Непризавит, или болезнь паркинсона

Куда ни посмотри, мы видим учреждения (административные, торговые и научные), где наибольшее руководство изнывает от скуки, легко руководство оживляется, лишь подсиживая друг друга, а рядовые сотрудники тоскуют либо развлекаются сплетнями. Попыток тут мало, плодов — никаких. Созерцая эту печальную картину, мы считаем, что сотрудники бились до конца и сдались по неизбежности. Но недавние изучения продемонстрировали, что это не верно. Большая часть испускающих дух учреждений продолжительно и настойчиво получало коматозного состояний. Само собой разумеется, это итог заболевания, но заболевание, в большинстве случаев, не начинается сама собой. Тут, увидев первые ее показатели, ей всячески помогали, обстоятельства ее углубляли, а симптомы приветствовали. Заболевание эта содержится в сознательно взлелеянной неполноценности и зовется непризавитом. Она видится значительно чаще, чем думают, и выявить ее легче, чем вылечить.

Как и велит логика, обрисуем ее движение В первую очередь до конца. После этого поведаем об ее симптомах и научим ставить диагноз. В завершение поболтаем мало о лечении, о котором, но, знают мало и вряд ли что-нибудь определят в скором времени, потому что британская медицина интересуется не этим. Отечественные ученые-доктора довольны, в случае если обрисуют симптомы и определят причину. Это французы начинают с леченья, а позже, в случае если зайдет обращение, спорят о диагнозе. Мы же будем придерживаться британского способа, что куда научней, не смотря на то, что больному от этого не легче. Как говорится, перемещение все, цель ничто.

Первый показатель опасности пребывает в том, что среди сотрудников появляется человек, сочетающий полную непригодность к собственному делу с завистью к чужим удачам. Ни то, ни второе в малой дозе опасности не воображает, эти свойства имеется у большинства. Но достигнув определенной концентрации (выразим ее формулой N3Z5), они вступают в химическую реакцию. Образуется новое вещество, которое мы назовем непризавием. Наличие его определяется по внешним действиям, в то время, когда данное лицо, не справляясь со своей работой, всегда суется в чужую и пробует войти в управление. Завидев это зависти и смешение непригодности, ученый покачает головой и негромко сообщит: «Первичный, либо идиопатический, непризавит». Симптомы его, как мы продемонстрируем, не оставляют сомнения.

Вторая стадия заболевания наступает тогда, в то время, когда носитель заразы хотя бы в какой-то степени прорывается к власти. Часто все начинается прямо с данной стадии, поскольку носитель сходу занимает руководящий пост. Опознать его легко по упорству, с которым он выживает тех, кто талантливее его, и не позволяет продвинуться тем, кто может оказаться талантливее в будущем. Не решаясь сообщить: «Данный Шрифт чересчур умен», он говорит: «Умен-то он умен, да вот разумен ли? Мне больше нравится Шифр». Не решаясь опять-таки сообщить: «Данный Шрифт меня забивает», он говорит: «По-моему, у Шифра больше здравого смысла». Здравый суть — понятие любопытное, в этом случае противоположное уму, и свидетельствует оно преданность рутине. Шифр идет вверх, Шрифт — еще куда-нибудь, и штаты неспешно заполняются людьми, каковые глупее начальника, директора либо председателя. Если он второго сорта, они будут третьего и позаботятся о том, дабы их подчиненные были четвертого. Скоро все начнут соревноваться в глупости и притворяться еще глупее, чем они имеется.

Следующая (третья) стадия наступает, в то время, когда во всем учреждении, снизу доверху, не встретишь и капли разума. Это и будет коматозное состояние, о котором мы говорили в первом абзаце. Сейчас учреждение возможно смело вычислять фактически мертвым. Оно может пробыть в этом состоянии лет двадцать. Оно может негромко рассыпаться. Оно может и выздороветь, не смотря на то, что таких случаев мало. Казалось бы, нельзя выздороветь, без лечения. Но это не редкость, подобно тому как многие живые организмы производят нечувствительность к ядам, сначала для них смертельным. Представьте себе, что учреждение опрыскали ДДТ, уничтожающим, как мы знаем, все живое. Какие-то годы, вправду, все живое гибнет, но кое-какие индивиды производят иммунитет. Они скрывают собственные способности под личиной максимально глупого благодушия, и опрыскиватели перестают выяснять талантливых. Одаренный индивид преодолевает внешнюю защиту и начинает продвигаться вверх. Он слоняется по помещениям, болтает о гольфе, довольно глупо хихикает, теряет необходимые бумаги, забывает имена и ничем ни от кого не отличается. Только достигнув большого положения, он сбрасывает личину и есть миру, как будто бы линия в сказочном спектакле. Руководство верещит от страха: ненавистные качества пробрались прямо к ним, в святая святых. Но делать уже нечего. Удар нанесен, заболевание отступает, и в полной мере быть может, что учреждение выздоровеет лет за десять. Но такие случаи редки. В большинстве случаев заболевание проходит все вышеописанные стадии и оказывается летальной.

Такова заболевание. Сейчас посмотрим, по каким симптомам возможно ее выявить. Одно дело — обрисовать мнимый очаг заразы, известной нам изначально, и совсем второе — распознать ее на фабрике, в казарме, в конторе либо в школе. Все мы знаем, как рыщет по углам посредник недвижимости, присмотревший для кого-нибудь дом. Непременно он откроет чулан либо ударит ногой по плинтусу и вскрикнет: «Труха!» (Если он дом реализовывает, он попытается отвлечь вас красивым видом из окна, а тем временем обронит ключи от чулана.) Так и во всяком учреждении — эксперт выявит симптомы непризавита на самой ранней его стадии. Он помолчит, посопит, покачает головой, и всем станет ясно, что он осознал. Как же он осознал? Как выяснил, что зараза уже пробралась? В случае если присутствует носитель заразы, диагноз поставить легче, но он так как возможно в отпуске. Но запах его остался. А основное, остался его след во фразах для того чтобы рода: «Мы на очень многое не замахиваемся. Все равно за всеми не угонишься. Мы тут, у себя, кстати, также делаем дело, с нас достаточно». Либо: «Мы вперед не лезем. А этих, каковые лезут, и слушать неприятно. Все им работа да работа, уж не знают, как выслужиться». Либо, наконец: «Вот кое-кто из молодых выбился вперед. Что ж, им известный. Пускай продвигаются, а нам в этот самый момент хорошо. Само собой разумеется, обмениваться людьми либо в том месте мыслями — дело хорошее. Лишь к нам оттуда, сверху, ничего стоящего не перепало. Да и кого нам отправят? Одних выгнанных с работы. Но мы ничего, пускай присылают. Мы люди мирные, негромкие, а собственный дело делаем, и хорошо…»

О чем говорят эти фразы? Они светло показывают на то, что учреждение очень сильно занизило собственные возможности. Желают тут мало, а делают еще меньше. Директивы второразрядного начальника третьесортным подчиненным говорят о негодных средствах и мизерных целях. Никто не желает трудиться лучше, поскольку глава не имел возможность руководить учреждением, трудящимся с полной отдачей. Третьесортность стала принципом. «Даешь третий сорт!» — начертано золотыми буквами над главным входом. Но возможно подметить, что сотрудники еще не забыли о хорошей работе. На данной стадии им не по себе, им как бы стыдно, в то время, когда упоминают о передовиках. Но стыд данный недолговечен. Вторая стадия наступает скоро. Ее мы на данный момент и обрисуем.

Распознается она по главному симптому: полному самодовольству. Задачи ставятся несложные, и потому сделать удается, в общем, все. Мишень в десяти ярдах, и попаданий большое количество. Руководство получает того, что намечено, и делается крайне важным. Захотели — сделали! Никто уже не помнит, что и дела-то не было. светло одно: успех полный, не то что у этих, которым больше всех нужно. Самодовольство растет, проявляясь во фразах: «Основной у нас человек важный и, в сущности, умный. Он лишних слов не тратит, но и не ошибается». (Последнее замечание правильно по отношению ко всем тем, кто по большому счету ничего не делает.) Либо: «Мы умникам не верим. Не легко с ними, все им не так, всегда они что-то выдумывают. Мы тут трудимся, не рыпаемся, а результаты — лучше некуда». И наконец: «Столовая у нас красивая. И как они ухитряются так кормить практически за гроши? Красота, а не столовая!» Фразы эти произносятся за столом, покрытым нечистой клеенкой, над несъедобным безымянным месивом, в ужасном запахе мнимого кофе. Строго говоря, столовая говорит нам больше, чем само учреждение. Мы вправе скоро делать выводы о доме, посмотрев в уборную (имеется ли в том месте бумага); мы вправе делать выводы о гостинице по судочкам для уксуса и масла; так и об учреждении мы вправе делать выводы по столовой. В случае если стенки в том месте темно-бурые с бледно-зеленым; в случае если занавески малиновые (либо их нет); в случае если нет и цветов; в случае если в супе плавает перловка (а возможно, и муха); в случае если в меню одни котлеты и пудинг, а сотрудники однако в восхищении — дело не хорошо. Самодовольство достигло той степени, в то время, когда бурду принимают за еду. Это предел. Дальше идти некуда.

На третьей, последней стадии самодовольство сменяется безразличием. Сотрудники больше не хвастают и не сравнивают себя с другими. Они по большому счету забыли, что имеется другие учреждения. В столовую они не ходят и едят бутерброды, усыпая столы крошками. На доске висит объявление о концерте четырехлетней давности. Табличками помогают грузовые ярлыки, фамилии на них выцвели, причем на дверях Брауна написано «Смит», а на Смитовых дверях «Робинсон». Разрушенные окна заклеены неровными кусками картона. Из выключателей бьет не сильный, но неприятный ток. Штукатурка отваливается, а краска на стенах пузырится. Лифт не работает, вода в уборной не спускается. С застекленного потолка падают капли в ведро, а откуда-то снизу доносится крик голодной кошки. Последняя стадия заболевания развалила все. Признаков так много и они так явственны, что умелый исследователь может найти их по телефону. Усталый голос ответит: «Слушаю!, слушаю!…» (что возможно беззащитнее!) — и дело светло. Безрадосно качая головой, специалист кладет трубку. «Третья стадия, — шепчет он. — Вероятнее, случай неоперабельный». Лечить поздно. Можно считать, что учреждение скончалось.

Мы обрисовали заболевание изнутри, а позже снаружи. Нам известно, как она начинается, как идет, распространяется и распознается. Британская медицина большего и не требует. В то время, когда заболевание распознана, названа, обрисована и заприходована, британские доктора в полной мере довольны и переходят к второй проблеме. В случае если поинтересоваться у них о лечении, они удивятся и дадут совет колоть пенициллин, а позже (либо прежде) удалить все зубы. Сходу ясно, что это не входит в круг их заинтересованностей. Уподобимся мы им либо подумаем о том, возможно ли что-нибудь сделать? без сомнений, еще не время детально обсуждать курс лечения, но не безтолку указать в самых неспециализированных чертах направление поиска. Выясняется, вероятно установить кое-какие правила. Первый из них гласит: больное учреждение излечить себя не имеет возможности. Мы знаем, что время от времени заболевание исчезает сама собой, как сама собой показалась, но случаи эти редки и, с позиций эксперта, нежелательны. Любое лечение должно исходить извне. Не смотря на то, что человек и может удалить у себя аппендикс под местным наркозом, доктора этого не обожают. Тем более не рекомендуется самим делать другие операции. Мы смело можем заявить, что хирург и пациент не должны совмещаться в одном лице. В то время, когда заболевание в учреждении зашла на большом растоянии, нужен эксперт, время от времени — наибольший из больших, сам Паркинсон. Само собой разумеется, они большое количество берут, но тут не до экономии. Дело идет о смерти и жизни.

Второй принцип гласит, что первую стадию возможно лечить уколами, вторая значительно чаще требует хирургического вмешательства, а третья до тех пор пока летальна. В прежнее время прописывали пилюли и капли. Но это устарело. Позднее поговаривали о психотерапевтических способах, но это также устарело, поскольку многие психоаналитики были безумными. Век отечественный — век операций и уколов, и науке о заболеваниях учреждений нельзя отставать от медицины. Установив первичное заражение, мы машинально наполняем шприц, и решить нам нужно одно: что в нем будет, не считая воды. Само собой разумеется, что-нибудь бодрящее, но что именно? Сильно действует Нетерпимость, но ее непросто дотянуться, и опасность в ней громадная. Добывают ее из крови военных старшин и содержит она два элемента: 1) «а возможно и получше» (МП) и 2) «никаких оправданий» (НО). Введенный в больное учреждение носитель Нетерпимости очень сильно встряхивает его, и под его влиянием оно может пойти войной на источник заразы. Метод данный оптимален, но не снабжает стойкого выздоровления. Иными словами, не дает гарантии, что зараза будет извергнута. Собранные сведения говорят о том, что лекарство это заболевание, зараза затаится и будет ожидать собственного часа. Кое-какие известный эксперты считают, что курс нужно повторять, но другие опасаются, как бы это не приводило к, практически столь же вредоносного, как сама заболевание. Так, Нетерпимость нужно использовать с осторожностью.

Имеется лекарство и помягче — так именуемое Вышучивание. Но использование его туманно, воздействие — нестойко, а эффект мало изучен. Вряд ли имеется основания его беспокоиться, но исцеление не гарантировано. Как мы знаем, у больного непризавитом сходу образуется толстая шкура, которую хохотом не пробьешь. Возможно, укол изолирует заразу, да и то прекрасно.

Отметим в завершение, что некую пользу приносило такое простое лекарство, как Выговор. Но и тут имеется трудности. Лекарство это действует сходу, но может позвать позже обратный эффект. Приступ активности сменится еще громадным безразличием, а зараза не провалится сквозь землю. По-видимому, оптимальнее смешивать Выговор с Нетерпимостью, Вышучиванием и еще какими-то не известными нам субстанциями. К сожалению, такая смесь до сих пор не изготовлена.

Вторая стадия заболевания, на отечественный взор, в полной мере операбельна. Читатели-медики, возможно, слышали об операциях Катлера Уолпола. Данный превосходный врач пораженные тут и участки же вводил свежую кровь, забранную от схожих организмов. Время от времени это получалось, время от времени скажем честно — и нет. Оперируемый может не выйти из шока. Свежая кровь может не прижиться, даже в том случае, если ее смешать со ветхой. Но, что ни скажи, лучшего способа нет.

На третьей стадии сделать запрещено ничего. Учреждение фактически скончалось. Оно может обновиться, только переехав на новое место, поменяв наименование и всех сотрудников. Само собой разумеется, людям экономным захочется перевезти часть ветхих сотрудников, хотя бы для передачи опыта. Но как раз этого запрещено. Это верная смерть — так как заражено все. Запрещено забирать ни людей, ни вещей, ни порядков. Нужен полная дезинфекция и строгий карантин. Зараженных сотрудников нужно снабдить хорошими рекомендациями и направить в самые ненавистные вам учреждения, вещи и дела срочно стереть с лица земли, а строение застраховать и поджечь. Только в то время, когда все выгорит дотла, имеете возможность вычислять, что зараза убита.

Бетховен против Паркинсона: музыкальная терапия в неврологии


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: