Наука в свободном обществе

[…] ГОСПОДСТВО НАУКИ – УГРОЗА НАРОДОВЛАСТИЯ

Симбиоз неконтролируемой науки и государства ведет к животрепещущей проблеме, появляющейся перед интеллектуалами, и в частности перед либералами.

Либеральные интеллектуалы находятся среди свободы защитников и главных демократии. Звучно и упорно они провозглашают и защищают свободу мысли, слова, совести и иногда кроме того совсем тщетных форм политической деятельности.

Либеральные интеллектуалы являются кроме этого рационалистами, разглядывая рационализм (что для них сходится с наукой) не как некую концепцию среди множества вторых, а как базис общества. Следовательно, защищаемая ими свобода допускается? только при условиях, каковые сами исключены из сферы свободы. Свобода обеспечена только тем, кто принял сторону рационалистской (т. е. научной) идеологии [1].

В течение долгого времени данный догматический элемент либерализма чуть замечался, не говоря уже о том, дабы оценить его. Это было обусловлено разными обстоятельствами. В то время, когда негры, индейцы и другие угнетенные народы добились наконец права на свободную гражданскую судьбу, их фавориты и сочувствующие им представители белой расы потребовали равенства. Но в тот период равенство, включая на данный момент;расовое равенство, еще hq означало равенства традиций; оно означало равный доступ к одной личной традиции – традиции белого. человека. Белые, поддерживавшие требование равенства, открывали всем доступ в обетованную почву, но эта почва была выстроена по их собственным чертежам и украшена их любимыми игрушками.

Скоро обстановка изменилась. Все большее число отдельных целых и людей групп начало обнаруживать критическое отношение к предложенным дарам [2]. Они пробовали или возродить собственные традиции, или принять новые, отличающиеся как от рационализма, так я от традиций предков. В это время интеллектуалы начали разрабатывать интерпретации. В итоге, в течение некоего времени они же изучали культуры и неевропейские племена. Потомки многих неевропейских обществ взяли знание о собственных предках благодаря работе белых миссионеров, путешественников, антропологов, многие из которых придерживались либеральных взоров [3]. В то время, когда позднее антропологи собрали и систематизировали эти знания, они интересным образом трансформировали их. Подчеркивая психотерапевтическое значение, экзистенциальный характер и социальные функции некоей культуры, они не обращали внимания на ее онтологические следствия. Прорицания, ритуальные пляски, мышления и особое культивирование тела, согласно точки зрения антропологов, высказывают потребности участников общества, функционируют в качестве объединяющей социальной ткани, раскрывают фундаментальные структуры мышления, они смогут приводить кроме того к возрастающему осознанию взаимоотношений между людьми либо между природой и человеком, но однако не сопровождаются знанием внешних событий, дождя, мышления, тела. Истолкования подобного рода чуть ли когда-нибудь были результатом критических размышлений; большей частью они являются легко следствием распространенных антиметафизических тенденций, соединенных с жёсткой верой в превосходство прежде христианства, а позднее науки. Вот так интеллектуалы, опираясь на силу общества, которое только на словах есть демократическим, удачно достигают собственной цели: принимают позу искренних друзей культур неевропейских народов, не подвергая одновременно с этим опасности превосходство собственной религии – науки.

Обстановка снова изменилась. Сейчас показались люди, среди которых имеются высокоодаренные ученые с богатым воображением, заинтересованные в настоящем восстановлении не только внешних линия далеких от науки форм судьбы, но и форм практики и тех видов мировоззрения (навигации, медицины, материи и теории жизни), каковые когда-то были с ними связаны. Уже существуют общества, в которых классические процедуры соединены с научными идеями, что ведет к лучшему пониманию природы и более глубокому проникновению в обстоятельства личных и социальных расстройств. И совместно со скрытым догматизмом отечественных современных друзей свободы обнаруживается еще одно: демократические правила отечественных дней несовместимы с прогрессивным развитием и беспрепятственным существованием национальных (special) культур. Рационально-либеральное общество не может включить в себя негритянскую культуру в ее настоящем смысле. Оно не может включить в себя настоящую иудейскую культуру либо культуру средневековья в их чистом виде. Все эти культуры оно способно терпеть лишь в качестве вторичных привоев к стволу фундаментальной структуры, являющейся порочный альянс науки, рационализма (и капитализма) [4].

Но, нетерпеливо вскрикнет науки и пылкий ревнитель рационализма, разве это не оправданно? Разве не существует огромного различия между наукой, с одной стороны, и религией, волшебством, мифом – с другой? Разве не есть это различие столь громадным и столь очевидным, что вовсе не обязательно намерено его оговаривать и уж совсем довольно глупо его отрицать? Не содержится ли это различие в том, что волшебство, мифологическое мировоззрение и религия только пробуют нащупать контакт с действительностью, тогда как науке удалось это сделать и тем самым превзойти собственных предшественников? Не нужно ли из этого, что не только оправданно, но и просто нужно устранить из центра публичной судьбе религию с ее созданной онтологией, миф, претендующий на описание мира, совокупность волшебства, занимающую другую позицию по отношению к науке, и заменить их наукой? Таковы кое-какие вопросы, каковые образованный либерал будет применять для возражения против любой формы свободы, угрожающей центральному положению науки и (либерального либо иного) рационализма.

В этих риторических вопросах подразумевается три допущения.

Допущение А: научный рационализм выше всех других традиций.

Допущение Б: его нельзя усовершенствовать посредством сравнения либо соединения с другими традициями.

Допущение В: благодаря своим преимуществам он должен быть принят и сделан базой публичной судьбе и образования.

Ниже я постараюсь продемонстрировать, что ни допущение А, ни допущение Б не соответствуют фактам, в случае если понятие факта выяснено в соответствии с типу рационализма, что подразумевается в А и В: рационалисты, и ученые не смогут рационально (научно) обосновать особенное положение, занимаемое любимой ими идеологией.

Допустим, но, что они смогут это сделать. направляться ли из этого, что сейчас их идеология должна быть навязана каждому человеку (допущение В)? Не лучше ли будет всем традициям, придающим смысл жизни людей, дать равные права и равный доступ к главным позициям в публичной судьбе независимо от того, что думают о них представители вторых традиций? Не должны ли мы потребовать,, дабы процедуры и идеи, придающие смысл жизни людей, были сделаны полноправными участниками свободного общества независимо от того, что о них думают представители вторых традиций?

Имеется много людей, истолковывающих такие вопросы как призыв подняться на позиции релятивизма. Переходя на язык собственных любимых терминов, они задают вопросы нас, не желаем ли мы неправда уравнять в правах с истиной либо относиться к снам столь же без шуток, как к восприятию действительности. Сначала происхождения западноевропейской цивилизации подобного рода клевета употреблялись в защиту единственной точки зрения, единственной процедуры, деятельности и единственного способа мышления, с тем дабы исключить все другое [5].

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ОБОСНОВАНИЯ ПРЕВОСХОДСТВА НАУКИ
ССЫЛКАМИ НА ЕЕ РЕЗУЛЬТАТЫ

[…] Второй довод гласит, что наука заслуживает особенного положения благодаря своим итогам.

Данный довод честен лишь в том случае, если возможно продемонстрировать, что а) другие формы сознания ни при каких обстоятельствах не создавали ничего, что было бы сравнимо с достижениями науки, и б) результаты науки независимы, т. е. не связаны с действием каких-либо вненаучных сил. Ни одно из этих допущений не выдерживает строгой проверки.

Непременно, наука внесла огромный вклад в отечественное познание мира, а это познание со своей стороны стало причиной еще более большим практическим достижениям. Правильно кроме этого да и то, что сейчас большая часть соперников науки или провалились сквозь землю, или изменились так, что конфликт их с наукой (и, следовательно, возможность получения результатов, отличающихся от результатов науки) больше не появляется: религии демифологизированы с откровенной целью приспособить их к веку науки, мифы трактованы так, дабы устранить их онтологические следствия. Кое-какие особенности этого процесса в полной мере понятны. Кроме того в честной борьбе одна идеология часто пожинает удачи и побеждает собственных соперниц. Это не свидетельствует, что побежденные соперницы лишены преимуществ и не могут внести собственный вклад в развитие отечественного познания, легко они временно истощили собственные силы. Они способны возродиться и победить своим победителям. Отличный пример в этом отношении продемонстрировала философия атомизма. Она показалась (на Западе) во времена античности и была предназначена для спасения макрофеноменов, к примеру феномена перемещения. Она была побеждена динамически более изощренной философией аристотеликов, возродилась во время научной революции, была покинута во время создания континуальных теорий, снова возродилась в конце XIX в. и снова была ограничена принципом дополнительности. Либо забрать идею перемещения Почвы. Она появилась в античном мире, была разгромлена замечательными доводами аристотеликов, считалась немыслимой нелепостью Птолемеем и однако с успехом возвратилась в XVII столетии. Что правильно для теорий, правильно и для способов: познание опиралось на спекулятивное мышление и логику, после этого Аристотель ввел более эмпирические познавательные процедуры, каковые потом были заменены математизированными способами Галилея и Декарта, а после этого эти способы участниками копенгагенской школы были соединены с достаточно радикальным эмпиризмом. Из этого краткого экскурса в историю вытекает следующая мораль: временную задержку в развитии некоей идеологии (которая является пучком теорий, соединенных с определенным способом и более неспециализированной философской концепцией) нельзя считать основанием для ее устранения.

Но именно это произошло по окончании научной революции с прошлыми формами науки и вненаучными концепциями: они были устранены сперва из самой науки, а после этого вытеснялись из публичной судьбы , пока мы не пришли к современной обстановке, в которой их выживание подвергается опасности не только со стороны неспециализированного предрасположения в пользу науки, вместе с тем и со стороны публичных учреждений, потому что наука, как мы видели, стала частью фундамента народовластия. Возможно ли при таких событиях удивляться тому, что наука царствует сейчас всецело и есть единственной идеологией, приобретающей занимательные результаты? Она всецело царствует за счет того, что кое-какие ее прошлые удачи стали причиной появлению организационных мероприятий: совокупность народного образования; роль экспертов; роль замечательных объединений. (таких, к примеру, как Американская медицинская ассоциация), каковые мешают восстановлению ее соперников. Не через чур на большом растоянии отклоняясь от истины, возможно коротко сообщить: сейчас наука господствует не в силу ее сравнительных преимуществ, а благодаря организованным для нее агитационным, и рекламным акциям.

В организации дела победы науки имеется еще один элемент, о котором не нужно забывать. Выше я уже сказал, что одни идеологии смогут отставать от вторых кроме того в честной борьбе. в течении XVI и XVII столетий (более либо менее) честная борьба велась между древней философией и западной наукой с одной стороны, и новой научной философией – с другой. Но ни при каких обстоятельствах не было никакого честного соревнования между всем этим мифами и комплексом идей, обычаями и религиями внеевропейских обществ. Эти мифы, религии, обычаи провалились сквозь землю либо выродились не потому, что наука была лучше, а вследствие того что апостолы науки были более решительными борцами, по причине того, что они подавляли носителей других культур материальной силой:, Исследовательской работы в этом замысле не было. Не было объективного достижений и сравнения методов. Осуществлялась подавление и колонизация культуры колонизованных народов и племён. Их воззрения были вытеснены сперва христианской религией братской, любви, а после этого религией науки. Отдельные ученые изучали идеологии тех либо иных племен, но в силу собственных недостаточной подготовленности и предубеждений они были не талантливыми найти свидетельства их превосходства либо хотя бы равенства (если бы они осознавали существование таких свидетельств, они бы их нашли). Опять-таки оказывается, что превосходство науки не есть итог изучения либо аргументации, а является итогом политического, институционального а также вооруженного давления.

[…] Из этого можно извлечь урок: вненаучные идеологии, методы практики, теории, традиции смогут стать хорошими, соперниками науки и оказать помощь нам найти ее наиболее значимые недочёты, в случае если дать им равные шансы в конкурентной борьбе. Дать им эти равные шансы – задача университетов свободного общества [6]. Превосходство науки возможно утверждать лишь по окончании бессчётных сравнений ее с другими точками зрения.

Относительно недавние исследования антропологии, археологии (а особенно в бурно развивающейся археоастрономии [7]), истории науки, парапсихологии [8] говорят о том, что предки и отечественные отсталые современники имели и располагают сейчас высокоразвитыми космологическими, медицинскими и биологическими теориями, каковые обычно были более адекватными и давали отличных показателей, чем их западные соперники [9], и обрисовывали явления, недоступные для объективного лабораторного подхода [10]. И нет ничего необычного в том, что старый человек создал концепции, заслуживающие самого важного анализа. Человек древнекаменного века был уже в полной мере сформировавшимся homo sapiens, перед которым находились непростые неприятности, и он решал их с поразительной изобретательностью. Науку постоянно ценили за ее успехи. Так не будем же забывать о том, что изобретатели мифов овладели огнем и нашли метод его сохранения. Они приручили животных, вывели новые виды растений, поддерживая чистоту новых видов на таком уровне, что недоступен современной научной агрономии [11]. Они придумали севооборот и создали такое мастерство, которое сравнимо с лучшими творениями культуры Запада. Не будучи стеснены узкой специализацией, они нашли наиболее значимые связи между людьми и между природой и человеком и опирались на них в интересах совершенствования собственной общественной жизни и науки: наилучшая экологическая философия была в древнекаменном веке. Древние народы переплывали океаны на судах, подчас владевших лучшими мореходными качествами, чем современные суда таких же размеров, и обладали знанием свойств и навигации материалов, каковые, не смотря на то, что и противоречат идеям науки, в действительности выясняются верными [12]. Они осознавали роль изменчивости и принимали к сведенью ее основные законы. Только совсем сравнительно не так давно наука возвратилась к концепции изменчивости, созданной в каменном веке, по окончании продолжительного периода догматического провозглашения вечных законов природы – периода, что начался с рационализма досократиков и достиг кульминации в конце XIX в. Помимо этого, все это не было случайным открытием, а воображало собой умозрения и результат размышления. Имеются бессчётные данные, говорящие о том, что охотники-собиратели не только владели достаточными запасами пищи, но и имели в своем распоряжении большое количество свободного времени, практически значительно больше, чем имеют современные промышленные и сельскохозяйственные рабочие а также доктора наук археологии. Существовали красивые возможности для удовольствия чистым мышлением [13]. Было бы смешно настаивать на том, что открытия людей древнекаменного века обусловлены инстинктивным применением верного научного способа. Если бы это было так и если бы полученные результаты были верны, то из-за чего при таких условиях ученые более позднего времени так довольно часто приходят к совсем иным выводам? И, помимо этого, как мы видели, научного способа не существует. Так, в случае если науку ценят за ее успехи, то миф мы должны ценить в много раз выше, потому, что его успехи несравненно более велики. Изобретатели мифа положили начало культуре, тогда как учёные и рационалисты лишь изменяли ее, причем не всегда в лучшую стоpoнy [14].

Столь же легко возможно опровергнуть допущение б) : нет ни одной ответственной научной идеи, которая не была бы откуда-нибудь заимствована. Красивым примером может служить коперниканская революция. Откуда забрал собственные идеи Коперник? Как он сам согласится, у древних авторитетов. Какие конкретно же авторитеты оказывали влияние на его мышление? Среди вторых кроме этого и Филолай, что был бестолковым пифагорейцем. Как действовал Коперник, в то время, когда пробовал ввести идеи Филолая в астрономию собственного времени? Нарушая самые разумные методологические правила. …Нет пределов моему удивлению тому, – пишет Галилей, – как мог разум Аристарха и Коперника произвести такое принуждение над их эмоциями, дабы вопреки последним восторжествовать и убедить [15]. Тут слово эмоции относится к опыту, что другими мыслителями и Аристотелем был использован для доказательства того, что Почва обязана покоиться. Разум, противопоставляемый Коперником высказанным ими доводам, был довольно-таки мистическим разумом Филолая (и последователей герметизма), соединенным со столь же мистической верой в фундаментальный темперамент кругового перемещения. современная динамика и Современная астрономия не имели возможность двигаться вперед без для того чтобы ненаучного применения старых идей.

В случае если астрономия извлекала пользу из пифагорейского учения и из пристрастия платоников к кругам, медицина обширно заимствовала из психологии, метафизики, физиологии, учения о травах волшебников, повивальных бабок, шарлатанов и странствующих аптекарей. Хорошо как мы знаем, что теоретически гипертрофированная медицинская наука XVI и XVII вв. была совсем беззащитной перед лицом заболеваний (и оставалась такой в течение большого времени по окончании научной революции). Новаторы, подобные Парацельсу, отступали на позиции более ранних идей и тем самым улучшали медицину. Наука постоянно обогащалась за счет вненаучных результатов и методов, тогда как процессы, в которых часто видели значительную сторону науки, негромко отмирали и забывались.

НАУКА Имеется ОДНА ИЗ ФОРМ ИДЕОЛОГИИ И
ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ ОТДЕЛЕНА ОТ СТРАНЫ,
КАК ЭТО УЖЕ СДЕЛАНО В ОТНОШЕНИИ РЕЛИГИИ

Я начинал с того условия, что свободное общество имеется общество, в котором всем традициям предоставлены равные права и однообразный доступ к центрам власти.

Это привело нас к возражению, что равные права возможно обеспечивать лишь в том случае, если базовая структура общества объективна, другими словами не испытывает чрезмерного давления со стороны одной из традиций. Следовательно, рационализм более ответствен, нежели какие-либо другие традиции.

В случае если же рационализм и сопровождающие его воззрения еще не сложились либо не владеют силой, то они не смогут, как предполагалось, оказывать влияние на общество. Но в этих условиях жизнь вовсе не преобразовывается в хаос. Существуют войны, борьба за власть, свободные дискуссии между представителями разных культур. Следовательно, традицию объективности возможно вводить различными методами. Допустим, она введена методом свободной дискуссии. Тогда из-за чего сейчас мы должны изменять форму дискуссии? Интеллектуалы отвечают: по причине того, что отечественные процедуры объективны. Как мы видели, данный ответ основан на недоразумении. Нет оснований держаться за разум, даже в том случае, если мы пришли к нему в следствии свободной дискуссии. И еще меньше оснований держаться за него, если он был навязан силой. Итак, данное возражение нами устранено.

Второе возражение содержится в том, что, не смотря на то, что традиции смогут претендовать на равные права, они не создают равных результатов. Это возможно найти при помощи свободной дискуссии. Превосходство науки давным-давно установлено, так о чем еще сказать?

На последнее возражение имеется два ответа. Во-первых, сравнительное превосходство науки еще далеко не установлено. Очевидно, на данный счет имеется множество толков, но при более внимательном анализе высказываемые доводы рушатся. Наука не выделяется в хорошую сторону своим способом, потому что для того чтобы способа не существует; она не выделяется и собственными результатами: нам известно, чего добилась наука, но у нас нет ни мельчайшего представления о том, чего имели возможность бы добиться другие традиции. Это мы еще должны узнать.

Для этого нам необходимо позволить всем традициям вольно развиваться приятель рядом с втором, как этого требует фундаментальная установка свободного общества. В полной мере быть может, что свободное обсуждение этого развития найдёт, что одни традиции обещают меньше, чем другие. Это не свидетельствует, что они будут стёрты с лица земли – они будут существовать и сохранять собственные права , пока существуют люди, интересующиеся ими, – легко до поры до времени их (материальные, интеллектуальные, эмоциональные) результаты играются довольно меньшую роль. Но то, что нравится одновременно, не обязательно будет нравиться неизменно, да и то, что оказывает помощь традициям в один период, не обязательно оказывает помощь в второй. Исходя из этого испытание и свободное обсуждение выдвинувшихся вперед традиций не будет прекращаться: общество ни при каких обстоятельствах не сходится с какой-либо одной личной традицией, а традиции и государство неизменно отделены друг от друга.

Разделение между наукой рационализмом и (государством), являющееся значительной стороной неспециализированного разделения между традициями и государством, нельзя ввести отдельным политическим актом, да и не нужно этого делать: кое-какие люди еще не достигли зрелости, нужной для жизни в свободном обществе (это относится, например, к другим рационалистам и учёным). Люди свободного общества должны выносить решения по самым фундаментальным вопросам; они должны знать, как взять нужную для этого данные; они должны осознавать цели традиций иных, нежели их личная, и роль, которую эти традиции играются в жизни их приверженцев. Зрелость, о которой я говорю, не есть интеллектуальная добродетель, это особенная чувствительность (sensitivity), которую возможно купить лишь при помощи нередких контактов с представителями различных точек зрения. Ей нельзя научиться в школе и тщетно сохранять надежду на то, что социальные изучения создадут ту мудрость, которая нам нужна. Но ее возможно купить участием в гражданской деятельности. Это растолковывает, из-за чего постепенный прогресс, постепенное разрушение авторитета науки и других стесняющих университетов, являющиеся результатом гражданских действий, направляться предпочесть более радикальным мерам: гражданская деятельность есть лучшей и единственной школой свободных граждан.

А.А.Раквиашвили. наука и Образование в свободном обществе


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: