Никакая магия не в силах превратить человека в воина

Дон Хуан заявил, что весьма обожает Лусио и волнуется о его судьбе. Когда-то они жили совместно, и у него с внуком были весьма утепленные отношения. Но в семь лет Лусио смертельно заболел, и сын дона Хуана, ревностный католик, дал обещание Святой Деве Гваделупской дать мальчика в школу обрядовых танцев, в случае если тот поправится. Лусио не погиб, и его вынудили выполнить обет отца. Проучившись всего семь дней, мальчик решил нарушить клятву. Он считал, что в следствии обязан погибнуть, всячески изводил себя и целыми днями ожидал смерти. Все смеялись над ним, и случай данный не забылся. Дон Хуан продолжительно молчал, погрузившись в собственные мысли.

— Я рассчитывал на Лусио, — сообщил он, — а вместо него отыскал Элихио. Я знал, что это — безтолку, но в случае если кого-то обожаешь, ты обязан функционировать упорно, с верой в то, что человека возможно поменять. В юные годы Лусио владел мужеством, но с годами растерял его.

— А вдруг его заколдовать?

— Заколдовать? Для чего?

— Дабы вернуть ему мужество.

— Нет. Человека нельзя сделать мужественным. Возможно сделать безвредным, больным, немым. Но никакие ухищрения и никакая магия не в силах перевоплотить человека в солдата. Дабы стать солдатом, необходимо быть кристально чистым. Как Элихио. Вот — человек мужества.

Элихио мирно похрапывал под мешками. Уже совсем рассвело. В пронзительной голубизне неба не было ни облачка.

— Что угодно дам, лишь бы определить, где был Элихио, — сообщил я. — Ты не возражаешь, в случае если я расспрошу его о ночном путешествии?

— Ни за что и никогда ты не должен этого делать.

— Но из-за чего? Я же говорю тебе обо всех собственных переживаниях.

— Это — совсем второе. Ты не склонен держать все при себе. Элихио — индеец. Это путешествие — единственное, что у него имеется. Жаль, само собой разумеется, что не Лусио…

— И что, ничего нельзя сделать, дон Хуан?

— Ничего. Нереально засунуть в медузу кости. Я поступал довольно глупо.

Показалось солнце, розово-оранжевым светом резанув по утомленным глазам.

— Тысячу раз ты сказал мне, дон Хуан, что волшебник не имеет возможности делать глупостей. Вот уж не считал, что ты на это способен. Дон Хуан пронзительно посмотрел на меня, поднялся и взглянуть на Элихио, позже перевел взор на Лусио и с ухмылкой сообщил:

— Возможно проявлять настойчивость лишь чтобы показать ее подобающим образом. И функционировать с полной отдачей, заведомо зная, что твои действия ненужны. Это — контролируемая глупость волшебника2.

Контролируемая глупость

— Ты не имел возможности бы подробнее остановиться на собственной контролируемой глупости?

— Что именно тебя интересует?

— Поведай, прошу вас, что это по большому счету такое — контролируемая глупость.

Дон Хуан звучно засмеялся и звучно хлопнул себя по ляжке сложенной лодочкой ладонью.

— Вот это и имеется контролируемая глупость, — со хохотом вскрикнул он, и хлопнул еще раз.

— Не осознал…

— Я рад, что через столько лет ты, наконец, созрел и удосужился задать данный вопрос. Одновременно с этим, в случае если б ты ни при каких обстоятельствах этого не сделал, мне было бы все равно. Однако, я выбрал радость, как словно бы меня в действительности тревожит, спросишь ты либо нет. Как будто бы для меня это ответственнее всего на свете. Осознаёшь? Это и имеется контролируемая глупость.

Мы оба расхохотались. Я обнял его за плечи. Объяснение показалось мне превосходным, не смотря на то, что я так ничего и не осознал.

Как в большинстве случаев, мы сидели на площадке около дома. Солнце встало уже достаточно высоко. На подстилке перед доном Хуаном лежала кучка каких-то семян, из которой он выбирал мусор. Я желал оказать помощь, но он не разрешил, сообщив, что эти семена — презент для его приятеля, живущего в Центральной Мексике, и что я не владею достаточной силой, дабы к ним прикасаться.

— По отношению к кому ты практикуешь контролируемую глупость, дон Хуан? — задал вопрос я по окончании продолжительной паузы.

Он улыбнулся.

— По отношению ко всем.

— Прекрасно, тогда давай в противном случае. Как ты выбираешь, в то время, когда направляться практиковать контролируемую глупость, а в то время, когда — нет?

— Я практикую ее все время.

Тогда я задал вопрос, значит ли это, что он ни при каких обстоятельствах не действует честно, и что все его поступки — только актерская игра.

— Мои поступки неизменно искренни, — ответил дон Хуан. — И все же они — не более, чем актерская игра. — Но тогда все, что ты делаешь, должно быть контролируемой глупостью, — изумился я.

— Так и имеется, — подтвердил он.

— Но этого не может быть! — возразил я. — Не смогут все твои действия быть контролируемой глупостью.

— А почему бы и нет? — с таинственным видом задал вопрос он.

— Это означало бы, что в конечном итоге тебе ни до чего и ни до кого нет дела. Вот, я, к примеру. Уж не желаешь ли ты заявить, что тебе безразлично, стану я человеком знания либо нет, жив я либо погиб, и что по большому счету со мной происходит?

— Совсем правильно. Меня это полностью не интересует. И ты, и Лусио, и каждый в моей жизни — не более, чем объекты для практики контролируемой глупости.

На меня нахлынуло какое-то особенное чувство пустоты. Было ясно, что у дона Хуана вправду нет никаких обстоятельств заботиться обо мне. Иначе, я практически не сомневался, что его интересую я лично. В противном случае он не уделял бы мне столько внимания. А возможно, он сообщил так вследствие того что я действую ему на нервы? В итоге, у него были на то основания: я же отказался у него обучаться.

— Я подозреваю, что мы говорим о различных вещах, — сообщил я. — Не следовало брать меня как пример. Я желал сообщить — должно же быть в мире хоть что-то, тебе небезразличное, что не было бы объектом для контролируемой глупости. Не воображаю, как возможно жить, в то время, когда нет ничего, что имеет значения.

— Это было бы правильно, если бы обращение шла о тебе, — сообщил он. — Происходящее в мире людей имеет значение для тебя. Но ты задавал вопросы обо мне, о моей контролируемой глупости. Я и ответил, что все мои действия по отношению к самому себе и к остальным людям — не более, чем контролируемая глупость, потому, что ничто не имело бы для меня значение.

— Прекрасно, но в случае если для тебя больше нет ничего, что имеет значения, то как же ты живешь, дон Хуан? Так как это не жизнь.

Он захохотал и какое-то время молчал, как бы прикидывая, стоит ли отвечать. Позже поднялся и направился за дом. Я поспешил за ним. — Постой, но так как я вправду желаю осознать! Растолкуй мне, что ты имеешь в виду.

— Пожалуй, объяснения тут ненужны. Это нереально растолковать, — сообщил он. — В твоей жизни имеется ответственные вещи, каковые имеют для тебя громадное значение. Это относится и к практически всем твоих действий. У меня — все в противном случае. Для меня больше нет ничего серьёзного — ни вещей, ни событий, ни людей, ни явлений, ни действий — ничего. Но все-таки я живу , по причине того, что владею волей. Эта воля закалена всей моей судьбой и в следствии стала целостной и идеальной. И сейчас для меня не имеет значения, имеет что-то значение либо нет. Глупость моей жизни контролируется волей.

Он опустился на корточки и потрогал растения, каковые сушились под солнцем на куске мешковины. Я был совсем запутан . По окончании долгой паузы я заявил, что кое-какие поступки отечественных ближних все же имеют важное значение. К примеру, ядерная война. Тяжело представить более хороший пример. Стереть в пух и прах жизнь — что возможно ужаснее?

— Для тебя это так. По причине того, что ты думаешь, — сверкнув глазами, сообщил дон Хуан. — Ты думаешь о жизни. Но не видишь.

— А если бы видел — относился бы в противном случае? — узнал я.

— Обучась видеть, человек обнаруживает, что одинок в мире. Больше нет никого и ничего, не считая той глупости, о которой мы говорим, — загадочно сказал дон Хуан.

Он помолчал, глядя на меня и как бы оценивая эффект собственных слов.

— Твои действия, равно как и действия твоих ближних, имеют значение только постольку, потому, что ты обучился думать, что они серьёзны.

Слово обучился он выделил какой-то необычной интонацией. Я не имел возможности не задать вопрос, что он имеет в виду.

Дон Хуан прекратил выбирать растения и взглянуть на меня. — Сперва мы обучаемся обо всем думать, — сообщил он, — А позже приучаем глаза наблюдать на то, о чем думаем. Человек наблюдает на себя и считает, что он крайне важен. И начинает ощущать себя серьёзным. Но позже, обучась видеть, он поймёт, что не имеет возможности больше думать о том, на что наблюдает. А в то время, когда он перестает думать о том, на что наблюдает, все делается неважным.

Дон Хуан увидел выражение полнейшего удивления на моем лице и повторил последнее утверждение трижды, как бы пробуя вынудить меня осознать. Не обращая внимания на это, сообщённое им сначала произвело на меня чувство безотносительной бессмыслицы. Но по окончании обдумывания я сделал вывод, что это была весьма сложная формула, имеющая отношение к каким-то нюансам восприятия.

— Отечественная сегодняшняя беседа о контролируемой глупости сбила меня с толку, — сообщил я, — Я вправду не могу осознать, что ты имеешь в виду. — И не сможешь. По причине того, что ты пробуешь об этом думать, а мои слова никак не вяжутся с твоими мыслями.

— Я пробую думать, — сообщил я, — по причине того, что для меня это единственная возможность осознать. И все-таки, желаешь ли ты заявить, что когда человек начинает видеть, все в мире разом теряет сокровище?

— Разве я сказал теряет сокровище? Делается неважным, вот что я сказал. Все вещи и явления в мире равнозначны в том смысле, что они одинаково неважны. Вот, скажем, мои действия. Я не могу утверждать, что они — серьёзнее, чем твои. Так же, как ни одна вещь не может быть ответственнее второй. Все явления, вещи, действия имеют однообразное значение и исходя из этого не являются чем-то серьёзным.

Тогда я задал вопрос, не вычисляет ли он, что видение лучше, чем простое смотрение на вещи. Он ответил, что глаза человека смогут делать обе функции, и ни одна из них не лучше второй. Приучать же себя лишь к одному из этих способов восприятия — значит необоснованно ограничивать собственные возможности2.

Jenis


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: