Numquam sine phantasmate intelligit anima

Александр Бовдунов. Доктор наук Кулиану и тайная история Запада. Часть 2. Псы Актеона.

17 декабря 2012

Манипуляция

Тайна смерти великого историка религий Иоанна Петру Кулиану, наверное, так ни при каких обстоятельствах и не будет разгадана. Тайна жизни, но, также. По сути, не так уж принципиально важно, кто как раз явился исполнителем убийства, прошедшие 20 лет бесплодных поисков не дают никакого шанса, что в скором времени будут отысканы те, кто отдавал приказ. Одной из черт «Великого Манипулятора» как его обрисовал сам Кулиану, была анонимность.

Анонимность убийства оставляет только простор для предположений, догадок, упрёков и обвинений, помогает красивой площадкой для разжигания страстей, соответственно и для манипуляции. Может всему виной сложное стечение событий? Может заинтересованность Кулиану перед смертью странностями т.н. румынской революции 1989 г., и свержением Чаушеску, в которых он, при всей нелюбви к коммунистическому диктатору видел организованный внешними силами (среди них и лауреатом Нобелевки Горбачевым) переворот? Либо вовлеченность в румынскую политику того времени? Имеется сведения, что он был связан и с монархическими кругами в собственной стране, где в начале 90х подумывали и о реставрации монархии, благо последний король был еще жив, семейство сохранялась, и Кулиану прочили, чуть ли не на пост премьера. Эта история обрастает все громадными слухами, но кроме того и эти вероятные обстоятельства отсылают нас к той инстанции, как неизменно неизвестной, что стояла за кровавыми событиями декабря 1989 года. Тогда центрально-европейский режим национал-сталинистского типа, всецело освободившийся от всех долгов перед мировыми денежными центрами, тесно сотрудничавший с Ираном и Ливией, подумывавший вместе с ними о создании особенного банка помощи странам третьего мира, имевший собственную ядерную программу, был смещен в следствии прекрасно подготовленной «революции». Мир заметил одну из первых цветных революций, лишь она не была, в отличие от последующих, бескровной.

Безудержному впадению в конспирологию очень содействуют и еще одно необычное событие смерти ученого. Сразу же по окончании убийства на его рабочем столе в университете Чикаго были отысканы три ореха, как выяснилось, привезенные из Румынии, с дерева, которое росло в саду его дома. В первой половине 80-ых годов XX века он как-то сообщил одному из друзей, Андрею Оиштяну, что приблизился к весьма рискованным темам, каковые представляли собой «настоящие зыбучие пески». Как раз тогда (и год публикации книги есть, а также отсылкой к Оруэллу) вышла в свет его работа «магия и Эрос в эпоху ренесанса. 1484» с главой о Великом Манипуляторе.

Язык творения

Но не только недовольство «мироправителей тьмы века этого» является причиной, по которой настоящее знание неизменно страшно. О. Гошунова передает занимательную подробность, очень серьёзную для понимания Кулиану. Речь заходит о его рассказе «Язык творения», в которой главный герой, ученый, и в нем мы определим самого автора, делается обладателем неповторимой музыкальной шкатулки, « которой заключен код языка, на котором сказал Всевышний, т.е. – языка творения». Ученый делается объектом преследования и наконец, чтобы не быть убитым, как прошлые обладатели шкатулки, оставляет ее. Один из любимых мотивов Иоанна Петру Кулиану – опасность знания. Оно страшно само по себе, а не только вследствие того что за голову того, кто покушается на обладанием им, постоянно идёт охота. Это знание иного рода, не нагромождение банальностей отвлечённой науки, сравнимое с ненужным и гордым постройкой Вавилонской башни, сколько не строй ее, до третьего неба, которого достиг апостол Павел без стремянок и всяких кирпичей, не доберешься, но полет, прорыв, вознесение «вторжение в другой мир», либо правильнее, его вторжение в человека.
Кулиану обожал обращаться к наследию Джордано Бруно, именуя этого итальянского монаха чуть ли не самым выдающимся и самым великим волшебником и посвященным Восстановления. Причудливым образом линии судьбы обоих были на удивление схожи. Думается, что вне внимания Кулиану это событие не прошло. И тот и второй два великолепно образованных эрудита, считались выдающимися учеными собственного времени, владели замечательной памятью, в собственной судьбы были обречены на скитания по чужим почвам, обоих интересовала тип знания и схожая проблематика, тот самый «язык творения», за обоими тянулась слава не только ученых, но и оккультистов, наконец, оба они погибли трагически, с той, но, отличием, что судьи Бруно, были добропорядочнее дав собственной жертве право на защиту на судебном ходе. И того и другого по смерти пробовали и пробуют причислить к борцам за прогресс и демократию, не подмечая ни откровенного элитаризма обоих, ни отвергавшего прогресс платонического строя мысли Джордано Бруно, ни глубокой критики пренебрежительного отношения и современного Запада к идее прогресса со стороны Кулиану.
Основное в их судьбе — осознание самого феномена и опасности знания познания, ужасный финал в котором предрешен изначально. Но так ли он трагичен? Кулиану обращается к этому крайне важному и для себя и для понимания интеллектуального состояния Запада вопросу, исследуя сонет Джордано Бруно, посвященный метаморфозе Актеона.

Блестящее рассмотрение этого сюжета дал Е. В. Головин, мы только разглядим интерпретации Кулиану и Бруно. Итак, сюжет мифа в общем таков, охотник Актеон, сын всевышнего Аристея делается свидетелем купания богини Артемиды (либо Дианы), обнаженная богиня превращает его в оленя, Актеон растерзан собственными охотничьими псами. В интерпретации Бруно данный сюжет растолковывает процесс изменения познающего субъекта, что сливается с объектом познания в ходе инициатического выхода за рамки, поставленные его собственным интеллектом, Преследующий делается преследуемым, охотник добычей.

Отечественный рацио, то, что мы именуем разумом, пытается как раз ухватить, поделить, проанализировать то, что жаждет познать в этом он подобен охотнику. Как раз такое познание, которое по собственной сути имеется власть, принуждение, расчленение, омертвление, овеществление живого мира – база современной западной технической цивилизации. Техника – имеется сущность знания по окончании Реформации, Теодор, Адорно характеризуя репрессивный темперамент когнитивных стратегий Модерна, отмечал, что «Просвещение относится к вещам совершенно верно так же, как диктатор к людям». Но до Реформации на Западе знали и два вторых типа познания. Для понимания символизма повествования об Актеоне, необходимо поведать об обоих.

Numquam sine phantasmate intelligit anima

Первое– это познание методом обращения к «фантазмам», либо познание фантасмагорическое. Представление о нем показалось в средневековой рецепции Аристотеля. В платонизме была совершена четкая граница между телом и душой, но осталась неприятность их коммуникации между собой, неприятность передачи чувственного зания, ощущений, к примеру, душе и напротив. В средневековом европейском аристотелизме неприятность этого дуализма, а заодно и вытекающего из него субъекта познания и дуализма объекта была решена следующим образом. Между телом и душой помещался особенный аппарат, составленный из той же материи «духа», («пневмы»), их которой состоят и звезды, и делающий функцию посредника души в отношениях с телом. Данный механизм, пишет Кулиану, «дает нужные условия разрешения конфликта между телесным и внетелесным: он так субтилен, что приближается к нематериальной природе души, и все таки материален, соответственно, как такой может входить в контакт с материальным чувственным миром». Без данной астральной пневмы, подмечает ученый, по представлениям Возрождения и Средневековья тело и душа ничего не знали бы приятель о приятеле и были бы слепы в том, что не касается их яркой области. Под именем фантазии, либо внутреннего эмоции сообщения пяти эмоций трансформируются в фантазмы, внутренние образы, каковые принимает душа. «Процесс познания был вероятен лишь в таковой степени, в которой как чувственные эти, как и сигналы бессмертной души трансформировались в фантазмы, образы, проецировавшийся на внутренний экран сердца».

друг Фомы и Переводчик Аристотеля Аквинского Вильгельм фон Моербеке передает пассаж относящийся к гносеологической роли фантазма следующим образом: Numquam sine phantasmate intelligit anima. «Душа ничего не осознаёт вне фантазмов». Развитое Фомой Аквинским такое познание фантазии и фантазмов закрепилось в среде европейского интеллектуализма. Между чувственным и миром и миром души помещался sensus interior либо sensus comun, внутренний либо неспециализированный суть, внутренние эмоции, позднее это понятие выродится в «здравый суть» европейского обывателя) либо mundis imaginalis, мир воображения. Как раз с оперированием в нашем мире были во многом связаны «науки» Восстановления, а также волшебство, данный мир был субстанционально неспециализированным для всех людей (из этого sensus comun), потому работа в нем разрешала выходить за пределы личного людской состояния. С оперированием фантазмами было связано «мастерство памяти» (к примеру мнемотехники Дж. Камилло либо Дж. Бруно).

Одна из основных научных заслуг И. П. Кулиану – это расшифровка ренессансной культуры как культуры фантастической, культуры воображения. Эта культура «обращала особенное внимание на фантазмы, порожденные «внутренними эмоциями» и довела до совершенства человеческие свойства активного оперирования фантазмами. Была создана настоящая диалектика эроса, в которой фантазмы, каковые сперва противились «внутреннему эмоции», преобразовывались после этого в объект произвольной манипуляции. По-настоящему верили в силу фантазмов, каковые транслировались аппаратом фантазии манипулятора реципиенту. Верили и в то, что «внутреннее эмоции» есть главным местом манифестации сверхъестественных демонов – и сил богов». Карты этого мира, если бы их возможно было составить по мотивам бессчётных трактатов, были бы наполнены бессчётными символическими фигурами, архетипическими образами, пребывавшими между собой в сложных взаимоотношениях.

Современному человеку кроме того тяжело представить эту область, данный его правила и мир, по окончании Реформации, отвергнувшей фантастическую культуру Ренессанса. Заново воображение как особенное внелогическое пространство людской сознания в практически средневековом смысле было реабилитировано только середине XX века Жильбером Дюраном на базе разработок семинара «Эранос» в котором принимали участие такие выдающиеся ученые как К. Г. Юнг, К. Кереньи, Р. Отто, М. Элиаде, М. Бубер, П. Радин, А. Корбен и др. Его социология воображения, как и юнгианская аналитическая психология, оперирует как раз надиндивидуальными структурами, архетипами бессознательного Юнга либо мифологическим структурами. Описание дюрановского имажинэра фактически тождественно реконструкции «mundis imaginalis» у Кулиану, поскольку французский термин «имажинер» свидетельствует и «воображение как свойство, да и то, что воображается, и того, кто мнит и сам процесс воображения как функцию и что-то, что есть неспециализированным и предшествует и тому, и второму, и третьему». Социология воображения показывает как подсознательные «мифические» структуры воображения фундируют рациональные структуры социальной действительности. Мир фантазмов Средневековья и Возрождения и имажинэр Дюрана как гносеологические конструкты, оперирующие с одной и той же действительностью, наполнены схожими архитипическими мифологическими фигурами, в том месте имеется собственный порядок, своя организация и свой смысл, собственные законы, но, иные, чем законы рационального мышления. Живопись, поэззия и философия становятся частями одного целого, в том, что касается фантастического, имагинативного (другими словами относящегося к миру воображения, имажинэру) познания. В трактате Sigillus sigillorum, Bruno пишет «тогда как интеллект владеет природой фантазии, философ обязан руководить фантазмами, быть великим живописцем духа. Разве не говорит Аристотель, что осознавать – значит замечать фантазмы».

Актеон

Именно на этом замысле, в этом пространстве трудится «Великий Манупулятор» Джорджано Бруно. Но имеется возможность выйти и за его сферы, к чистому познанию, начинается же данный путь в пространстве воображения, где ориентирами помогают символический фигуры из мифа об Актеоне. Видоизменение Актеона понимается как удар молнией, уничтожение интеллекта, переход с одной экзистенциальной позиции на другую, символизируемый в образе расчленения. Так заканчивается жизнь в мире слепом, чувственном и фантастическом и начинается новая судьба. Бруно пишет, комментируя собственный сонет об Актеоне: «Нереально видеть Солнце, космического Апполона, безотносительный свет в высшей и завершенной форме. Но все же вероятно видеть его тень, его Диану, мир, космос, природу, которая в вещах, которая имеется свет в темноте материи… немногие направляются к источнику Дианы. Многие ограничиваются тем, что охотятся на зверей, менее больших… Актеонов, тех, кто имел счастье встретить обнаженную Диану, и влюбиться в нее в таковой степени, дабы претерпеть изменение из охотника в добычу, мало… В каждый охоте, объектом которой помогают отдельные вещи, охотник их схватывает, поглощает в меру собственного разума, тогда как перевоплощённый в космический и божественный объект охоты, он раскрывается такому познанию, которое его поглощает, впитывает, интегрирует в себя. Из простого, цивилизованного, принадлежащего обществу человека он делается диким как житель и олень пустыни, … живет в горных гротах, каковые не принадлежат неестественной памяти». Т. о, происходит выход за переделы мира фантазии, мира воображения, субъект поглощается объектом познания и больше не видит каждую вещь в отдельности, но делается причастен к их сути, видит мир как единое целое, он видит «Амфитрейю, источник всех чисел, всех видов, любого разума, которая имеется монада – настоящая сущность каждой вещи». Но он не имеет возможности видеть ее в безотносительном ее совершенстве, и потому видит ее производное, другую монаду, Диану. Он в первый раз познает вещи такими, какие конкретно они имеется, вне категорий рацио и вне посредничества фантазмов.

Принципиально важно подчернуть, что в данной трансгрессивной операции, в которой приверженец делается «мертвым в жизни», другими словами преодолевшим уровень людской существования, Диана – имеется только «мнемоническая статуя», символический объект в пространстве воображения. Никоим образом все вышесказанное нельзя переносить хотя бы и в символическом смысле на какую-либо земную даму, потому что имеется и другие, совсем не дианические нюансы женственности, увлечение которыми способно привести к совсем иному поглощению (обстановка прекрасно обрисованная в «Ангеле западного окна» Майринка). Итак на материале сонета об Актеоне и комментариев к нему Джордано Бруно Иоанн Кулиану демонстрирует два полностью малоизвестных современному человечеству способа познания, причем, в случае если о сверимагинативном он еще слышало либо просматривало о нем в книгах того же Майринка, то о имагинативном, находящемся в мире воображения – нет.

Лунная Королева

В случае если ночное измерение Дианы – это Луна, то весьма интересно проследить, как проецируется данный образ на политическую плоскость. Философия, а также оккультная, постоянно имела политическое измерение, а будучи платоником Бруно, как и многие его современники, высоко ставил роль философа в стране. Но, кроме того тот же Майринк уже дает нам ответ, правда он вдохновляется образом другого волшебника, Джона Ди. В политической сфере, утверждает И.П. Кулиану, проекцией мифа Дианы выступает современница Джордано Бруно Елизавета Британская.

Тут много совпадений. Во-первых, Елизавета — «королева-девственница», как и Диана», во-вторых, темперамент ее преобразований и правления в Англии ее агрессивный и твёрдый нрав под стать древней богине, в третьих, при Елизавете Англия делается великой морской державой, более того происходит большой цивилизационный сдвиг, Англия преобразовывается в талассократию, делается геополитическим антиподом континентальной Европы. В этом смысле символизм либо воплощение в исторической фигуре Елизаветы мифа Дианы, сопряженного у Бруно с фигурой Амфитрейи, подтверждается тем, что в древнегреческой мифологии нимфа Амфитрея получает статус богини по окончании того, как делается женой всевышнего океана Посейдона. Более того фундаментальное различие между Европой и Британией подчеркивает Джордано Бруно как отмечает И.П. Кулиану, символизмом якобы онтологического различия между женщинами континента и Британии. Бруно пишет о том, что все существа женского пола на Английских островах сущность не дамы, а нимфы.

Свои работы, касающиеся мифологической фигуры Дианы, Джордано Бруно пишет как раз в Англии, в то время, когда образ Дианы делается не только мифологическим, но политическим знаком. В том семантическом пучке, что связан с герметическом мифе Дианы, историческим развертыванием которого было для Бруно, Джона Ди и для поэтов и окультистов из поэтического школы «Scool of Night» правление Елизаветы Первой, крайне важной составляющей необходимо вычислять идею Империи. Кулиану отмечает «Бруно фататичный приверженец имперской идеи делается в Лондоне адептом чёрного культа богини Дианы, что для него но, скоро получает и метафизическое измерение», чего, как Кулиану отмечает, не хватало его привычным и компаньонам по культу сэру Уолтеру Рэйли и ученику Джона Ди Джорджу Чапмэну. В случае если солнце обычно выступало знаком папства в средневековой Европе, то знаком Империи была луна. Но, применительно к английской монархии лунный символизм может иметь куда более ужасное значение, в случае если отыскать в памяти Грасе д-Орсе…

Чуть ранее прибытия Бруно в Англию была написана работа Джона Ди «Пределы Англии», в которой известный ученый, алхимик и герметист предлагал замысел британской морской экспансии, целью которой выступало достижение мирового господства и создание другого континентальной Европе имперского священного порядка. Замысел данный, как продемонстрировала история, Англия попыталась выполнить.

Итак, определенные круги и на континенте и на островах, принадлежавшие к единой трансъевропейской сети, увлекавшиеся герметической философией и оккультизмом, внесли решающий вклад в символическое содержание и идеологию в создание, и развертывание мифа Англии. Стоит ли удивляться, по окончании того, как мы отметили, какое внимание уделялось в Восстановление сфере воображения, что именно в этом пространстве была проделана главная работа. Миф об особенной, противостоящей континентальной христианской (а ведь в том месте была уже Священная Римская Империя, претендовавшая на универсальность, другими словами статус единственной в христианском мире) империи, империи лунной богини Дианы со своей метафизикой и конкретным политическим проектом был развернут сперва как раз в пространстве воображения и только за тем манифестировался в неотёсанной материальной действительности. Но что еще более страно, данный миф был Британией прожит. Оказалось, что фантазмы, вызванные к судьбе гениями Ди и Бруно, имеют первостепенное значение.

Страшное знание

Знание вправду – вещь страшная. Страшно знать религиозную и оккультную подоплеку современной цивилизации, роль чёрных культов и метафизических теорий и их соотнесение со сферой политического. не меньше страшно перемещение по волшебному пути, намеченному Бруно, по пути познания сущности всех вещей мира через собственную изменение, а не оперирование понятиями либо образами. Вместо Дианы возможно попасть в ничтожащие объятья Кибелы как чуть не произошло с главным храбрецом «Ангела Западного окна» Майринка, манифестацией и потомком елизаветинского волшебника Джона Ди. Наконец, не страшен ли сам момент, опыт разрыва? И куда все же дошли адепты английского культа Дианы XVI века?

Думается, это было так в далеком прошлом, и какое может иметь значение для нас в двадцать первом веке? Но в случае если, как писал Уайтхед «вся отечественная философия имеется только заметки на полях Платона», то, согласно точки зрения Кулиану, все интеллектуальное содержание модерна в том либо другом виде развертывание мысли авторов XVI-XVII столетий. В сфере политики, к примеру, к «Великому манипулятору» и идее» Английской и наследовавшей ей Американской империи» стоит добавить идеи германского автора XVII века Иоганна Рудольфа Глаубера, призывавшего в целях успехи общего мира в Европе, создать единую германскую монархию, которая бы технологическими средствами и военными достигла бы мирового господства. Данный превосходный Глаубер первый предлагает использовать химическое оружие и более того создавать закрытые группы учёных и инженеров, задачей которых являлось бы постоянное совершенствование оружий, так дабы главные сражения велись не на поле боя, а в научных лабораториях.
Что-то не то, через чур современно… Да, да как раз современно, никакой ренессансной магии, никакой фантазии, лишь обнажённая техническая рациональность. Культура фантазмов и воображения, волшебная культура Ренессанса была сметена огненным смерчем Контрреформации и Реформации. Под предлогом в одном случае перемещения к истокам, к изначальному христианству, а в другом защиты католического учения случился процесс, что Кулиану назвал «цензурой воображения» либо правильнее «цензурой имажинэра». Из достаточно изученной области он стал идеальной «Terra incognita», работа с воображением закончилась, а сам духовный настрой эры, ценности и нормы Реформации не могли не оказать искажающего действия (хотя бы и по принципу от противного) на тех, кто в закрытых группах на риск и свой страх продолжал дело ренессансных волшебников.

Современная западная цивилизация, подводит результат Кулиану, «во всей собственной полноте имеется продукт Реформации, Реформации, которая лишившись собственного религиозного содержания, все же сохранила формы. В теоретическом замысле, грандиозная цензура воображения стала причиной созданию правильных современной технологии и наук. В практическом замысле она стала причиной появлению современных университетов. В плане же психосоциальном явилась обстоятельством всех отечественных (западных) хронических нервозов, появившихся благодаря односторонней ориентации реформированной цивилизации, принципиальному отказу от имажинэра. Мы живем в секуляризованном аппендиксе Реформации».

Знаком данной технической цивилизации стала ужасная фигура врача Фауста, прославленная О. Шпенглером как архетип европейского человека и центральный миф Запада. Но задающая условия интерпретации современная структура мифа Фауста как показывает Кулиану, отмечая в нем переплетение раннехристианских, гностических, германских семантических линий и народных сюжетов, имеется порождение критики Ренессансной культуры со стороны Реформации. Фауст стал знаковым знаком как раз в Реформацию как олицетворение ренессансного волшебника, герметика и философа, человека имагинативной культуры. С исчезновением понимания данной культуры он превратился в застывшее отражение в кривом зеркале, некачественный фотоснимок в далеком прошлом погибшего субъекта. Фауст с его жаждой знания имеется тень Реформации, ее ее порождение и антипод, в котором тоска по запрещенному и малоизвестному знанию по миру фантазмов компенсируется неутомимой жаждой деятельности, поиском знания практического. Фаустианский человек как архетип, по собственной сути имеется ужасный симулякр, копия без оригинала, кинутое в уничтожающую его пропасть данной же пропастью порожденное и столь же нигилистичное существо. Результатом его построения и неутомимого практицизма технической цивилизации стала демографическая смерть и медленная духовная западной цивилизации. Псы Актеона, псы познания обратились, дабы растерзать собственных хозяев, превратившихся в животных. Миф забрал собственный.

Будущее Запада – нигилизм, согласен Кулиану с Хайдеггером и чтобы понять суть этого нигилизма и его значение для других ветвей человечества, он обращается к ещё одному серьёзному мифу Запада – гностическому. Но об этом в следующий раз.

http://zavtra.ru/content/view/aleksandr-bovdunov-professor-kulianu-i-tajnaya-istoriya-zapada-chast-2-psyi-akteona-2012-12-17-092213/

10 ANIMALS who are SMARTER than most HUMANS


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: