подходе к науке между позицией марксистов и Маркса, с одной стороны, и позицией Малкея — с другой.

В последние десятилетия существенно усилился интерес советских исследователей к проблематике социологии знания. Работы советских авторов не только подвергают критике буржуазные концепции в данной области, но и ведут хорошую разработку неприятностей социологии знания, опираясь на сформулированные Марксом, Лениным и Энгельсом положения о социальной природе и публично-исторической обусловленности разных форм мышления и познавательной деятельности[103]. [:228]

Как мы уже говорили, в стандартной концепции выражено определенное познание науки. А это значит, что в ней так или иначе вырабатывается определение ее возможностей и сущности науки и границ, специфики научной деятельности, места науки в обществе и ее связей с другими сферами публичной судьбе. В неопозитивизме подразумевалось, что все эти характеристики смогут быть установлены в качестве безотносительных, вневременных — в том смысле, что какие-либо действия со стороны текущего социального контекста смогут, само собой разумеется, оказывать искажающее влияние, но они являются то, от чего нужно отвлечься для обнаружения настоящей природы науки. И уж, по крайней мере, они никоим образом не должны рассматриваться в качестве неизбежно сопутствующих, а тем более определяющих бытие науки. Свойственная неопозитивизму антиисторичность в трактовке научного знания влекла за собой и отсутствие интереса к проблематике социокультурной детерминации процессов развития науки, к исторической обусловленности форм, способов и путей публичного применения, а благодаря этого — кроме этого и производства научных знаний.

Так, стандартная концепция — и это прекрасно показывает М. Малкей — в большой степени содействовала резкому размежеванию двух направлений изучения научной деятельности. Одно из них — философско-методологическое — разглядывало научную деятельность с позиций той определенности, которую она приобретает от познаваемых объектов внешнего мира. Второе — социологическое — изучало научную деятельность в той мере, в какой она определяется социальными взаимоотношениями между учеными, и сотрудничеством науки с другими социальными университетами. Наряду с этим очевидно либо неявно предполагалось, что лишь первое направление имеет отношение к содержанию знания, в то время как второе вправе претендовать только на определение, причем в достаточно неспециализированной форме, социальных условий, каковые содействуют (либо мешают) последовательному накоплению достоверного содержания и нового. [:229]

Любопытно, что во время господства стандартной концепции ни методологи, ни социологи науки не ставили такое разграничение сфер собственной компетенции под вопрос. Напомним в данной связи то место из книги, где создатель характеризует взоры де Гре: «…интересы социологии должны быть связаны не с настоящим когнитивным содержанием научного знания, не с установленным знанием как таковым, а с теми социальными условиями, наличие которых делает вероятным достижение объективного знания» (с. 40). В противном случае говоря, размежевание методологических и социологических качеств научной деятельности, явившееся следствием того понимания науки, которое оформилось в стандартной концепции, другими словами определенной процедуры абстрагирования, начало относиться к научной деятельности самой по себе, рассматриваться как ее естественная черта.

То же самое, но, возможно сообщить и о многих вторых различениях и ключевых понятиях методологического изучения науки — в рамках стандартной концепции они из средств описания и аналитического расчленения научной деятельности преобразовываются в качества и свойства, имманентно свойственные данной деятельности. Это случилось, к примеру, с понятиями теоретического и эмпирического (этот вопрос детально освещен М. Малкеем во второй главе книги).

Подводя некий результат тому, что было сообщено по поводу стандартной концепции, отметим характерный ей фундаментализм — рвение отыскать полностью точные основания, на которых зиждется все строение науки. В большинстве случаев, в качестве таковых выступали эти наблюдения, эмпирические свидетельства и т. п. Ясно, что эти основания должны быть неизменными и вневременными, свободными от изменяющегося социокультурного контекста научной деятельности. Коль не так долго осталось ждать отыскание таких оснований считалось делом настоящим (а эта задача была одной из центральных, если не центральной, для всей позитивистской традиции), представлялось в полной мере вероятным построение таковой законченной методологической теории науки, которая после этого имела возможность бы лечь в базу исторических, социологических и культурологических изучений науки. [:230]

* * *

По мере того как в западной философской, методологической и науковедческой литературе происходил отказ от неопозитивистской трактовки науки, ставились под сомнение и связанные с ней постулаты, ожидания и допущения. направляться лишь иметь в виду, что данный отказ представляет собой не одномоментный акт, а достаточно долгий процесс, причем время для подведения его итогов еще в первых рядах. Более того, многие авторы, осуждая определенные нюансы неопозитивистского течения, очевидно либо неявно опираются нa другие посылки, исходящие из того же источника. Как мы заметим это характерно и для М. Малкея.

Критический пересмотр основоположений неопозитивизма идет сейчас по многим направлениям; одно из них представлено в данной книге. Перед тем как охарактеризовать его более детально, отметим следующее. М. Малкей оспаривает заложенное в стандартной концепции представление о абсолютном примате методологического подхода к изучению науки по отношению к социологическому подходу. Это представление, в особенности в тех формах, в которых оно было выражено в неопозитивизме, вправду выглядит далеко не неоспоримым. В случае если, но, мы за М. Малкеем откажемся от него, то перед нами откроются две возможности.

Во-первых, мы можем пойти в прямо противоположном направлении — вычислять исходными те определения научной деятельности, каковые раскрываются при социологическом рассмотрении науки, и уже на данной базе выявлять ее методологические характеристики. Во-вторых, мы можем, отыскав в памяти о том, что само разграничение методологического и социологического есть абстракцией, выстроенной в рамках стандартной концепции, постараться в противном случае посмотреть на научную деятельность, в противном случае расчленить ее для того, чтобы и социологические и методологические характеристики данной деятельности были представлены как ее внутренние стороны, органически связанные между собой и взаимно определяющие друг друга.

М. Малкей выбирает первую из возможностей, которая выглядит — а в определенных отношениях и вправду есть — очень радикальной. Суще[:231]ственно расширяя поле социологического анализа науки, он в один момент не меньше значительно сужает сферу применимости методики; по большому счету говоря, из его книги остается неясным, смогут ли быть у методологии наровне с критикой стандартной концепции еще и какие-либо хорошие неприятности. Дело в том, что создатель по большому счету не обсуждает вопроса о вероятных границах социологического подхода. И однако путь, что выбирает Малкей, при всей его радикальности выясняется в полной мере классическим в том смысле, что он пролегает в русле все той же резкой дихотомии методологического и социологического, восходящей к стандартной концепции.

Потому, что автора данной книги интересуют в первую очередь возможности социологии науки, имеет суть сообщить пара слов о возможностях методологического анализа, тем более что обе эти неприятности связаны до таковой степени, что то либо иное ответ одной из них во многом предопределяет ответ второй. Отход от стандартной концепции и, что кроме того более значительно, расширение и бурное развитие всей сферы науковедческих изучений заставляют поновому поставить вопрос о специфике методологического анализа и его взаимоотношениях с дисциплинами, изучающими другие нюансы науки. Так как от того либо иного решения этого вопроса сильно зависят возможности предстоящего развития как методологии, так и всего комплекса науковедческих дисциплин. В современной литературе более либо менее четко обозначились две стратегии, две принципиальные установки в подходе к данному вопросу.

Одна из них характеризуется рвением предельно строго сократить поле методологических изучений, раз и окончательно с определенностью, не допускающей разночтений, очертить их проблематику. В качестве главных задач методологического анализа наряду с этим рассматривается или изучение строения, упорядочение и обоснование наличных, уже взятых и признанных в науке знаний, приведение их в соответствие с некоей совершенной структурой, или — в более современных предположениях — изучение логических механизмов рождения нового знания, переходов и логических связей от прошлого знания к последующему. Данный круг задач понимается в данном [:233] случае как личная и необыкновенная область методологического анализа науки, в пределах которой компетентен он, и лишь он, а вне данной области для него не существует принципиально значимых неприятностей. Такую установку, исходя из которой в ситуации контакта с другими дисциплинами, изучающими науку, ищутся в первую очередь основания для размежевания, возможно назвать дискриминативной. Напомним, что концепция М. Малкея воображает, по нащему точке зрения, необычное продолжение дискриминативной установки на область социологии науки.

Само собой разумеется, сама возможность сотрудничества при подобном подходе не отрицается, считается только, что такое сотрудничество должно происходить на уровне законченных данных исследований в каждой из сфер. очевидно либо неявно предполагается, что наука как объект изучения возможно представлена в виде поля, на котором каждой отдельной дисциплине надлежит огородить собственный личный участок. Полное же знание о науке возможно получено методом суммирования полных знаний о каждом из участков.

При второй установке, наоборот, обстановка контакта прежде всего воспринимается как раз как обстановка сотрудничества, и притом не будущего, а для того чтобы, которое вероятно а также нужно уже сейчас. Это сотрудничество ведет к расширению, по большому счету к перестройке проблемной области методологического анализа (как, но, и социологии науки, и других науковедческих дисциплин), и к изменению его понятийного аппарата. Знания, приобретаемые в разных дисциплинах, изучающих науку, понимаются наряду с этим как исходный материал, что может и, более того, должен быть использован при построении методологических конструкций. Эти знания в этом случае выступают в качестве основания для перехода к более развернутым, более объемным представлениям о науке, научной деятельности и научном знании и благодаря этого для критически-рефлексивного отношения к самим средствам методологического анализа. Таковой критической рефлексии подвергаются исходные абстракции, на каковые он опирается, диапазон применимости применяемых им понятий и т. п. Установку, о которой идет обращение, возможно было бы назвать корпоративной. [:233] В этом случае сотрудничество охватывает в первую очередь формирование если не общей, то по крайней мере согласованной совокупности предпосылок, в противном случае говоря — для того чтобы более широкого понимания науки, на которое имело возможность бы опираться изучение науки в каждой из взаимодействующих дисциплин. То поле, которое представляет собой наука как объект изучения, рассматривается тут не как заблаговременно предзаданное, а как конструируемое и перестраиваемое на протяжении изучения науки.

Так, в случае если с позиций дискриминативной стратегии методология и социология сущность разные рядоположенные сферы изучения науки, то с позиций корпоративной стратегии любая из них характеризуется особенной направленностью в изучении науки. В случае если в первом случае фиксированным считается некое подлежащее методологическому изучению содержание знаний, то во втором случае фиксированными являются своеобразные методы методологического, социологического и т. д. анализа как направлений изучения науки. Содержание же наряду с этим задается как производная от всей совокупности разнонаправленных дисциплин, изучающих науку. Исходя из этого расширение спектра таких дисциплин и усиление сотрудничеств между ними не имеет возможности не сказываться на том, что видят в науке методология и социология, и на том, как они разглядывают науку.

Резюмируя сообщённое, еще раз обратим внимание на такое событие. Научная деятельность может, а во многих случаях нужно обязана рассматриваться в двух измерениях — методологическом и социологическом. Первое из них характеризует ее определенность со стороны объектов внешнего мира; второе — со стороны социокультурного контекста, что не только воздействует на ее протекание, но и сам находится под ее действием. Но как социологический, так и методологический анализ науки имеют дело с одной и той же научной деятельностью, которая ориентирована в один момент (не смотря на то, что, само собой разумеется, поразному) и на объекты внешнего, физического мира, и на тот мир публичной судьбе, что лишь и снабжает ее воспроизводство и осуществление.

И в случае если стандартная концепция науки — постольку, потому, что она абстрагируется от социокультурного [:234] контекста — дает одномерное изображение науки, то и в адрес концепции, предлагаемой автором данной книги, возможно направить такой же упрек, потому, что он разглядывает научное знание как следствие одних только взаимодействий и социальных воздействий, абстрагируясь от того, что ученые взаимодействуют не только между собой, но и с объективной действительностью. Иногда он делает характерные оговорки для того чтобы, к примеру, типа: «Само собой разумеется, само собой очевидно, что внешний мир накладывает на результаты науки собственные ограничения» (с. 106). Но то событие, что он кроме того не ставит вопроса о том, где кончается компетенция социологической интерпретации науки, как и неспециализированная направленность развиваемой им концепции, говорят о том, что создатель склонен абсолютизировать этот — социологический — нюанс научной деятельности.

Еще одним подтверждением этого есть то, что М. Малкей склонен очень скептически относиться к претензиям науки на получение подлинного знания о мире. В частности, тезис о том, что «научное знание в той мере, в какой оно есть настоящим и обоснованным, открывает и в собственных систематических утверждениях накапливает подлинные черты внешнего мира» (с. 37), он относит к осуждаемой им стандартной концепции. В другом месте М. Малкей отмечает, что «новые научные утверждения оцениваются не их истинностью, а их свойством удовлетворять требованиям определенного интерпретационного контекста» (с. 95). Это высказывание со всей определенностью демонстрирует противопоставление социологического и методологического подходов (или истинность, или удовлетворение параметрам, берущим начало в социальных сотрудничествах ученых), характерное для позиции автора.

М. Малкей на множестве конкретных примеров убедительно показывает ключевую роль социальных и культурных действий в процессах удостоверения и производства научного знания. Чуть ли, но, все это подтверждает много раз утверждаемый в книге тезис о том, что наука не владеет спецификой либо особенным статусом в эпистемологическом отношении. Тот факт, что научные знания постоянно порождаются в конкретных социокультурных контекстах, нисколько [:235] не противоречит существованию своеобразных как раз для обоснования процедур знаний и науки получения. Игнорируя это, мы рискуем низвести научную деятельность до отметки малосодержательной интеллектуальной игры, а подобное познание науки не будет ни адекватнее, ни конструктивнее, чем то, на которое опиралась стандартная концепция. В итоге, ученые занимаются не только социальными дискуссиями, не только оценкой заявок на новое знание и установлением консенсуса — наровне со всем этим они еще и выполняют изучения, решая в полной мере содержательные неприятности. Задача выработки нового, более объемного, более конкретного, более соответствующего действительности и, наконец, более продуктивного понимания науки в равной мере актуальна как для философско-методологических, так и для социологических изучений научной деятельности, и удовлетворительно решать ее, согласно нашей точке зрения, возможно только при четком осознании двуединой природы научной деятельности. И не смотря на то, что определенные шаги в этом направлении предпринимаются[104], в целом, но, эта задача, как возможно делать выводы по современной западной литературе, еще далеко не решена.

* * *

Мы уже говорили о том, что отнюдь не все содержание стандартной концепции должно быть отвергнуто, потому, что она выступала как форма рефлексии (пускай не всегда адекватной) естествоиспытателей по поводу осуществляемой ими деятельности. В данной связи нужно обратить внимание на то событие, что в собственной радикальной критике стандартной концепции М. Малкей, согласно нашей точке зрения, подчас заходит чересчур на большом растоянии.

Так, подвергая рассмотрению принцип единообразия природы (с. 51–54), Малкей за Н. Хэнсоном характеризует его как малосодержательный и не утверждающий ничего определенного. Основанием [:236] для для того чтобы утверждения есть то, что истинность принципа единообразия не может быть установлена ни формальным, ни эмпирическим методом; следовательно, «данный принцип представляет собой не нюанс мира природы, но скорее нюанс методики, которую ученые конструируют для собственных объяснений этого мира» (с. 53–54). Эта критика представляется довольно-таки легковесной. Еще Кант продемонстрировал, что в научном познании используются такие регулятивные правила, либо априорные основоположения, каковые нельзя доказать ни формально (аналитически), ни эмпирически (синтетически). Однако познание опирается, и притом с необходимостью опирается, на для того чтобы рода основоположения. И в случае если кроме того относить принцип единообразия не к природе, а к методике, то из этого отнюдь не нужно его неопределённость и бессодержательность. Так как он реально трудится в науке, и, более того, тяжело себе представить, во что превратилась бы наука, откажись она от этого принципа. О его содержательности оптимальнее свидетельствует именно его незаменимость в качестве регулятивного принципа при построении научного знания.

Не выглядит обоснованным и отнесение принципа единообразия только к сфере методики. Он, непременно, несет значительную методологическую нагрузку, однако формулируется он как раз как утверждение о природе. Исходя из этого наровне с методологическим содержанием данный принцип владеет мировоззренческим содержанием.

направляться отметить кроме этого да и то, что негативная оценка принципа единообразия природы не есть общепринятой и в современной западной философской и методологической литературе. Сошлемся как пример на позицию американского философа науки Г. Гаттинга[105]. Говоря о логике открытия, а правильнее о тех посылках, на основании которых ученый оценивает перспективность выдвинутой догадки, Гаттинг отмечает, что эта оценка осуществляется именно методом обращения к регулятивным правилам. Он выделяет три типа правил: эвристические правила; правила, определяющие природу физических теорий; [:237] космологические правила. Космологический принцип, в соответствии с Гаттингу, — это таковой регулятивный принцип, что, не смотря на то, что и не основан на экспериментальном научном свидетельстве, однако утверждает что-то о природе физического мира либо о природе человека как субъекта познания[106]. Разумеется, что принцип единообразия природы относится к числу как раз этих космологических правил — он утверждает что-то не о той либо другой теории, не о том либо другом объяснении, а о том, какой должна быть природа, дабы какие-то ее явления и аспекты по большому счету могли быть объектами научной теории либо научного объяснения.

Подчеркивая, что принятие космологических правил основывается на философских взорах ученых, Гаттинг пишет: «Оправдание космологических правил при помощи философских теорий вправду имеется вненаучное дело: но это такое вненаучное дело, которое значительно для науки и которое не имеет возможности нарушить ее рационального и эмпирического духа»[107]. Соглашаясь с этими словами, увидим кроме этого да и то, что Малкей, потому, что он утверждает что-то противоположное, практически выясняется в этом случае на позициях логического эмпиризма, другими словами того неопозитивистского течения, которое самый четко выразило стандартную концепцию и которое вычисляло недопустимыми в науке метафизические (другими словами философские), непроверяемые эмпирически утверждения.

Столь же неубедительным представляется и проводимый в книге анализ критерия воспроизводимости (с. 89–92). Само собой разумеется, сама по себе воспроизводимость не гарантирует абсолютной достоверности эмпирических результатов — нет необходимости оспаривать данный тезис Малкея. Но, разобрав работу Р. Фишера, в которой критерий воспроизводимости реально трудится и, более того, ему отводится кроме того чрезмерная роль, Малкей тут же говорит о бессодержательности этого критерия и о том, что «он есть практически что несложной формальностью» (с. 92). [:238]

Привлекает внимание да и то, что у Малкея, как и у большинства вторых критиков стандартной концепции, обнаруживается характерная непоследовательность. Так, во второй главе книги много говорится о теоретической нагруженности эмпирических данных, о том, что эмпирические свидетельства по-различному интерпретируются в разных контекстах, о зависимости фактических утверждений от умозрительных предпосылок и т. п. Казалось бы, все это должно привести если не к особой проработке вопроса о том, в каких обстановках, в какой мере и как мы можем доверять эмпирическим свидетельствам, то хотя бы к максимально осмотрительному обращению с ними.

Видео 2 4 Структура научного знания эмпирический и теоретический уровни научного изучения


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: