Наука и «научные» идеологии

Утверждение Эддингтона: «В случае если мы из людской тела устра?ним все лишенные материи пустоты и соединим его электроны и протоны в единую массу, человек (человеческое тело) станет частичкой, чуть видимой под микроскопом» (см. «Природа физического мира», французское издание, с. 20) – поразило и разбудило фантазию Дж. А. Борджезе (см. его книжку). Но что конкретно свидетельствует утверждение Эддингтона? В случае если мало поразмыслить, фактически, ничего, не считая его буквального смысла. В случае если кроме того обрисованный выше процесс был бы осуществлен (кем?) и охватил всю землю, соотношения не нарушились бы, вещи остались бы теми же. Они изменятся лишь тогда, в то время, когда кто?нибудь из людей испытает, допустим, ту изменение, которая осу?ществлена в некоторых главах «Путешествий Гулливера» с лили?путами, гигантами и Борджезе?Гулливером в качестве сопровождающего.

В действительности речь заходит об игре слов, о попытке романизировать науку, но не о новой научной либо философской мысли, и о манере ставить вопросы, дабы вынудить фантазировать безлюдные головы. Разве материя, замечаемая под микроскопом, уже не есть реально объективной материей, но создается человеческим духом, что не существует ни объективно, ни эмпирически? По этому поводу возможно было бы отыскать в памяти иудейскую новеллу об одной девушке, которой нанесли ранку мелкую?мелкую, так… меньше царапины. То, что в физике Эддингтона и многих вторых современных научных трудах поражает неискушенного читателя, связано с тем событием, что слова, служащие для описания одних фактов, произвольно употребляются для описания фактов совсем вторых. Тело остается «плотным» в классическом смысле, даже в том случае, если «новая» физика обосновывает, что оно складывается из 1/1 000000 частей пустоты и 999 999 частей материи. В классическом же смысле тело есть «пористым», а не делается таковым по представлениям «новой» физики, даже в том случае, если так утверждает Эддингтон. Положение человека остается прошлым, ни одно из фундаментальных представлений о жизни не претерпевает ни мельчайшего ущерба и тем более не перечеркивается. Высказывания всяких Борджезе необходимы только после этого, дабы субъективистские концепции действительности стали еще более комичными, потому, что они разрешают подобную игру слов.

Доктор наук Марио Камис («Нуова антолоджа» от 1 ноября 1931 года, рубрика «Медицинские и биологические науки») пишет: «Говоря о непревзойденной тонкости этих способов изучения, стоит отыскать в памяти слова одного из участников Оксфордского философского конгресса, что, как утверждает Борджезе, трактуя неприятности бесконечно малых частиц, приковывающих на данный момент общее внимание, заявил, что их „нельзя рассматривать вне связи с замечающим их субъектом“. Эти слова ведут к глубоким размышлениям и разрешают с новых позиций разглядывать серьёзные неприятности субъективного существования мира, и значение чувственной информации, содержащейся в науч?ной мысли». По?видимому, это и имеется один из немногих до тех пор пока примеров проникновения в итальянскую научную идея акробати?ческого способа мышления некоторых, в особенности британских, ученых, относящихся к «новой» физике. Доктор наук Камис в первую очередь должен был бы поразмыслить, что в случае если фраза Борджезе, вышеприведенная, наводит на размышления, то первым размышлением должно быть такое: наука больше не существует в том виде, в каком она существовала до этого времени, но будет чем?то наподобие серии актов веры в утверждения отдельных экспериментаторов, потому, что замечаемые явления не существуют независимо от их сознания. Разве целый движение научного прогресса не показал до сих пор, что новые наблюдения и новый опыт поправляют и дополняют прошлый опыт и наблю?дения? Как это имело возможность бы происходить, если бы этот опыт не мог быть повторен и в случае если, при смене наблюдателя, он не имел возможности бы быть проверен, дополнен, давая толчок новым и независимым открытиям? Поверхностность замечаний Камиса направляться из контекста всей статьи, откуда приводится цитата, потому, что в ней Камис практически растолковывает, как фраза, пробудившая фантазию Борджезе, возможно осознана в чисто эмпирическом, а отнюдь не философском смысле. Статья Камиса есть критическим разбором труда Гесты Экехорна «О закономерностях функционирования почек» (Стокгольм, 1931 г.). В ней говорится об опытах над частицами так малыми, что обрисовать их (в относительном смысле также) словами, с успехом употребляемыми для описания вторых частиц, нереально, благодаря чего экспериментатор не в состоянии отказаться от собственного отношения к ним и стать объективным: любой из экспериментаторов обязан добиться собственного восприятия, собственными способами исследуя целый процесс. Представим следующее: не существует микроскопов, но кое-какие люди владеют естественной силой зрения, равной глазу, вооруженному микроскопом. При таких условиях разумеется, что испытания, совершённые экспериментатором с подобным необыкновенным зрением, не смогут быть отделены от его физических и психологических личных возможностей и не смогут быть «повторены». Лишь изобретение микроскопа уравняет физические возможности наблюдателей и разрешит всем ученым повторять опыты и развивать нау?ку коллективно. Но подобное предположение разрешает выяснить и выделить только один последовательность трудностей, потому, что научный опыт не основывается на одних зрительных возможностях. Процитируем Камиса: Экехорн колет почечный канал лягушки иглой, «изготовление которой есть такой тонкой работой и без того связано с непостижимой и неповторимой интуицией экспериментатора, что сам Экехорн, говоря, как он делал косой разрез стеклянного капилляра, не имеет возможности дать правильного словесного описания и обязан ограничиваться очень туманными указаниями». Было бы неточностью думать, что подобные явления существуют лишь в научном опыте. В жизни на каждом пред?приятии для очень узких промышленных операций существуют отдельные эксперты, талант которых основывается исключи?тельно на крайней чувствительности зрения, осязания и быстроте реакции. В книгах Форда возможно отыскать следующие примеры: в борьбе с трением, чтобы получить поверхности, лишенные шероховатости и зернистости (что разрешает добиться большой экономии материала), были достигнуты хорошие результаты посредством электрических автомобилей, снабжающих хорошее сцеп?ление материала, чего не имел возможности бы добиться ни один человек. Стоит отыскать в памяти приводимый Фордом пример скандинавского рабочего, талантливого придать стали такую гладкость поверхности, что для разделения двух пластин, приложенных одна к второй, требовался вес в пара центнеров.

Умозаключения Камиса не имеют никакой связи с фантазиями Борджезе и с источниками, их питающими. Если бы мы при?знали верным тот факт, что явления микромира не смогут сущест?вовать независимо от замечающего их субъекта, они были бы вовсе не «замечаемыми», но «создаваемыми» и стали бы делом чисто фантастического выдумки субъекта. Под вопросом была бы кроме того свойство одного и того же субъекта «два раза» создавать (замечать) одинаковый факт. При таких условиях обращение отправилась бы уже не о солипсизме, но о миросозидании либо колдовстве. Не явления (несуществующие), а фантастические выдумки стали бы объектом науки, подобно произведениям мастерства. Толпы ученых, не имеющих волшебных свойств, приступили бы к научному изучению чудотворного дара маленькой группки великих ученых. В случае если же, не обращая внимания на все практические трудности, вытекающие из различных личных свойств, явление повторяется и возможно замечаемо объективным образом разными учеными, не связанными между собой, то что же такое утверждение, приведенное Борджезе, если не метафора, указывающая на трудности, вытекающие из объек?тивного изображения и описания замечаемых явлений? Нам не думается сложным объяснение аналогичных затруднений: 1) литературной неподготовленностью ученых, до сих пор дидактически приученных к тому, дабы обрисовывать и изображать лишь явления макромира; 2) бедностью отечественного языка, организованного на базе процессов макромира; 3) относительно малой развитостью занимающихся микромиром наук, каковые требуют критериев и дальнейшего развития методов, дабы стать понятными многим методом литературного сообщения (а не только методом ярких опытов, дешёвых немногим); 4) необходимостью не забывать, что многие испытания на микроуровне не являются прямыми, но являются цепочкой , в которой итог «виден» на вторых итогах, а не на самом действии (испытания Резерфорда).

Мы столкнулись, в любом случае, с переходным и начальным периодом новой научной эры, которая, соединившись с интеллектуальным и моральным кризисом, стала причиной новой форме «софистики», вызывающей в памяти хорошие софизмы об черепахе и Ахиллесе, о куче и зерне, о стреле, выпущенной из лука, которая не имеет возможности не покоиться и т. д. Софизмы, воображающие собой определенный период в развитии философии и логики и послужившие для оттачивания орудий мышления.

Попытаемся сгруппировать главные определения, касающиеся науки (ограничимся естественными науками). «Изучение их закономерностей и явлений, сходства (правильности), сосуществования (координации), последовательности (причинности)». Другие течения, исходящие из представлений о самый удобном порядке, устанавливаемом наукой среди явлений, с тем дабы лучше охватить их мыслью и применять в практике, характеризуют науку как «самоё экономное описание действительности». Наиболее значимая неприятность, которая требует собственного решения в рамках концепции науки, следующая: может ли наука «подтвердить», и как именно, объективное существование так называемой внешней действительности? Для обыденного сознания аналогичной неприятности не существует; но откуда взялась уверенность обыденного сознания? По большей части – из религии (по крайней мере на Западе – из христианства); но религия является идеологией , самая устойчивую и распространенную идеологию, а отнюдь не есть проверкой либо доказательством. Быть может, было бы неточностью потребовать от науки проверки объективности действительности, поскольку эта объективность есть мировоззрением, философией, и не может быть научным фактом. Что может дать наука в этом направлении? Наука отбирает ощущения, первичные элементы познания: кое-какие, ощущения она относит к временным, кажущимся, обманчивым, потому, что они зависят от своеобразных личных условий, а другие – к долгим, постоянным, стоящим над своеобразными личными условиями. Научная работа имеет два главных нюанса: один из них связан с постоянным совершенствованием способов познания, с усилением и развитием органов эмоций, с выработкой новых и более индукции и совершенных принципов дедукции, другими словами оттачивает сами контроля и орудия опыта за ним; второй нюанс связан с применением этого орудийного комплекса (материальных и умственных средств) для выделения в отечественных ощущениях того, что необходи?мо в отличие от произвольного, личного, преходящего. Так, устанавливается как раз то, что есть неспециализированным для всех людей, то, что они смогут подвергнуть проверке, независимо друг от друга, однообразным методом, только бы были соблюдены технически равные условия восприятия. Фактически «объективное» свидетельствует лишь следующее: объективным бытием, объективной действительностью считается та, которая удостоверяется всеми людьми независимо от разных особенных или групповых точек зрения. Но в конечном итоге и это утверждение есть особенным мировоззрением, другими словами идеологией. Однако данное мировоззрение, забранное во всей целостности и с учетом его направленности, возможно принято философией практики, а позиция обыденного сознания должна быть отброшена, не смотря на то, что она практически ведет к тем же выводам. Обыденное сознание утверждает объективность действительности, посколь?ку реальность, мир был создан всевышним независимо от человека, до человека; из этого оно есть выражением мифологического представления о мире; иначе, обыденное со?знание в описании аналогичной объективной действительности совершает неотёсанные неточности, в значительной степени оно остается на уровне птолемеевой астрономии, не может устанавливать причинно?следственные связи и т. д. и довольно часто объявляет «объективной» некую анахроническую «субъективность», потому, что не в состоянии представить существование субъективной концепции мира и того, что таковая может или обязана означать. Ну а все то, что утверждает наука, есть ли «объективно» подлинным? есть ли окончательным? Если бы научные истины были окончательными, наука прекратила бы собственный существование как таковая – как изучение, как новые опыты, и вся научная деятельность свелась бы к популяризации уже открытого. Но, к счастью для науки, это не верно. Но в случае если и научные истины не окончательны и вечными, то и наука как таковая является категорией историческую, находящуюся в постоянном развитии. Лишь наука ни в какой форме не допус?кает существования метафизического «непознаваемого», но сводит то, что человек не знает, к эмпирически «непознанному», которое не исключает познаваемости, само собой разумеется, при условии прогресса материальных развития и средств исторической свойстве мышления ученых.

Из этого науку интересует не столько объективность действительности, сколько человек, производящий личные способы изучения, неизменно совершенствующий собственные материальные орудия, усиливающие его органы эмоций, и логические орудия (включая математику), служащие для контроля и отбора, а это все – культура, мировоззрение, отношение между действительностью и человеком, опосредованное техникой. И в науке искать реальность вне людей, осознавая это в религиозном либо метафизическом смысле, есть не чем иным, как парадоксом. Что означала бы действительность мира без человека? Вся наука свя?зана с потребностями, с судьбой, с деятельностью человека. Какой предстала бы «объективность» без деятельности человека, творца всех сокровищ, научных а также? Хаосом, другими словами пустотой, вакуумом, в случае если лишь тут возможно использовать слова, потому, что раз нет человека, то нет ни языка, ни мысли. В философии практики бытие не может быть оторвано от мышления, человек от природы, деятельность от материи, субъект от объекта, и в случае если мы их разъединим, то впадем в какую?нибудь из форм религии либо в тщетную абстракцию.

Положить науку в базу судьбы, перевоплотить науку в мировоззрение по преимуществу, освобождающее от всяких идеологических иллюзий, ставящее человека перед действительностью как такой, означало бы возвратиться к представлению, что философия практики испытывает недостаток в философских опорах, находящихся вне ее. В действительности науку также направляться отнести к надстройке, к идеологии. Однако возможно заявить, что в учении о надстройке наука занимает привилегированное место, потому, что ее обратное действие на базис имеет особенный темперамент, становясь все более широким и постоянным, в особенности по окончании XVIII века, в то время, когда наука заняла принадлежащее ей место в последовательности неспециализированных сокровищ. Тот факт, что наука в собственности надстройке, подтверждается тем, что она волновалась целые периоды затмений, будучи задавлена господствующей идеологией, другими словами религией, утверждавшей, что наука есть частью ее самой: как раз исходя из этого наука и техника арабов казались христианам чистой волшебством. Помимо этого, наука, не обращая внимания на все усилия ученых, ни при каких обстоятельствах не будет комплектом чисто объективных сведений: она постоянно имеет оболочку из какой?или идеологии и конкретно является синтезом объективных гипотез и фактов либо совокупность догадок, каковые надстраиваются над чисто объективными фактами. Но правильно да и то, что при таких условиях довольно легко отличить объективные сведения от суммы догадок, применяя процесс абстрагирования, составляющий часть научной методике, благодаря которой одно усваивается, а второе отсеивается. Вот из-за чего одна социальная несколько может перенимать научные знания от второй без принятия ее идеологии (к примеру, идеологии плоской эволюции), так что замечания по этому поводу Миссироли (и Сореля) отпадают.

направляться подчернуть, что наровне с самой поверхностной увлеченностью науками реально существует величайшее невежество в отношении научных фактов и методов – вещей тяжёлых и становящихся все более тяжёлыми в связи с прогрессирующей специализацией новых областей изучения. Научные суеверия сопровождаются столь смехотворными иллюзиями и столь инфантильными представлениями, что если сравнивать с ними облагораживаются кроме того религиозные суеверия. Научный прогресс вы?кликал к судьбе ожидание нового и новую веру мессии, что установит на земле царство общего счастья; силы природы без всякого участия людской старания, а лишь через посредство все более идеальных автомобилей дадут обществу в изобилии все нужное для удовлетворения его жизни и потребностей в собственный наслаждение. С аналогичной увлеченностью науками, опасность которой очевидна (абстрактная суеверная вера в чудотворную силу человека парадоксальным образом ведет к выхолащиванию данной силы и к потере вкуса к конкретному и нужному труду; люди предаются фантазиям, как словно бы накурились какого именно?то нового опиума), нужно бороться разными способами, среди которых наиболее значимым будет лучшее изучение баз научных знаний, популяризация науки вдумчивыми и важными исследователями, а не журналистами?нахальными самоучками и всезнайками. Вправду, потому, что люди через чур многого ожидают от науки, они относятся к ней как к высшей волшебной силе и исходя из этого не в состоянии оценить реалистически то конкретное, что наука нам дает.

Идеология vs Наука


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: