Неприятности со скунсами

В отечественных местах практически любая собака в большинстве случаев сталкивается со скунсом. Одних псов данный опыт кое-чему учит. Самые сообразительные решают: в будущем разумнее уступать скунсам, а также дворняжки, которым все опасности нипочем, стараются по окончании первой же встречи быть осмотрительнее.

Матт не был глуп. Беззащитным он также не был. Исходя из этого так тяжело растолковать его неспособность осознавать то, что общаться со скунсами не следует. Как мне известно, лишь громадная ушастая сова привыкла нападать на скунсов, но она практически лишена обоняния, в большинстве случаев не живет в зданиях и, помимо этого, ест скунсов, которых убивает. У Матта все было напротив: он владел узким чутьем, в большинстве случаев жил в доме с другими, более ласковыми, существами и терпеть не мог сырого мяса.

Нет никакого разумного объяснения легкомысленно храброму отношению Матта к скунсам.

Дело в том, что с того времени, в то время, когда псу исполнилось два года, я не припомню момента, в то время, когда его не сопровождал бы характерный запашок – время от времени весьма сильный, время от времени более не сильный, но неизменно распознаваемый.

Любопытно, что будущее отложила первую встречу Матта со скунсом до третьего года судьбы пса.

Это произошло в июле. Дабы скрыться от ужасной жары лета в прерии, мы перетащили отечественный жилой автоприцеп севернее, в лесистую часть Саскачевана, в маленькое курортное местечко на озере Лотус-Лейк. Принадлежность мамы к англиканской церкви в Саскатуне обеспечила нам особенную привилегию: мы получили разрешение поставить отечественный прицеп на пустынном пляже, что принадлежал данной церкви и в большинстве случаев предназначался для их семей и духовенства.

Это было приятнейшее место. Прицеп стоял у самой воды маленькой бухты, находящейся в частном владении. В отечественном личном пользовании была пристань, оборудованная трамплином для ныряния. Очень местность завлекала уединенностью, и мы пользовались этим, дабы плавать без купальных костюмов. Мы выполняли определенную осторожность, поскольку не желали шокировать отечественных хозяев, но были решительно не склонны пребывать в воде одетыми, за исключением случаев самой крайней необходимости.

Но не так долго осталось ждать такая необходимость появилась. На пляже показалось большое количество молодежи: юные молодые и священники дочери пожилых священников.

Они все обожали покататься в каноэ при луне, и отечественная уединенная бухта, по-видимому, неудержимо влекла их в собственные воды. Ночью каноэ может двигаться скрытно, и солидную часть отечественного удовольствия ночным купанием омрачала необходимость быть все время начеку.

Моих своих родителей это злило больше, чем Матта, больше, чем меня. Матту в любом случае ничего не нужно было прятать, а мне было тогда лишь двенадцать лет. Мои родители начали отказываться от наслаждения поплавать вечерком без одежды, но Матт и я были значительно храбрее.

Матт превосходно плавал и весьма обожал нырять. Он предпочитал входить в воду, прыгнув с трамплина, и было забавно наблюдать, как он медлительно раскачивается на финише доски, выбирая момент для прыжка.

Как-то вечером мы оба вышли из прицепа, и Матт помчался вперед.

К тому времени, в то время, когда я достиг берега, Матт уже добежал до середины трамплина, и было через чур поздно что-нибудь предпринять, дабы остановить его; мне оставалось только замечать.

Трамплин был уже занят. На краю лежал скунс и задумчиво наблюдал в пронизанную лунным светом воду, на сверкающие стайки небольших окуней. Не смотря на то, что Матт не имел еще никакого опыта общения со скунсами, он показал все же ничем не оправданную тупость – первый показатель некоей необычной слабости, с которой мы так прекрасно познакомились позднее. Он не постарался ознакомиться со скунсом. Он просто опустил голову, отвел назад собственные долгие уши и ринулся вперед.

Оборонительная струя скунса поразила Матта с расстояния не более трех футов и без того отклонила его в сторону, что он вылетел с трамплина и плюхнулся в воду на порядочном расстоянии от мостков. Он, возможно, пролетел над каноэ, поскольку в то время, когда вынырнул, визжа от обиды и боли, слепо молотя лапами по воде, то был рядом с лодкой со стороны озера.

До этого момента я не подмечал каноэ, но после этого ни я, ни другие обитатели этого пляжа не остались на долгое время в неведении о том, что произошло с этим каноэ. Попытки Матта вскарабкаться на борт довершили смущение и испуг парочки молодых влюбленных. Мужчина, будущий священник, нашёл благородство, соразмерное его призванию и голосовым данным. Но юная женщина была дочерью приходского священника – она и вела себя соответственно. Ее выражения были далеко не церковными, и, не смотря на то, что я провел в Саскатуне большое количество времени среди невоздержанных на язык мальчишек, каковые и вели себя не так, как положено, виртуозность речи данной женщины произвела на меня сильное чувство.

Отечественное раздражение против Матта и его безумного поведения сменилось эмоцией признательности, поскольку все другое время нахождения на озере Лотус-Лейк нас больше не тревожили юные влюбленные иод луной, а отечественная бухточка среди местных жителей купила далеко не лестное прозвище.

Самообладанию отечественному также пришел финиш: затем первого знакомства Матт и скунсы стали практически неразлучны. В разгар зимы была маленькая передышка, но в первые весенние дни, с пробуждением скунсов от спячки, начались отечественные муки.

Это не зависело от того, в какой местности мы пребывали. Как-то мы встретили весну в том месте, где в течение тридцати лет не видели ни одного скунса. Но в эту весну скунсы показались в таком количестве, что местные обитатели лишь дивились и, понизив голос, говорили о небесном знамении.

Пристрастие Матта к скунсам пошатнуло его популярность среди местных обитателей, кое-какие из которых, быть может, втайне хотели, дабы Матт провалился сквозь землю раз и окончательно. Ассистент обладателя похоронного бюро на кладбище Хэппи-Хоум первенствовал среди них. Столкновение его с Маттом имело место июньским днем 1939 года.

Хэппи-Хоум находится в центре Торонто и отделено от окружающей дикой природы многими милями асфальтовой пустыни. Но на этом кладбище большое количество зелени, и, по крайней мере весной, оно звенит голосами птиц. У кладбища успешное название[37], поскольку со ручьями и своими деревьями оно выглядит оазисом в серой унылости громадного города. В том месте имел возможность получить собственный счастье практически любой. Само собой разумеется, для нас, Матта и меня, это была радостная находка, отечественное единственное убежище в тот страшный год, что мы прожили в Торонто. Мы совершили большое количество часов в Хэпни-Хоум, разыскивая птиц либо легко гуляя среди ив. Мы лелеяли мечту, что в один прекрасный день повстречаем другого изгнанника наподобие нас – фазана либо зайца.

Июньский сутки, о котором идет обращение, задыхался от таковой жары, которую может породить лишь истекающий зноем громадной город. Матт и я бежали в Хэппи-Хоум, где бродили часами между пышущих жаром надгробий и фантазировали, что под каждым из них возможно скрыта нора гофера. Об охоте на гоферов мы думали довольно часто и постоянно жалели об их отсутствии, и в случае если в мыслях и населяли Хэппи-Хоум небольшими грызунами, то это никак не означало неуважения к кладбищу – единственному отечественному убежищу в знойные дни.

Как-то раз я услышал пение желтой славки в кронах деревьев сзади неестественного пруда и отправился на данный голос, а Матт, которого ни при каких обстоятельствах не завлекало пение птиц, убежал, поводя носом в надежде найти что-нибудь более увлекательное. Внезапно он напал па след и с громким лаем пустился в погоню. Я обернулся вовремя, дабы заметить, как его белый зад скрылся из виду среди деревьев.

«Заяц, наконец-то!»-поразмыслил я и, хотя не пропустить чего-нибудь ответственного, побежал за Маттом.

В то время, когда я показался на ровной площадке за прудом, Матт был уже на пара сотен футов в первых рядах. Его необычный кособокий галоп был похожим сильный крен на правый борт, как у маленького парусного судна со через чур легким килем, делающего поворот при устойчивом бризе. Практически Матт шел против ветра, причем быстро и прямо.

Дул легкий, но в полной мере достаточный ветерок. Он пронесся мимо Матта, достиг меня, и я быстро остановился. Я осознал, в чем дело, и мне стало горько. Я так желал, дабы это был заяц.

Сейчас я знал, какая сцена ожидает меня в первых рядах, в то время, когда заметил в отдалении мрачную группу людей, похожих на пингвинов. Вид похоронной процессии пробудил у меня сильные опасения. Я звучно свистнул Матту, но он был глух к моему призыву. Разгоряченный отголоском собственного давешнего помешательства, он решительно бежал вперед.

Он уже скоро приближался к похоронной процессии позади, а люди в трауре его не подмечали. Но мой свист, возможно, услышал ассистент обладателя похоронного бюро, поскольку данный большой юный человек медлительно обернулся. Меня клерк не увидел, поскольку я уже укрылся за ивами и предоставил несчастного его незавидной судьбе. Мужчина заметил Матта, приближающуюся обезумевшую собаку.

Тут показался скунс: мелкий, вероятно появившийся лишь в эту весну зверек; он, должно быть, заблудился в незнакомой местности. Неуверенно двигаясь между надгробными плитами, он пробовал выяснить, что из неприятелей самый страшен – Матт либо большой человек в цилиндре, – и сделал ошибочный вывод, свернул не в том направлении. Я сомневаюсь, дабы ассистент обладателя похоронного бюро либо Матт видели, куда скунс спрятался, но Матт по крайней мере чуял, что зверек где-то близко. Ассистент же не знал этого. Он побежал навстречу Матту, разумеется дабы перехватить собаку. Губы его со злобой шевелились, он был зол.

Все трое сошлись в одном месте – под сенью обелиска из розового мрамора.

Случился очень неприятный инцидент, действительно, не без некоей компенсации, поскольку он убедил моих своих родителей, что центр громадного города – не подходящее для нас местожительство. Печальный случай сразу же привел папу к ответу переехать в деревню приблизительно в сорока милях от города.

Мне, сравнительно не так давно расставшемуся с просторами Запада, эта деревня казалась необычным мелким селением. В ней царила нездоровая воздух корсетов, потрескивающего китового уса и заносчивой мнимой светскости, которая свойственна многим обитателям деревушек в восточной части Канады. Мне было не по себе среди местных мальчиков и девочек моего возраста, меня озадачивала их трезвая и решительная враждебность. Я не осознавал бдительности отечественных соседей и не имел возможности отыскать средства развеять нависшую над нами воздух подозрительности.

Быть может, что большей долей этого холодного приема мы были обязаны отечественному новому дому. До нас он принадлежал скульптору, человеку, не хватает гениальному в собственном мастерстве, но скрывавшему эту слабость вызывающей сверхмодной манерой творчества. Дом у него был завален плодами его опытов, и мы подозреваем, что он реализовал собственный жилище как раз вследствие того что видел в этом единственную возможность избавиться от детищ собственного комплекса неполноценности. Большая часть его творений составляли вечно однообразные повторения нагого женского торса, а многие другие были совсем таинственны. Мне вспоминается, к примеру, одна скульптура, вырезанная из дерева, которая больше всего была похожим велосипедное колесо, помятое паровозом. Она именовалась «Дырки в душе». Не известно почему скульптура злила Матта, и, в то время, когда мы выставили ее на задний двор, он имел возможность находиться и пялиться на нее по целому часу, легко оскалив зубы, с миной явного отвращения.

Но печать отверженности на этом доме разъяснялась не манерностью провалившегося сквозь землю скульптора. Он был живописцем, а этого было достаточно для того, чтобы практически в любом уголке аграрного Онтарио он и его жилище считались бы странными. В мире найдется мало таких мест, в которых обитатели были бы так враждебно настроены против любого проявления причастности к культуре, как в сёлах Центрального Онтарио. В том месте люди владеют в этом отношении стойкостью, которая восхитила бы самого святого Игнатия Лойолу[38].

Мы винили данный дом в холодности оказанного нам приема. Но, не обращая внимания на его мрачное прошлое, нам он понравился. Его входная дверь нормально взирала на степенную окраину людской общины; а дверь тёмного хода раскрывалась на свободные просторы сельской местности. Раскинувшиеся по соседству поля были пристанищем не только для Матта и меня, но и для многих вторых существ, среди которых не последнее место занимало семейство скунсов.

Мы видели их практически каждый день и с особенным эмоцией покорности ожидали неизбежных столкновений, но, как ни необычно, не знаю из-за чего, столкновений не происходило. Осмелюсь высказать предположение, что Матт также ощущал гнет отечественной изолированности от общества, и у него просто не было настроения ссориться кроме того со скунсами. Скунсы также не проявляли воинственности, и все же мы оставались в состоянии опасения и неуверенности , пока первые сильные морозы не возвестили нас о том, что скунсы залегли на зимнюю спячку.

В том доме, в подвале с земляным полом, хранились запасенные на зиму консервы и овощи, и бочка яблок из графства Принс-Эдуард. С улицы в погреб вел движение, снабженный парой массивных дверей, каковые были неизменно на запоре, а щели в них законопачены на случай морозов. Отец и я израсходовали целое воскресенье, шепетильно затыкая бессчётные дырки в фундаменте, и, в то время, когда мы закончили собственную работу, кроме того мышь не имела возможности бы тут ни войти, ни выйти.

Сейчас у нас жила служанка по имени Ханна, мы привезли ее с Запада. Она принадлежала к тем дамам плотного сложения, выращенным на сытных хлебах, которыми славятся прерии, но громадным умом не владела. Однако у нее было живое, пожалуй, через чур живое воображение. Ей было характерно фантазировать, и в то время, когда она поняла, что уровень яблок в бочке понижается с необыкновенной быстротой, то воображение ее получило и она выдвинула обвинение против Матта.

Она нарисовала себе потрясающую картину: продолжительными зимними ночами Матт, втиснувшись в бочку, прилежно пожирает яблоки. Нам было кроме того обидно, что такое не имело возможности случиться.

В то время, когда причастность Матта к исчезновению яблок исключили, Ханна некое время, но не продолжительно, терялась в предположениях. Она была человек упорный и в один раз за завтраком поразила нас необыкновенным объяснением стремительного уменьшения запаса яблок.

Передавая папе тарелку овсяной каши, она решилась сделать сообщение.

– Это привидения-то были, что слопали половину от яблок, – сообщила она.

Отец деликатно расшифровал корявую фразу, а после этого, легко пожав плечами, опустил глаза в тарелку. Я был вылеплен из более жёсткого материала.

– Что за привидения? – задал вопрос я. Ханна взглянуть на меня со спокойной снисходительностью.

– Яблочные привидения, – терпеливо растолковала она ребенку. – Они съели солидную часть тех яблок, каковые вы взяли из дома принца Генри, а огрызки разбросали.

Затем нам было нужно совершить тщательное расследование, и Ханна успокоилась, не смотря на то, что одновременно и разочаровалась, в то время, когда мне удалось убедить ее, что никаких привидений в подвале нет, но в том месте обитает скунс.

Это кроткое животное, разумеется, жило простой вольной судьбой до того момента, в то время, когда его нежданно закрыли на зиму в отечественном погребе. Мех его не имел резкого запаха. В то время, когда луч моего фонарика осветил его, скунс сидел под ларем с консервами. Он не показал никакого возмущения, а лишь заморгал глазами и опустил голову, как словно бы принёс свои извинения. Ни испуга, ни агрессивности. Он, предположительно, уже давно осознал, что мы не хотим ему зла.

Пара дней мы в достаточной степени неразумно искали пути и средства его выдворения из дома.

Оценив присутствие скунса, Матт создал личный замысел и без того старался привести его в выполнение, что практически процарапал дыру в двери погреба. Мы не доверились его рассудительности.

Скоро мы разумно подписали мирный договор. У нас имелось намного больше яблок, чем требовалось, а потому, что данный скунс был, разумеется, дружелюбно настроен, мы решили жить и разрешить жить второму.

Все сложилось весьма удачно. Скунс остался в подвале, ел столько яблок, сколько ему хотелось, и никому не мешал. Мы привыкли нормально относиться к его присутствию, и уже не было ничего необыкновенного в том, что в то время, когда один из нас рылся в ларе с картошкой, в нескольких футах от него скунс хрустел яблоком.

Эта гармония взаимоотношений, возможно, длилась бы до весны, в то время, когда скунс имел возможность бы добровольно уйти, не покажись статья, написанная одним человеком, которого никто из нас в глаза не видел. Имени его я не припомню, но знаю, что он живёт в одном из южных штатов США. Человек данный принадлежит к тому роду всезнаек, каковые пишут книги и статьи о зверях и птицах с таковой уверенностью, что читатель нечайно начинает верить в их осведомленность по поводу поведения и мыслей животных. Незадолго до рождества данный человек напечатал статью о скунсах в одном из самых известных охотничьих изданий.

Я прочел его статью, и она произвела на меня глубокое чувство. Создатель создал надежный метод отгонять скунсов от человека и был так любезен, что поделился своим секретом со всем миром. Его способ основывался на применении шланга для поливки сада. Он открыл, что струя воды, нацеленная на точку в нескольких дюймах сзади скунса так, дабы по окончании падения на землю вода взлетала под маленьким углом вверх, в обязательном порядке обратит в бегство любого скунса. Попадая в процесс мышления скунса, создатель растолковывал, из-за чего изобретенный способ таковой действенный. «Скунс, – писал он, – полагая, что водяная струя исходит от естественного источника, быстро удирает от этого неудобства, не пробуя вступить в бой с соперником».

Рождественские каникулы должны были начаться лишь спустя семь дней, мне было скучно, и я затосковал от вечно растянувшихся последних дней занятий в школе. Мы сидели с Ханной дома одни, поскольку родители пребывали в Оквилле, куда они отправились нанести необходимый трехдневный визит родным моего папы. Мне надоело просматривать издание, и я спустился вниз, в погреб.

В собственную защиту могу привести лишь то событие, что в моих действиях не было преднамеренности. Моим первым побуждением было открыть настежь двери из погреба на улицу, и уже лишь затем я вошел в надел и подвал шланг для поливки на кран над лоханью для стирки. В то время, когда шланг ожил, я вошел в овощехранилище и, найдя скунса, ударил струей в жёсткий грунт совершенно верно сзади животного, как учил всезнайка из издания. Ошеломленный скунс заметался из стороны в сторону и постарался укрыться за старомодной печью для воздушного отопления. Я преследовал его водяной струей, медлительно подгоняя к выходу из погреба, к открытым дверям. Скунс двигался в этом направлении нехотя, кроме того, как это предсказал мой создатель, не пробуя отплатить мне. Победа была уже близка, в то время, когда я взглянул вверх в сторону выхода, дабы убедиться, что на пути скунса нет никаких препятствий, – в этот самый момент на фоне квадрата холодного голубого неба я заметил морду Матта.

Я осознал, что пес планирует броситься на зверька, и остолбенел, представив себе разом все последствия. Действуя инстинктивно, я поднял шланг, дабы направить струю в Матта, но забыл, что на пути скунс. Поднятая струя ударила скунса в бок и опрокинула навзничь. Я попал и в Матта, но было уже через чур поздно, дабы действенно оказать влияние на предстоящее.

Меня душили сострадания и слезы гнева, но я уже ничего не имел возможности сделать. Тогда как Матт и скунс носились по подвалу, я старался преследовать их, непоследовательно размахивая шлангом. Время от времени струя воды, рикошетом отскочив от скунса, вынуждала меня самого, спотыкаясь, отступать к дверям погреба. От злости я опять и опять ввязывался в стычку. Мы носились взад и вперед по овощехранилищу, забирались за печку, под лестницу погреба. Воздушное пространство становился густым от пыли и брызг, и единственная электрическая лампочка отправляла тусклый свет, как будто бы через плотный желтый туман. Матт сдался первым и бежал через дверь на улицу. Скунс, измученный и до предела утомленный в борьбе за собственный существование, выскочил из подвала сразу же за собакой. Я остался один, а шланг все еще в неистовстве подскакивал у меня в руках.

В напряженной тишине, откуда-то издали, сверху, я услышал зычный голос Ханны.

– Матерь божья, – кричала она. – Матерь божья, я ухожу, ухожу из этого!

Но сейчас Ханна не ушла, действительно, только вследствие того что мы пребывали на большом растоянии от Саскачевана, а она не знала, в какой стороне ее родной дом. В ситуации выхода не было ни для кого из нас троих.

Продолжительное время в отечественном доме царило уныние. Не обращая внимания на весьма морозную погоду, печь было нужно отключить, поскольку она всасывала из подвала бьющие в шнобель запахи и они вольно циркулировали по всем жилым помещениям. Кроме того при дверях и окнах, открытых навстречу зимним ветрам, подвал оставался вместилищем зловония.

Маслянистая защитная струя скунса, смешанная с водой, пропитала земляной пол так глубоко, что чуть ли кроме того к сегодняшнему дню в том месте имел возможность всецело улетучиться ужасный запах.

Что касается отечественных соседей, далеких от желания сблизиться с нами в тяжёлый час, то они отдалились от нас еще больше, и лишь их неспециализированное вывод дошло до нас.

– Чего же еще возможно ожидать, – сообщила одна из соседок с чопорным самодовольством, – от людей, каковые живут в таком доме, как данный? – Было ясно, что в ее голове все смешалось: скунсы, культура моих своих родителей и репутация купленного нами дома.

Мои родители не наказали меня на месте правонарушения, но настояли на том, дабы я отправился в школу на следующий же сутки затем происшествия. Я просил о пощаде, но бесполезно. Было нужно идти в школу. Я удалился медлительно, с опущенной головой.

Сутки выдался холодный, а в школе было через чур жарко. Первый урок еще не окончился, а в радиусе пяти футов от меня все парты опустели. Я остался сидеть один – униженный комочек страданий, – до тех пор пока наконец учительница – ее кликали мисс Ледерботтом – не подозвала меня и не вручила мне записку с кратким указанием: «Иди к себе».

Унижение от пережитого было весьма сильным, но оно не имеет возможности идти в сравнение с душевной мукой, причиненной мне пара лет спустя Маттом и его пристрастием к скунсам.

Мои бабушка и дедушка со стороны мамы обладали озером и коттеджем в отдаленной гористой местности Квебека, и в том направлении члены семьи привыкли съезжаться в летние месяцы. В целом это было место, которое оставило у меня приятные воспоминания, поскольку было вольно от неудобств и суеты большинства летних курортов. В том месте не было подвесных моторов на лодках, мчащихся со скоростью пятьдесят миль в час неизвестно куда, которыми руководят, в большинстве случаев, толстые и неуклюжие мужчины. В том месте не было скопления дрянных мелких коттеджей, прилипших близко один к Второму на протяжении всего берега, – сельского подобия муниципальных трущоб. Вместо этого стоял один скромный бревенчатый дом, плюс одно еще более скромное помещение – сочетание сарая для хижины и лодок для спанья; и кругом ничего, не считая древних холмов, одетых чёрной щетиной леса, лес смотрелся в воды озера, черпая в нем успокоение.

Для Матта и меня по окончании кошмаров Торонто и практически равноценных кошмаров деревни в Онтарио это было благословенным уголком. Тут я в первый раз полюбил.

Она была дочерью состоятельного врача, обладателя коттеджа на соседнем озере. Девочка не осталась равнодушной ко мне, проявляла склонность к поэзии, которой в ту пору я был особенно увлечен. Я писал меланхолические стихи, а она терпеливо слушала, в то время, когда я их читал. не забываю, ее очень сильно растрогал отрывок о судьбе покинутого всеми влюбленного.

Одно из этих стихотворений звучало следующим образом:

Мёртвый, недвижный, тусклый взгляд Устало в светло синий устремлен простор. Только муха то и дело выдает Жизнь впалых век, свершая к ним полет[39].

Я думал, что сообщено лихо, и моя юная женщина была того же мнения. Отечественная дружба имела возможность бы породить великие свершения, если бы в течение последующей семь дней ей не был грубо положен финиш.

Каждую субботу в соседней деревне Казабазуа (вы отыщете это наименование на любой солидной географической карте) устраивали танцы, и я договорился как-то сводить в том направлении мою подружку. Неожиданная летняя гроза, разразившаяся в пятницу вечером, именно незадолго до танцев, не огорчила меня; я возлежал в кровати, загружённый в грезы. Но эта гроза сыграла в моей жизни роковую роль.

Первый бурный порыв ветра оторвал с корнями и повалил величественную ветхую сосну, простоявшую две много лет неподалеку от отечественного дома. Своим падением ветхий великан лишил крова семейку скунсов, каковые выкопали нору в корнях дерева. Скунсы ринулись искать второе убежище и нашли его под полом хижины, в том месте, где для вентиляции была прорыта щель. К несчастью, Матт, что все еще панически опасался грозы, уже давно занял данный укромный уголок, и для всех новоприбывших в том месте чуть ли оставалось хватает места.

В то время, когда старое дерево упало, мои родители, дедушка и бабушка сидели у камина. Бабушка, неизменно принимавшая акты «божественного промысла» как личное оскорбление, вышла из себя. Она шагала из угла в угол; проходя мимо окна, бросала взор на поверженного гигант, и из ее уст вылетали гневные слова.

– Я отказываюсь, – кричала она, – я категорически отказываюсь сажать второе дерево! Какой суть стараться, в то время, когда их опять повалит ветер?

Дед, умудренный опытом, пропускал ее слова мимо ушей, но мои родители, как неизменно, пробовали понять услышанное и поспорить; но тут все четверо услышали новые звуки, каковые должны были стать предлогом для нового разногласия. Из-под пола донесся весьма необычный, приглушенный шум: топанье, пофыркивание, глухое рычание и какое-то загадочное бормотание. Бабушка, которая редко, как она утверждала, чего-нибудь не осознавала, в этом случае была озадачена. Она топнула ногой и крикнула:

– В чем дело?

Половицы были пригнаны неплотно. Тёмный пол отсутствовал, и бабушкино обоняние помогло ей отыскать ответ. С черствым безразличием, которое я до сих пор считаю непростительным, мои дорогие четверо взрослых скоро высвободили дом, дабы получить укрытие в хижине-спальне у озера. Меня они предоставили собственной судьбе.

Практически сразу после этого я проснулся один в доме. Возня под ногами становилась все интенсивнее, и от вони перехватывало дыхание. Схватив стеганое пуховое одеяло и уткнувшись в него носом, я мотнулся вон из дома и заскользил по крутой тропинке к берегу озера. Над головой рокотал гром, был сильный ливень. Вспышка молнии осветила мой путь, и в двух-трех шагах перед собой я заметил испуганную мордочку скунса, разумеется улепетывавшего от шума сражения, из-под дома.

Я не имел возможности остановиться. Мои босые ноги скребли крутую, глинистую тропинку, пробуя зацепиться, но все было зря. И я и скунс катились по прекрасно смазанной катальной горке и остановились лишь внизу – практически неразъединимый клубок из двух тел, закрученных в одеяло.

Родные не разрешили войти меня в хижину-спальню.

Бабушка не отперла мне дверь.

– Эта проклятая собака – твоя. Иди и дремли с ней, – сообщила она, и в тоне старая женщина раздалась непривычная язвительность.

Остаток ночи я проспал под перевернутой лодкой.

Когда забрезжило воскресное утро, я уже стоял в озере и натирался куском карболового мыла. В тот страшный сутки я перепробовал все вероятные очистительные средства: томатный сок, керосин, скипидар и пемзу, и, не смотря на то, что ни одно из этих средств не стало причиной желательному эффекту, к вечеру мне показалось, что я избавился от запаха скунса. По крайней мере, я сам его больше не улавливал. С данной необоснованной уверенностью в отсутствии запаха я отправился сопровождать собственную женщину на танцы.

Нам нужно было пройти совместно всего пара сотен ярдов; дул свежий вечерний бриз, так что посредством ветра, что дул с ее стороны, я избежал немедленного разоблачения. Но что-то ее, по всей видимости, тревожило.

– Поспешим, – нежданно сообщила она. – Мне думается, что где-то поблизости скунс.

В голосе ее звучали панические нотки, и это поразило меня, поскольку она постоянно казалась таковой бесстрашной.

Танцы происходили в сарае, и пришло большое количество народу. Керосиновые лампы не только освещали помещение, но и повышали температуру воздуха, которая и без того была невыносимой, как па пышущем вулкане. Еце до окончания первого танца я имел возможность сохранять надежду, что мне удастся остаться необнаруженным. Я избрал тактику не пропускать ни одного танца и двигаться весьма скоро в самой толкучке танцующих – не рисковать, дабы подозрение пало именно на меня. Я почувствовал огромное облегчение, в то время, когда по окончании получаса постоянного танца моя женщина забрала меня за руку и сдавленным шепотом начала умолять срочно отвести ее к себе. Она вглядывалась в других танцующих, и лицо ее высказывало панический кошмар.

Когда мы вышли, я осознал, что обязан признать свою вину. Моя женщина постоянно обладала эмоцией юмора, и я был уверен, что это происшествие ее лишь позабавит. Мы остановились на тропинке у ее коттеджа, и я поведал ей все.

Она судорожно глотнула воздушное пространство, отвернулась – и внезапно ринулась бежать от меня так, как если бы за ней гнались все линии ада. И с того часа я больше ни при каких обстоятельствах ее не видел.

Я встретил как-то ее старшего брата в местном универмаге и упросил его сообщить мне, из-за чего его сестра больше не желает меня видеть.

Он радостно засмеялся.

_ А ты не знаешь? – задал вопрос он, и это был весьма глупый вопрос, поскольку откуда же мне было знать? – О, это поразительно! Все из-за запаха скунса, – заговорил он, в то время, когда наконец смог подавить приступ собственной неуместной веселости. – У Джейн на него аллергия… ее начинает очень сильно тошнить и рвать от него… где угодно… и эти приступы, в большинстве случаев, продолжаются весь месяц.

На плаву и на берегу

Первое, что отец сделал по окончании возвращения на жительство в провинцию Онтарио, это осуществил собственную десятилетнюю мечту: он приобрел судно, и не каноэ, а настоящее судно – судно, которым имел возможность гордиться любой моряк.

Оно пришло из Монреаля, воображало собой судно с симметричной линией кормы и носа, находящиеся в собствености к типу, в первый раз спроектированному в Норвегии для плавания в северной части антлантического океана и зарегистрированному как «спасательное судно». Оно было тёмного цвета, большое и такое прочное, с этими прекрасными формами, как «ширококостные, с большим бюстом, пышущие здоровьем дамы Запада», о которых отец обожал помечтать вслух.

Судно было оснащено под кеч[40]. Его паруса ярко-красного цвета изготовили в Люненберге. Все было надежным и мореходным.

Мой отец привел судно из Монреаля в одиночку, и среди яхт Торонто, яхт лакированных, из красного дерева, на которых вместо вымпела время от времени развевался кусок тиккерной ленты[41], судно выделялось, как будто бы корова породы Абердин-Ангус[42]в стаде ланей. Пижоны в шерстяных фланелевых костюмах кремового цвета и яхтсменских фуражках были склонны позубоскалить по поводу папиного судна, а в то время, когда они прочли его наименование, раздался гомерический хохот.

– «Скотч-Боннет»![43]– кричали они. – Что за наименование для судна? Из-за чего вы не назвали его «Рей-Мар», либо «Билл-Джин», либо «Соуси-Сью VIII», как это делаем мы?

В то время, когда они заметили отечественные «яхтсменки»– шотландские шапочки, импортированные прямо из Кейтнесс, – то осознали, что мы люди совсем не их круга, и с того времени игнорировали нас всецело.

«Скотч-Боннет» эта болтовня не трогала. Судно знало, откуда забрано его имя, и гордилось им. Тёмная гранитная гор, которая выступает из вод озера Онтарио южнее графства Принс-Эдуард, именуется Скотч-Боннет-Рок; она в свое время тревожила умы настоящих мореходов, служивших на шхунах, перевозивших зерно; им принадлежали Великие озера еще задолго перед тем, как пар обрек эти суда на забвение.

«Скотч-Боннет» было и имеется судно, вызывающее глубокое чувство восхищения у собственного экипажа, а также Матт не остался слеп к его привлекательности. Он пришел на парусник не новичком в морском деле, поскольку уже ходил под парусом, на «Концепции». Но его первое плавание на борту «Скотч-Боннет» имело возможность бы у собаки, менее мужественной, чем Матт, окончательно отбить охоту выходить в море.

В первую семь дней сентября отец сказал, что совместно со мной и Маттом пройдет по озеру до залива Куинт. Мы подъехали на автомобиле к якорной стоянке под защитой волнореза гавани Торонто, и, в то время, когда прибыли, нас приветствовал штормовой ветер.

Были вывешены символы штормового предупреждения, и волны, разогнавшись на сорока милях открытой воды, громыхали о цементные ограждения берега.

В мелком ялике нам еле получалось держаться на плаву, в то время, когда мы выгребали к месту стоянки отечественного судна, но Матту, по-видимому, все это доставляло наслаждение, и он был полон энтузиазма, в то время, когда наконец прыгнул на прочную палубу «Скотч-Боннет».

Лишь мы успели поставить бизань, перед тем как сняться с бочек, к нам направился милицейский катер. Это было большое судно с замечательным двигателем, но, как все ему подобные, рассчитанное на стоячие мельничные пруды. Я с благоговейным страхом замечал, как его швыряло и кренило на волнах все-таки защищенной от ветра гавани, и был практически готов учесть предостережения, каковые прокричали нам в мегафон, в то время, когда катер приблизился.

– Эй вы, в том месте, на палубе! – прогремел начальственный голос. – Сейчас выход в озеро закрыт. Подняты штормовые сигналы!

Отец знает, как нужно говорить с полисменами. Он просто улыбнулся и ответил по-гэльски[44]. Полисмены попались храбрые, они попытались несколько раз добраться до папы, но наконец-то зачерпнули бортом громадную волну. Опасность пойти ко дну была так близка, что блюстители порядка решили дать нас, чужестранцев, избранной нами судьбе.

Отец заметил выражение моего лица.

– Держись! – крикнул он, перекрывая гул ветра. – Такое судно, как «Скотч-Боннет», два раза пересекло Атлантику. Это всего лишь легкий бриз для redningsskoite[45]. Сейчас приготовься сняться с бочек, в то время, когда я поставлю кливер.

Я изготовился, но без особенной эйфории. Пара мгновений спустя «Боннет» уже шло, и рассекаемая его форштевнем вода шумела, как горный каскад.

Мы вышли в открытое озеро лишь под кливером и бизанью. При таком ветре парусности данной было даже больше чем нужно. Опоздали мы миновать острова Торонто-Айленд, как заметили в первых рядах необычное зрелище. Сперва казалось, что к нам из штормового сумрака еле приближается пьяный лес. Мы изумленно глазели на это явление, пока отец не осознал, в чем дело.

– Смотри, – завопил он весело, – это парусные гонки через озеро из Рочестера!.. Яхтсмены… салаги… они идут в укрытие с обнажёнными мачтами.

В то время, когда мы приблизились к яхтам, то смогли убедиться, что они вправду без парусов. Ни на одном из двух десятков судов не было поднято и клочка парусины, кроме того на громадных восьмиметровых яхтах. На них было жутко наблюдать, они так глубоко зарывались носом, что зеленая вода прокатывалась на всей протяженности их палуб, а их кокпиты[46]походили на частные плавательные бассейны.

Вообще-то отец не был человеком мстительным, но тут он не смог не покичиться своим превосходством.

– Держи румпель! – крикнул он и начал поднимать отечественный громадный красный грот[47].

Мы пронеслись через потрепанную флотилию, подобно «Летучему голландцу», и наряду с этим во все горло орали песню «Молодцы шотландцы из хорошего ветхого Данди».

То был опьяняющий миг, но, в то время, когда мы пошли дальше и лавировали, держа курс на протяжении берега на восток, я отыскал в памяти, что уже с полчаса не видел Матта; я спустился в каюту и отыскал его па моей койке в первых рядах грот-мачты, где качка ощущалась посильнее всего.

Пес растянулся во всю длину, причем голова его лежала на подушке, а лапы мёртво свесились с койки. У него был таковой вид, как словно бы он верил а также сохранял надежду, что уже мертв. Не обращая внимания на мое появление, он лишь закатил глаза так очень сильно, что вид налитых кровью глазных яблок неожиданно напомнил мне о состоянии моего собственного желудка, и я поспешил возвратиться на палубу.

Папе я заявил, что Матт умирает.

– Выкарабкается, – улыбнулся отец.

Само собой разумеется, так оно и произошло. Утром следующего дня Матт опять был на ногах и не отставал от нас; но позднее, в то время, когда вывешивались штормовые сигналы, он уже не проявлял того энтузиазма к плаванию, как в первоначальный сутки отечественного выхода в озеро.

10 фактов о скунсах


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: