Научный консультант серии е.л. михайлова

УДК 615.851

ББК 53.57

Р 83

Руднев В.П.

Р 83 расстройства и Характеры личности.Патография и метапсихология. —

М.: Свободная компания “Класс”, 2002. — 272 с. — (психотерапии и Библиотека психологии, вып. 102).

ISBN 5-86375-045-6

В. П. Руднев — создатель книг “Морфология действительности: Изучение по философии текста” (1996), “Энциклопедический словарь культуры ХХ века: тексты и Ключевые понятия” (1997, 1999, 2001), “Прочь от действительности: Изучения по философии текста. II” (2000); “Метафизика футбола: Изучения по философии текста и патографии” (2001).

Книга посвящена осмыслению совокупности людских характеров, личностных расстройств и механизмов защиты, разглядываемых, например, через призму художественного дискурса.

Одна из главных мыслей книги содержится в том, что между конкретным Я (с свойственным ему характером) и действительностью поднимается главной характерный этому характеру механизм защиты, что, искажая действительность, тем самым приспосабливает ее к принимающей ее личности. Следы этих приспособлений и искажений обнаруживаются как в бытовом поведении, так и в художественных текстах, в стилистической ткани которых возможно отыскать соответствующие характерологические сигналы.

В книге исследуются такие психопатологические феномены и личностные расстройства, как депрессия, паранойя, галлюцинации, персекуторный бред и бред величия.

Новизна авторской позиции содержится, например, в том, что он выделяет и разбирает сугубо психотические механизмы защиты — экстраекцию и экстраективную идентификацию, — проявляющиеся соответственно на параноидной (бредово-галлюцинаторный комплекс) и парафренной (абсурд величия) стадиях шизофренического процесса.

Книга В. П. Руднева сочетает в себе психотерапевтический и философский анализ с увлекательностью изложения, прозрачностью стиля и живым литературным языком.

Книга будет занимательна психотерапевтам и психологам, философам, филологам, культурологам, самому широкому кругу интеллектуальных читателей.

издатель серии и Главный редактор Л.М. Кроль

Научный консультант серии Е.Л. Михайлова

ISBN 5-86375-045-6 (РФ)

© 2002 В.П. Руднев

© 2002 Свободная компания “Класс”, издание, оформление

© 2002 Е.А. Кошмина, дизайн обложки

Необыкновенное право публикации на русском в собственности издательству “Свободная компания “Класс”. Выпуск произведения либо его фрагментов без разрешения издательства считается противозаконным и преследуется по закону.

www.kroll.igisp.ru

Приобрети книгу “У КРОЛЯ”

Посвящается Александру Сосланду

От автора

Любой человек принимает действительность по-своему. В первую очередь, это зависит от того, какой психологической конституцией (характером) он владеет. самый простой пример того, что мы имеем в виду: человеку с депрессивным характером мир будет видеться как непоправимо плохой, он будет наблюдать на него через “серые очки”. И напротив, человеку с немного поднятым, гипоманикальным характером мир будет казаться весьма хорошим, торжественным, он будет наблюдать на него через “розовые очки”.

Но характеров большое количество, и любой из них сооружает собственную модель взаимоотношений с действительностью. Но у каждой таковой характерологической модели неизменно имеется два параметра: механизм и модальность защиты.

Модальность — это тип отношения высказывания к действительности. К примеру, в высказывании “Курить не разрещаеться!” выражается модальность нормы, а в высказывании “Жизнь красива” — модальность сокровища. Имеется характеры, каковые предпочитают нормы, а имеется те, для которых доминанту составляют сокровище.

Механизм защиты — это тип реагирования личности (наделенной определенным характером) на проблемную либо травмирующую обстановку для того, чтобы избежать тревоги, сохранить собственное “я”. К примеру, депрессивный человек будет все время вычислять себя во всем виноватым — это и будет его защитный механизм. Он именуется “интроекция” — рассмотрение чего-то внешнего как чего-то внутреннего. Наоборот, человек с странным, агрессивным характером (эпилептоид либо параноик) будет склонен в собственных грехах винить вторых, и тут будет функционировать противоположный механизм защиты — проекция (восприятие внутреннего так, как словно бы это внешнее).

Сочетание определенных модальностей с определенными механизмами защиты в характере человека мы именуем механизмами судьбы. Детально совокупность людских характеров в сочетании с механизмами и модальностями защиты анализируется в главе “Модальности, механизмы и характеры судьбы”.

При остром душевном расстройстве (психозе) сознание человека теряет темперамент как дифференцированный тип восприятия действительности, оно по большому счету покидает землю действительности и переходит в область бредово-галлюцинаторных фантазий. Галлюцинации и абсурд — также механизмы судьбы, потому, что, не будь их, душевнобольной человек имел возможность бы совсем разрушиться психически. Об этом последние главы книги — “Бред величия” и “Феноменология галлюцинаций”.

Но многие гениальные и очень способные люди, страдающие скрытыми либо явными душевными расстройствами, сублимировали (сублимация — также механизм защиты) собственные невротические фантазии в произведениях мастерства а также философии и науки.

По большому счету художественный дискурс владеет таковой изюминкой, что черты психологической конституции его автора запечатлеваются в нем особенным образом, и это разрешает лучше изучить особенности механизмов судьбы, связанных определенными конституциями. Это тема центральных глав первой части книги — “Поэтика навязчивости”, “Эпилептоидный дискурс” и “Апология истерии”.

Любой тип душевного расстройства наряду с этим выстраивает собственную модель мира, которая конечно реализуется через знаковые системы и знаки. С данной точки зрения в книге противопоставляются два типа психологических расстройств, в первом из которых — паранойе — мир предстает как повышенно знаковый, полный тайных смыслов, во втором — депрессии — мир, наоборот, утраичавает знаковость и теряет какой бы то ни было суть. Проблеме знаковости при расстройствах психики посвящены главы “язык паранойи” и “Анализ депрессии”.

Так, предметом этого изучения есть человеческое сознание, людская психика, но не в клиническом нюансе, а в теоретическом метапсхологическом, в случае если применять термин Фрейда. Метапсихология — теоретическое рассмотрение психотерапевтических неприятностей — есть фундаментальным методологическим принципом этого изучения. Главным его инструментом есть патография, другими словами изучение того, как особенности психопатологии отражены в тексте — в этом случае в художественном тексте, либо дискурсе.

Создатель книги очень многим обязан Марку Евгеньевичу Бурно, в семинаре которого он взял начальные представления о психопатологии и характерологии.

Практически все главы данной книги детально обсуждались с Александром Сосладном, принимавшим заинтересованное участие в этом проекте.

Последние главы книги детально обсуждались с Вячеславом Цапкиным (они стали затем, непременно, лучше).

Глубоко и сердечно благодарю собственных коллег и наставников в психологии, не смотря на то, что, само собой разумеется, они не несут ответственности за те вероятные просчеты либо несоответствия, каковые, может статься, кто-то второй отыщет в данной книге.

Я глубоко признателен главреду издания “Логос” Валерию Анашвили за публикацию последовательности материалов, сейчас в переработанном виде вошедших в эту книгу. Публикации в “Логосе” весьма дороги для меня, они стимулировали к предстоящим изучениям.

Я кроме этого очень признателен издателю данной книги Леониду Кролю за внимательное и взыскательное отношение к моему труду.

Я благодарен собственный жене, Татьяне Михайловой, за ту воздух интеллектуального творчества, которая благодаря ей поддерживается в отечественном доме.

Я хочу всем счастья.

В. Руднев

Часть I

Патография характера

Глава 1

Модальности, характеры

и механизмы судьбы

Модальности

Модальность имеется тип высказывания с позиций его отношения к действительности. Элементарными модальностями в языке являются наклонения: изъявительное (индикатив) — описание действительности — “Я ем”; повелительное (императив) — волеизъявление по отношению к действительности — “Ешь”; сослагательное (конъюнктив) — идея о действительности — “Прекрасно бы покушать”. В логической традиции самый прекрасно изученными модальностями являются алетические — нужно, быть может, нереально (их изучал еще Аристотель). В ХХ веке был выстроен последовательность совокупностей модальной логики, другими словами таковой, которая приписывает высказыванию модальный зачин (оператор), к примеру, “быть может, что” и/либо “не запрещаеться, что”. Логика высказываний с модальными операторами отличается от простой пропозициональной логики. Так, к примеру, в данной логике основной закон пропозициональной логики, закон тождества “В случае если А, то А”, в случае если высказыванию приписать оператор возможности, перестает функционировать и начинает функционировать противоположный: “В случае если быть может, что А, то быть может, что не А”.

Модальная нарратология является применением идей модальной логики к теории повествования (наррации). Она опирается на разные модальные построения, в первую очередь деонтическую логику Г. фон Вригта, аксиологическую логику А. А. Ивина, эпистемическую логику Я. Хинтикки и С. Крипке и темпоральную логику А. Прайора [Вригт 1986, Ивин 1971, Крипке 1986, Хинтикка 1979, Hintikka 1966, Prior 1966]. Ярким предшественником модальной нарратологии в отечественном смысле есть чешский филолог Любомир Долежел, чья работа [Doleћel 1979] в свое время послужила отправной точкой для отечественных изучений.

Отечественная стандартная теория нарративных модальностей складывается из шести участников: алетические модальности (нужно, быть может, нереально) (в ХХ веке разные типы алетических модальных исчислений выстроены К. его последователями и Льюисом — см. [Фейс 1971]); деонтические (должно, не запрещаеться, не разрещаеться); аксиологические (прекрасно, безразлично, не хорошо); эпистемические (знание, вывод, неведение), темпоральные (прошлое, настоящее будущее — вариант: тогда, на данный момент, позже)и пространственные (спациальные — тут, в том месте, нигде) — пространственная логика выстроена нами, см. [Руднев 1996, 2000]1.

Типология модальностей возможно представлена для удобства в виде матрицы

Матрица 1. Модальности

модальность + — 0

алетическая Al нужно нереально вероятно

деонтическая D должно не разрещаеться не запрещаеться

аксиологич. Ax хоpошо не хорошо безpазлично

темпоpальн. Т настоящее будущее пpошлое

пpостpанств. S тут нигде в том месте

эпистемическ. Еp знание полагание неведение

Все модальности простроены изоморфно. Во всех шести случаях имеются крайние полюса и срединный медиативный член.

Каждое высказывание возможно охарактеризовано той либо другой модальностью (тем либо иным отношением к действительности) либо несколькими модальностями, в предельном случае всеми шестью.

Так, к примеру, все указанные модальные операторы смогут быть приписаны несложному высказыванию “Идет ливень”.

Алетическое высказывание: Нужно, что идет ливень.

Деонтическое высказывание: Необходимо (должно), дабы шел ливень.

Аксиологическое высказывание: Прекрасно, что идет ливень.

Эпистемическое высказывание: Как мы знаем, что идет ливень.

Темпоральное высказывание: Сейчас идет ливень.

Спациальное высказывание: Тут идет ливень.

Ясно, что не всем высказываниям в равной мере возможно приписан тот либо другой модальный оператор. Так, к примеру, высказывание “Пятью пять — двадцать пять” имеется в принципе алетически окрашенное высказывание “Нужно, что 5 х 5 = 25”. К этому высказыванию возможно кроме этого применен эпистемический оператор.

Как мы знаем, что 5 х 5 = 25.

Но использовать к этому высказыванию все другие модальности более либо менее бессмысленно:

*Должно (не разрещаеться), что 5 х 5 = 25.

*Прекрасно, что 5 х 5 = 25.

*Сейчас 5 х 5 = 25.

*Тут 5 х 5 = 25.

Но существуют высказывания, к каким возможно применить все шесть модальностей. Такие высказывания мы именуем сильными модальными высказываниями. Пример для того чтобы высказывания:

Иисус Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ.

Это высказывание нагружено позитивно-алетически (чудо: неосуществимое произошло — Al+), деонтически (случилось то, что должно было случиться по плану Всевышнего Отца — D+), аксиологически (воскресение Иисуса, непременно, аксиологически оценивается как в высшей степени хорошее событие — Ax +), эпистемически (случилось то, о чем Иисус знал и давал предупреждение собственных учеников — Ep+), темпорально (время в определенном смысле пошло вспять — по окончании воскресения Иисуса — кульминации исторической драмы, по Августину, — другими словами cтала исчерпываться временная энтропия (подробнее см. [Руднев 1996]) — Т+), спациально (Иисус по окончании воcкресения вознесся на небо (S+).

Так, неспециализированная формула сильной хорошей модальной обстановке — это конъюнкция:

Al+ @ D+@ Ax+ @ Ep+ @ T+@ S+

Соответственно, вероятны полностью негативные в модальном замысле события, к примеру такие, как предательство Иуды, либо нейтральные. Смогут быть высказывания, каковые по всем модальностям оцениваются как нулевые. К примеру:

Ничего не происходит:

Al0 @ D0 @ Ax0 @ Ep0 @ T0 @ S0

Характеры

Переходя к характерологии, возможно заявить, что в случае если модальность это тип отношения высказывания к действительности, то темперамент это совокупность психотерапевтических реакций сознания на действительность, и наряду с этим в одном определенном характере преобладает ядерная, доминантная реакция на действительность.

В сангвиническом (циклоидном) характере таковой доминантной реакцией есть синтонность — весёло-яркое принятие действительности во всех ее проявлениях. (В психоаналитической характерологии кречмеровскому циклоиду приблизительно соответствует депрессивно-маниакальный темперамент [Риман 1998, Мак-Вильямс 1998].)

В эпилептоидном характере доминантой есть вязкая дисфорическая эксплозивность. (В психоаналитической характерологии эпилептоиду, по крайней мере частично, соответствует параноидный темперамент.) 1

В психастеническом характере это тревожно-рефлексивная доминанта. (В психоаналитической характерологии ганнушкинскому психастенику частично соответствует райховский мазохистический темперамент [Райх 1999] и определенными чертами, с одной стороны, обсессивно-компульсивный, а с другой — депрессивный характеры [Мак-Вильямс 1998].)

В истерическом характере — это вытеснительно-демонстративный комплекс. (В психоаналитической характерологии выделяется нарциссический (у Райха — “фаллическо-нарциссический”) темперамент, черты которого покрываются традиционно осознаваемым истерическим [Мак-Вильямс 1998].)

В обсессивно-компульсивном (ананкастическом) характере это педантический комплекс (один из немногих характеров, что понимается обеими традициями приблизительно одинаково).

В шизоидном характере это аутистический комплекс (в понимании данного характера кречмеровская и райховская традиции кроме этого во многом совпадают2.

Сообщённое о характерах возможно обобщить в виде матрицы:

Матрица 2. Характеры

Качества синтоннность аутистич- рефлексив- авторитар- демонстра- педантич-

характеры ность ность ность тивность ность

циклоиды + — — 0 0 —

эпилептоиды — — — + — 0

истерики 0 — — 0 + —

психастеники — — + — — 0

ананкасты — — 0 — — +

шизоиды — + + 0 0 0

Подобно модальностям, характеры проявляют себя в двух противоположностях, каковые Кречмер в “характере и Строении тела” выяснил как пропорции [Кречмер 2000].

В циклоидном характере это диатетическая пропорция — между хорошим и плохим настроением.

В шизоидном характере это психестетическая пропорция — между гиперэстетичностью (сверхчувствительностью) и анэстетичностью (бесчувственностью).

Эпилептоидная аффективно-аккуммулятивная пропорция (выделена Ф. Минковской) — это пропорция между инертностью и дисфорической эксплозивностью. М. О. Гуревич выделил кроме этого в эпилептоидном характере пропорцию между ханжеской угодливостью и прямолинейной жестокостью (“комплекс Иудушки”) [Бурно 1990: 82]. Но, как отмечает М. Е. Бурно, вторая из этих двух пропорций менее универсальна, поскольку вероятны “нравственные эпилептоиды” — не угодливые и не ожесточённые.

Истерическая пропорция — это пропорция между неподвижностью и акцентуированным стремительным перемещением (“двигательной бурей”) [Кречмер 1994] и, как вариант, между неестественной демонстративной статичностью и ювенильной сиюминутностью, подвижностью аффекта (см. кроме этого главу “Апология истерии”).

Обсессивная пропорция — это пропорция между рвением к гиперупорядоченности, невозможностью и педантичностью брать на себя ответственность, нерешительностью, и между мистицизмом и рациональностью, “всемогуществом мыслей” [Фрейд 1998] (см. кроме этого главу “Поэтика навязчивости”).

Психастетическая пропорция — это пропорция между сверхсовестливостью и занудной сомневающейся дотошностью (комплекс Червякова).

Модальности и характеры

Конечно высказать предположение, что любой темперамент как тип психотерапевтической реакции на действительность обязан в некотором роде соотноситься с опредроблённой модальностями как речевыми реакциями на действительность. По-видимому, любой темперамент по-различному трудится с различными типами действительности.

Несложнее всего продемонстрировать, как противоположные характеры трудятся с противоположными модальностями на примере таких характеров, как истерик и ананкаст. Истерик — в принципе аксиологический темперамент. Это указывает, что для него в первую очередь принципиально важно его оценка и желание им действительности с позиций его жажды как “хорошей”, “нехорошей” либо “равнодушной”. Наоборот, деонтическая модальность в принципе не характерна для истерика, что фактически не знает, что свидетельствует должно, не разрещаеться либо не запрещаеться. Само собой разумеется, это не означает, что истерики сплошь и рядом нарушают запреты и ни при каких обстоятельствах не делают того, что должно. Но в случае если представить себе обстановку, что два человека — истерик и ананкаст — куда-то торопятся и останавливаются на перекрестке, а светофор показывает красный свет (предположим, автомобилей наряду с этим нет), то ясно, что скорее как раз истерик рискнет перебежать улицу на красный свет, а ананкаст этого не сделает, потому что доминантная модальность ананкаста — это деонтическая модальность.

Ср. следующий фрагмент из книги Д. Шапиро “Невротические стили”:

Обсессивно-компульсивный человек есть своим собственным надзирателем. Он приказывает, напоминает и даёт предупреждение; он говорит не только, что делать либо не делать, но и чего хотеть, что ощущать либо кроме того что думать. самая характерная идея обсессивно-компульсивного человека: “Я обязан” (курсив мой. — В. Р.)” [Шапиро 2000].

Ананкаст постоянно делает то, что должно, и фактически ни при каких обстоятельствах не делает того, что не разрещаеться. И наоборот, аксиологическое измерение фактически незначимо для ананкаста, вернее аксилогическое для него включено в деонтическое (“на данный момент я обязан расслабиться”, “я обязан мало развлечься”), так как вся его деятельность направлена на понижение тревоги методом совершения навязчивых действий, произнесения навязчивых отправления и высказываний навязчивых ритуалов — тут не до наслаждения. Итак, истерик — это аксиологический темперамент, а обсессивно-компульсивная личность — это деонтический темперамент. Что это указывает для теории модальности и как именно обогащает характерологию?

Сравним пара высказываний в свете приведенных выше рассуждений.

(1) Я постоянно делаю то, что желаю.

(2) Садитесь, пожалуйста.

(3) Точность — вежливость королей.

(4) Но я второму дана и буду век ему верна.

(5) Возможно изменять жене какое количество угодно, основное, дабы она не додумалась.

(6) Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я.

(7) Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя.

Фразы (1) и (5) возможно охарактеризовать как сугубо истерические высказывания. Ананкаст вряд ли начнёт произносить такие фразы. Фразы (2) и (3), наоборот, сугубо этикетно-ананкастические — истерик вряд ли их скажет. С фразами (4), (6) и (7), цитатами из “Евгения Онегина”, дело обстоит сложнее (достаточно детально конфликт между Татьяной и Онегиным как конфликт между ананкастом и истеричкой разобран ниже в главах “Апология истерии” и “Поэтика навязчивости”). самый простой в этом смысле есть фраза (7), ее произносит Онегин, вразумляя Татьяну в IV главе романа. Тут имеет место отказ от аксиологии, бегство от губительного для ананкаста и его конституции жажды (об обсессивном бегстве от желания в духе идей Лакана см. кроме этого [Салецл 1999]). В будущем развитии собственного вразумляющего дискурса Онегин произносит известное “Учитесь властвовать собою” — деонтическое наставление, направляться которому истеричка снова же в силу собственной конституции не имеет возможности. Но, как мы знаем, в финале пушкинского романа позиции храбрецов противоположным образом изменяются. Онегин влюбляется в Татьяну, и аксиологическая фраза “Я утром должен быть уверен…” в собственности ему. Но она есть аксиологической только на поверхности. На глубине за ней кроется обсессивно-компульсивная тяга к навязчивому повторению — он каждое утро должен быть уверен, что увидится с Татьяной. К тому ж Онегин дает волю своим эмоции только в тот момент, в то время, когда Татьяна уже “второму дана” и исходя из этого в полной мере надёжна. Видеть ежедневно, вздыхать — в сущности, ничего истерического тут нет. Весьма интересно кроме этого утверждение Татьяны “Но я второму дана / И буду век ему верна”. Это, непременно, деонтическое высказывание: нельзя нарушать запрет. Но в данной псевдообсессивной максиме сквозит чисто истерическое желание отомстить — “вот в то время, когда я была моложе и лучше, чего же вы тогда наблюдали”. Роман не закончен, и мы не знаем, останется ли верна Татьяна собственному генералу либо ее изречение — только безлюдная истерическая фраза “на публику”.

Я полагаю, что мы частично ответили на вопрос, что дает скрещивание теории модальностей с характерологией: оно облегчает анализ речи, принадлежащей людям с разной психологической конституцией. Возможно, кому-то отечественные замечания пригодятся в чисто практических целях — для лучшего понимания душевных изюминок больного в психотерапевтическом ходе, диагностики в широком смысле; нашиже цели, очевидно, сугубо теоретические.

Как же соотносятся истерик и ананкаст с другими модальностями? К примеру, с эпистемической? Они соотносятся очень увлекательным образом. Как мы знаем, истерик обожает лгать, другими словами, говоря в эпистемических терминах, выдавать известное за малоизвестное и vice versa. Тут отметим, что фундаментальной с позиций философии текста изюминкой сюжетного построения есть так именуемое эпистемическое qui pro quo [Руднев 1996, 2000]. Сюжет в сильном смысле, другими словами сюжет “с интригой” (сюжет авантюрного романа, комедии, детектива, триллера), замешан на обмане, вранье либо эпистемической неточности, на некоем фальшивом знании (об этом см. кроме этого очень глубокую статью [Фрейденберг 1973]), в то время, когда на место одного эпистемического оператора ставится противоположный. К примеру, в известной сцене на балконе в пьесе Ростана Сирано де Бержерак просматривает стихи Роксане вместо Кристиана (на вопрос, из-за чего он так поступает, ответила Анна Фрейд в книге “Эго и механизмы защиты” [Анна Фрейд 1999: 209—210] (мы разберем данный вопрос детально ниже).

Но возвратимся к характерам. Ананкаст относится к знанию очень добросовестно и с опаской. Знание для него — это в первую очередь правильное хорошее знание. оптимальнее , если оно будет подкреплено цифрами (об необыкновенной значимости числа у обсессивной личности см. в главе “Поэтика навязчивости”). Исходя из этого ананкаст — красивый бухгалтер либо глава счетной рабочей группе, но он не может быть президентом, у него полностью отсутствует воля к власти без подчинения кому-либо (ср. анализ характера Гиммлера в книге Фромма “Анатомия людской деструктивности” [Фромм 1998]).

Ананкаст, в большинстве случаев, честен и предсказуем. Исходя из этого для хорошего сюжета неточности он как словно бы ненужен, но он ненужен лишь в качестве главного храбреца, в качестве того, кто обманывает, но в качестве того, кого обманывают, он совершенный персонаж, потому, что он не в состоянии переносить хоть какую-то степень эпистемической неопределенности.

Подражая C. Жижеку [Жижек 1999], приведем в качестве иллюстрации ветхий анекдот, храбрецом которого, без сомнений, есть ананкаст. Супруг смотрит за женой, дабы застать ее с любовником. По окончании серии неудач он забирается на дерево перед окном в помещение, где находятся супруга с любовником. Он все уже практически заметил, но сейчас они гасят свет. “Снова проклятая неизвестность!” — восклицает ананкаст.

В том, что касается алетических модальностей, истерики и обсессивно-компульсивные кроме этого составляют полярную противоположность. Для истерика в принципе все быть может, потому, что боґльшая часть из того, что он говорит, совершается в его фантазиях, в сфере мнимого (комплекс барона Мюнхаузена либо Хлестакова). Для ананкаста сфера неосуществимого, мистического, прекрасного есть интимно-серьёзной, составляя один из противоположных участников обсессивной пропорции. С одной стороны, ананкаст разделяет, что все рационально, но однако неотъемлемой чертой его конституции есть вера во всевозможные приметы, суеверия, могущество ритуальных действий, одним словом в то, что Фрейд в книге “Тотем и табу” назвал “всевластием мыслей”: обсессивные считают, что между ними и действительностью существует мистическая сообщение. К примеру, стоит обсессивному человеку поразмыслить о смерти собственного приятеля, как тот на следующий же сутки умирает [Фрейд 1998]. В этом нет ничего от истерической фантазии, потому, что ритуализованное суеверие, экстатическая религиозность обсессивной личности не имеет ничего общего с ложью, скорее это ближе к паранояльным проявлениям, но все же отличается от них, как отличается навязчивая мысль от сверхценной (в первом случае действует механизм изоляции, а во второй — проекции; детально см. ниже).

В плане представлений о пространстве и времени истерик и ананкаст кроме этого противоположны. Педантизм ананкаста (к примеру, появление в положенное время в положенном месте) противостоит капризной изменчивости истерика. Сфера ананкаста — точность; сфера истерика — свобода.

Ананкаст, в большинстве случаев, не забывает прошлое до мелочей и без того же, до мелочей, планирует будущее, истерик, как мы знаем со времен Брейера и Фрейда, вытесняет прошлое, перекраивает его по собственному усмотрению и существует адекватно собственной конституции лишь тут и по сей день.

Посмотрим сейчас, как трудится с модальностями циклоид. В плане алетического, прекрасного циклоид возможно как равнодушным к нему, так и “по-народному” верующим (ср. рассказ о сангвинике Лютере, запустившем чернильницей в линию), другими словами эта модальность не есть доминантной для циклоида, она выражена знаком “ноль”. В плане деонтики циклоиды также будут проявлять себя по-различному, возможно представить себе законопослушного (“ананкастоподобного”) циклоида с достаточно сильным суперЭго, а возможно представить в полной мере и свободолюбивого (“истероподобного”), особенно среди гипертимных (гипоманиакальных) циклоидов, к примеру Фальстаф в интерпретации К. Леонгарда либо тот же Сирано де Бержерак, с сильными влечениями, с развитой сферой Id. Так, деонтика кроме этого не есть доминантным показателем циклоида. Что же касается аксиологии, то тут возможно заявить, что для циклоида непременно серьёзны ценности, оценки, хорошее и нехорошее. Тут он похож на истерика, не смотря на то, что отношение к сокровищам выражается у него, само собой разумеется, по-второму, по-циклоидному полнокровно. Циклоид легко склонен наслаждаться судьбой, и этим все сообщено, тогда как истерик делает из собственного удовольствия мучение и себе и второму (детально см. [Салецл 1999]). В русской культуре самая полную картину истерического отношения к удовольствию дают хорошие новеллы Бунина (детально см. главу “Апология истерии”). Так или иначе, аксиология непременно есть для циклоида доминантной хорошей модальностью (Ax+).

К эпистемической проблематике, как думается, циклоид равнодушен. Мы редко встретим среди циклоидов известных ученых и фактически не встретим философов (об этом писал уже и сам Кречмер) . Так, эпистемика есть для циклоидной личности доминантной модальностью скорее со знаком минус.

В пространстве и времени циклоид чувствует себя как дома. Ни прошлое, ни будущее не являются для него психотерапевтической проблемой, никакой темпорально-спациальной акцентуации мы у циклоидов не замечаем. Это — недоминантные модальности.

Разглядим сейчас психастенический темперамент, как он обрисован П. Б. Ганнушкиным и М. Е. Бурно. Алетическое психастенику чуждо в силу его пускай интровертной, но абсолютной реалистичности. В этом его характернейшее отличие от мистически настроенного ананкаста. Возможно с определенной долей уверенности утверждать, что психастеники равнодушны к религии. Так, алетика для психастенической конституции — не доминантная модальность (“0”). Наоборот, деонтика есть для психастеника очень мучительной проблемой: “Верно ли я поступил?” “Обязан ли я это сделать?” “Имею ли я право так сообщить?” (говоря обобщенно, “Кто виноват?” и “Что делать?” как два парадигмальных психастенических вопроса хорошей русской культуры) — сущность характернейшие высказывания русского интеллигента-психастеника. Другими словами в отличие от ананкаста и эпилептоида (см. ниже), для которых закон имеется что-то незыблемое, психастеник подвергает его, как и все другое, разъедающей рефлексии. Исходя из этого не будет преувеличением заявить, что деонтика есть для психастеника доминантной модальностью со знаком минус. То же самое возможно отнести к сфере аксиологии. Психастеник не то дабы равнодушен к удовольствию, но для него это кроме этого является предметом постоянной рефлексии. “Вот я на данный момент сижу в горячей помещении, а голодные дети…” “Вот у нас все прекрасно, а в Чечне убивают людей”. И без того потом. Аксиология — модальная доминанта психастеника со знаком минус. То же самое эпистемика. Сомнение — в принципе эпистемическая категория. Психастеник, в большинстве случаев, ни в чем не уверен, неизменно во всем сомневается — как раз исходя из этого он хороший ученый, в особенности в области естественных наук (Дарвин), экспериментатор.

пространство и Время для психастеника — кроме этого мучительная психотерапевтическая неприятность. Он постоянно находится не в том месте и не тогда, где и в то время, когда находится его тело. В противоположность истерику и циклоиду психастеник ни при каких обстоятельствах не существует тут и сейчас. И в этом замысле он ближе обсессивно-компульсивному. На протяжении беседы он думает о прошлом либо будущем, пребывав в одном месте, думает о втором. время и Пространство доминантны для психастеника со знаком минус.

Эпилептоид. К сверхъественному, в большинстве случаев, равнодушен, реалист
(Al—). Деонтика для эпилептоида самое серьёзное, его напряженная авторитарность покоится на соблюдении нормы для себя и, в первую очередь, для других (комплекс Кабанихи). В этом принципиальное отличие эпилептоида от ананкаста, что не авторитарен и вменяет норму лишь себе. Так или иначе, деонтика для эпилептоида — непременно доминантная модальность со знаком плюс. В плане аксиологии, по-видимому, самый правильным было бы заявить, что существуют эпилептоиды с сильными страстями и эпилептоиды-аскеты и фанатики. Так, аксиология не может быть рассмотрена как доминантная модальность эпилептоида (“0”). Эпистемическая сфера исчерпывается для эпилептоида тем, что он постоянно “знает, как нужно”, и ни при каких обстоятельствах ни в чем не сомневается. Сочетание экстраверсии и реалистичности (не-аутистичности — ср. ниже о шизоиде), отсутствие и прямота интеллектуальной тонкости и глубины не разрешают эпилептоиду делать открытия и строить новые теории. Эпистемика, так, непременно не сильный сторона данной конституции (Ep-). время и Пространство, как думается, для эпилептоида не воображают чего-либо характерного (“0”).

И, наконец, шизоид. Алетическая сфера хороша. Среди шизоидов — великие церковные и религиозные деятели, такие, к примеру, как Кальвин, церковные философы (Августин, Фома). Деонтика колеблется в зависимости от того, в какую сторону поворачивается шизотимный темперамент — психастено— либо ананкастоподобную — в сторону минуса либо плюса, что в итоге дает ноль. По отношению к сокровищам шизоиды смогут вести себя по-различному — от сильного “аутистического” сладострастия либо эстетства до полной аксезы и равнодушия к красивому (в итоге — “0”). Эпистемика — самая сильная позитивно окрашенная модальность шизоида — в большинстве случаев, творческого человека, интеллектуала — писателя, ученого, философа. пространство и Время — достаточно хорошие и правильные категории для шизоида, но в отличие от ананкаста они покупают для него аутистический темперамент: Кант — априорные категории чувственности. Все философы времени и истории от Августина и Вико до Бергсона, Бердяева, Рейхенбаха и Тойнби — шизоиды. В обыденной жизни шизоид прекрасно ориентируется в пространстве и времени (не смотря на то, что понимает их на аутистический манер) — в этом его близость к ананкасту, с которым у него по большому счету большое количество пересечений.

Сообщённое возможно обобщить в виде характеров соотношения и матрицы модальностей.

Матрица 3. Модальности и характеры

Модальности алетика деонтика аксиология эпистемика время пространство

характеры

циклоид 0 0 + 0 0 0

эпилептоид — + 0 + 0 0

психастеник — + 0 — — —

истерик — — + — — —

ананкаст + + — + + +

шизоид + 0 0 + + +

механизмы и Характеры защиты

Под механизмами защиты в психоанализе понимаются определенные ментальные акты, направленные на то, дабы методом транспортировки в бессознательное определенных психологических содержаний сознание (Эго) справлялось с травматической обстановкой, которая связана с угрозой, идущей от действительности (первичные зашиты) либо от СуперЭго (вторичные защиты).

Со времен известной книги Анны Фрейд, выделившей десять механизмов защиты, и изучений Мелани Кляйн, добавившей к этому перечню проективную идентификацию (механизм защиты, которому суждено играться огромную роль в современных психоаналитических изучениях (см., к примеру, [Кернберг 1998]), их количество неудержимо росло и к настоящему времени исчисляется несколькими десятками (см., к примеру, [Мак-Вильямс 1998, Никольская-Грановская 2000]).

Мы выберем из них те шесть, каковые в громаднейшей степени, с отечественной точки зрения, подходят к нашим шести конституциям, в частности: вытеснение, изоляцию, отрицание, интроекцию, идентификацию и проекцию.

Уже исходя из работ Фрейда и Брейера об истерии, возможно с уверенностью сказать, что главным (доминантным) видом защиты Эго для истерика есть вытеснение. Истерик вытесняет травму в бессознательное и замещает ее конверсионным псевдосоматическим симптомом (замещение, по-видимому, выступает неким универсальным conditio sine на данный момент non в любом механизме защиты).

Ананкаст замещает травму навязчивым действием, которое повторяется нескончаемое число раз, осуществляя защитный механизм изоляции от поступков и остальных мыслей в некой герметической волшебной среде, пригодной для отправления ритуалов и других оккультных действий [Freud 1981b], к примеру в ситуации заговора либо заклинания, в то время, когда субъект выходит на некое отграниченное открытое пространство (“чистое поле”) и, изолируясь от повседневной судьбы и применяя технику навязчивого повторения, произносит определенное число раз предусмотренные ритуальные формулы (детально об обсессивном механизме заклинаний и заговоров

голуби и Любовь (комедия, реж. Владимир Меньшов, 1984 г.)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: