Нет ни побед, ни поражений, ни пустоты

Он поднялся и направился в густой чаппараль за домом. Я остался сидеть у огня, подбрасывая хворост, дабы варево в кастрюле кипело. Желал было зажечь керосиновую лампу, но сумерки были весьма успокаивающими. Света от огня в очаге хватало, дабы писать. Красноватые отблески ложились везде. Я положил блокнот на землю и лег рядом. Я устал. Из всего отечественного беседы в голове осталось лишь одно — дону Хуану нет до меня никакого дела. Это не давало мне спокойствия. Столько лет я ему верил! В случае если б не эта вера, меня в далеком прошлом бы уже парализовало от страха при встрече с тем, чему он меня учил. В базе данной веры была жёсткая убежденность в том, что дон Хуан заботится лично обо мне. Грубо говоря я неизменно его побаивался, но ужас данный мне получалось подавлять благодаря глубокой вере. Сейчас он сам уничтожил базу, на которой строилось мое к нему отношение. Мне не на что было опереться. Я ощущал себя совсем беззащитным.

Меня охватило какое-то необычное беспокойство. Я быстро встал и начал возбужденно ходить около очага. Дон Хуан все не приходил, и я с нетерпением ожидал его возвращения.

Наконец он показался и уселся около огня. Я выложил ему все о собственных страхах: да и то, что не могу поменять направление, добравшись до середины потока: да и то, что вера в него для меня неотделима от уважения к его образу судьбы, что по собственной сути рациональнее, вернее, целесообразнее моего; да и то, что он загнал меня в угол, ввергнув в ужасающий конфликт, по причине того, что его слова заставляют в корне поменять мое отношение и к нему, и ко всему, что с ним связано. Как пример я поведал дону Хуану одну историю о ветхом американце, весьма грамотном и богатом юристе, консерваторе по убеждениям. Данный человек всю жизнь свято верил, что борется за правое дело. В тридцатые годы, в то время, когда администрацией Рузвельта были созданы и начали претворяться в судьбу кардинальные меры по оздоровлению американской экономики, так называемый новый подход, он был всецело втянутым в политическое противостояние. Он был уверен, что перемены приведут к развалу страны. Отстаивая привычный образ судьбы и будучи уверенный в собственной правоте, данный человек яростно ринулся в самую гущу борьбы с тем, что он считал политическим злом. Но время изменений уже наступило, и волна новых политических и экономических реалий опрокинула его. Десять лет он боролся как на политической сцене, так и в личной судьбе, но вторая мировая война добила его окончательно и в политическом, и в идеологическом отношении. С эмоцией печали он ушел от дел и забрался в глушь, добровольно обрекая себя на ссылку. В то время, когда я познакомился с ним, ему было уже восемьдесят четыре, он возвратился в родной город, дабы дожить оставшиеся годы в доме старых. Мне было неясно, что он жил так продолжительно, учитывая испытываемые в течении десятилетий жалость и горечь к себе. Я ему чем-то понравился, и мы довольно часто и подолгу разговаривали.

Заканчивая разговор, что состоялся у нас перед моим отъездом в Мексику, он сообщил: — У меня хватало времени, дабы посмотреть назад назад и разобраться в происходившем. Главные события моей жизни уже давно стали историей, причем далеко не лучшими ее эпизодами. И быть может, что я израсходовал годы собственной жизни в погоне за тем, чего просто не существовало. Сейчас я ощущаю, что верил в какой-то фарс. Для этого не стоило жить. Теперь-то я это знаю. Но потерянных сорока лет уже не вернуть…

Я сообщил дону Хуану, что обстоятельством моего внутреннего конфликта были его слова о контролируемой глупости.

— В случае если ничто не имело бы значение, — рассуждал я, — то тогда, став человеком знания, неизбежно придешь к такой же опустошенности, как данный старик, и окажешься не в лучшем положении.

— Это не верно, — возразил дон Хуан. — Твой знакомый одинок, по причине того, что так и погибнет, не умея видеть. В собственной жизни он просто состарился, и по сей день у него больше оснований для жалости к себе, чем в то время, когда бы то ни было. Он ощущает, что утрачено сорок лет, по причине того, что он жаждал побед, но потерпел поражение. Он так ни при каких обстоятельствах и не определит, что быть победителем и быть разбитым — одно да и то же.

Сейчас ты опасаешься меня, по причине того, что я сообщил тебе, что ты равнозначен всему остальному. Ты впадаешь в детство. Отечественная будущее как людей — обучаться, и идти к знанию направляться так, как идут на войну. Я сказал тебе об этом неоднократно. К знанию либо на войну идут испуганно, с уважением, с осознанием того, куда идут, и с безотносительной уверенностью в себе. В себя ты обязан верить, а не в меня!

Ты опасаешься пустоты, в которую превратилась жизнь твоего привычного? Но в жизни человека знания не может быть пустоты. Его жизнь заполнена до краев.

Дон Хуан поднялся и вытянул перед собой руки, как бы ощупывая что-то в воздухе.

— Все заполнено до краев, — повторил он, — и все равнозначно. Я не похож на твоего приятеля, что . И, утверждая, что нет ничего, что имеет значения, я говорю совсем не о том, что имеет в виду он. Для него его борьба не стоила упрочнений, по причине того, что он потерпел поражение. Для меня нет ни побед, ни поражений, ни пустоты. Все заполнено до краев и все равно, и моя борьба стоила моих упрочнений.

Дабы стать человеком знания, необходимо быть солдатом, а не ноющим ребенком. Бороться не сдаваясь, не жалуясь, не отступая, бороться до тех пор, пока не заметишь. И все это только чтобы понять, что в мире ничто не имело бы значение.

Дон Хуан помешал содержимое кастрюли древесной ложкой. Суп готовься . Он снял кастрюлю с огня и поставил на прямоугольное кирпичное сооружение около стенки, которым пользовался как полкой и столом, и ногой придвинул к столу два низких коробки, являвшихся стульями. Сидеть на них было достаточно комфортно, в особенности в случае если прислониться спиной к вертикальным брусьям стенки. Налив мне полную миску, дон Хуан знаком пригласил меня к столу. Он радовался, глаза его сияли, как будто бы мое присутствие доставляло ему море эйфории. Аккуратным перемещением он пододвинул мне миску. В том, как он это сделал, было столько тепла и доброты, что я воспринял данный жест как предложение вернуть собственную веру в него. Я почувствовал себя идиотом и, дабы как-то развеять это чувство, начал разыскивать собственную ложку. Ее нигде не было. Суп был через чур горячим, дабы выпивать прямо из миски, и, пока он остывал, я поинтересовался у дона Хуана, свидетельствует ли контролируемая глупость то, что человек знания никого не имеет возможности обожать.

Дон Хуан прекратил имеется и расхохотался.

— Ты через чур озабочен тем, дабы обожать людей, и тем, дабы тебя обожали. Человек знания обожает, и все. Он обожает всех, кто ему нравится, и все, что ему по душе, но он применяет собственную контролируемую глупость, дабы не заботиться об этом. Что всецело противоположно тому, чем на данный момент занимаешься ты. Обожать людей либо быть любимым ими — это еще далеко не все, что доступно человеку2.

ТУТ НИЧЕГО НЕТ! Легко пустота #128521;


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: