О двух великих грешниках

Господу всевышнему помолимся,

Старую быль возвестим,

Мне в Соловках ее сказывал

Инок, папа Питирим.

Было двенадцать разбойников,

Был Кудеяр — атаман,

Большое количество разбойники пролили

Крови честных христиан,

Большое количество достатки награбили,

Жили в дремучем лесу,

Вождь Кудеяр из-под Киева

Вывез женщину-красу.

Днем с полюбовницей тешился,

Ночью набеги творил,

Внезапно у разбойника лютого

Совесть господь пробудил.

Сон отлетел; опротивели

Пьянство, убийство, грабеж,

Тени убитых являются,

Целая рать — не сочтешь!

Продолжительно боролся, противился

Господу зверь-человек,

Голову снес полюбовнице

И есаула засек.

Совесть злодея осилила,

Шайку собственную распустил,

Роздал на церкви имущество,

Нож под ракитой зарыл.

И прегрешенья отмаливать

К гробу господню идет,

Странствует, молится, кается,

Легче ему не стает.

Старцем, в одежде монашеской,

Безбожник возвратился к себе,

Жил под навесом ветшайшего

Дуба, в трущобе лесной.

Денно и нощно всевышнего

Молит: грехи отпусти!

Тело предай истязанию,

Дай лишь душу спасти!

Сжалился всевышний и к спасению

Схимнику путь указал:

Старцу в молитвенном бдении

Некоторый угодник предстал,

Рек «Не без божьего промысла

Выбрал ты дуб вековой,

Тем же ножом, что разбойничал,

Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,

Будет приз за труд;

Только что рухнется дерево —

Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище:

Дуб — три обхвата кругом!

Стал на работу с молитвою,

Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,

Господу славу поет,

Годы идут — подвигается

Медлительно дело вперед.

Что с гигантом сделает

Хилый, больной человек?

Необходимы тут силы металлические,

Нужен не старческий век!

В сердце сомнение крадется,

Режет и слышит слова:

«Эй, старина, что ты делаешь?»

Перекрестился вначале,

Посмотрел — и пана Глуховского

Видит на борзом коне,

Пана богатого, знатного,

Первого в той стороне.

Большое количество ожесточённого, ужасного

Старец о пане слыхал

И в поучение безбожнику

Тайну собственную поведал.

Пан улыбнулся: «Спасения

Я уж не чаю в далеком прошлом,

В мире я чту лишь даму,

Золото, честь и вино.

Жить нужно, старче, по-моему:

какое количество холопов порчу,

Мучу, пытаю и вешаю,

А поглядел бы, как дремлю!»

Чудо с отшельником сталося:

Свирепый бешенство почувствовал,

Ринулся к пану Глуховскому,

Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный

Пал головой на седло,

Упало древо огромное,

Эхо целый лес потрясло.

Упало древо, скатилося

С инока бремя грехов!..

Господу всевышнему помолимся:

Милуй нас, чёрных рабов!

новое и Старое

Иона кончил, крестится;

Народ молчит. Внезапно прасола

Сердитым криком прорвало:

«Эй вы, тетери сонные!

Па-ром, живей, па-ром!»

— «Парома не докличишься

До солнца! перевозчики

И днем-то трусу празднуют,

Паром у них худой,

Пожди! Про Кудеяра-то…»

— «Паром! пар-ом! пар-ом!»

Ушел, с телегой копается,

Корова к ней привязана —

Он пнул ее ногой;

В ней курочки курлыкают,

Сообщил им: «Дуры! цыц!»

Теленок в ней мотается —

Досталось и теленочку

По звездочке на лбу.

Нажег коня саврасого

Кнутом — и к Волге двинулся.

Плыл месяц над дорогою,

Такая тень потешная

Бежала рядом с прасолом

По лунной полосе!

«Отдумал, стало, драться-то?

А спорить — видит — не о чем, —

Увидел Влас. — Ой, господи!

Велик дворянский грех!»

— «Велик, а всё не быть ему

Против греха крестьянского», —

Снова Игнатий Прохоров

Не вытерпел — сообщил.

Клим плюнул. «Эх приспичило!

Кто с чем, а отечественной галочке

Родные галченяточки

Всего милей… Ну, сказывай,

Что за великий грех?»

Крестьянский грех

Аммирал-вдовец по морям ходил,

По морям ходил, суда водил,

Под Ачаковым бился с туркою,

Наносил ему поражение,

И дала ему государыня

Восемь тысяч душ в награждение.

В той ли вотчине припеваючи

Доживает век аммирал-вдовец,

И вручает он, умираючи,

Глебу-старосте золотой ларец.

«Гой, ты, староста! Береги ларец!

Воля в нем моя сохраняется:

Из цепей-крепей на свободушку

Восемь тысяч душ отпускается!»

Аммирал-вдовец на столе лежит…

Дальний родственник хоронить катит.

Схоронил, забыл! Кличет старосту

И заводит с ним обращение окольную;

Всё повыведал, насулил ему

Горы золота, выдал вольную…

Глеб — он жаден был — соблазняется:

Завещание сожигается!

На десятки лет, до недавних дней

Восемь тысяч душ закрепил злодей,

С родом, с племенем; что народу-то!

Что народу-то! С камнем в воду-то!

Всё прощает всевышний, а Иудин грех

Не прощается.

Ой, мужик! мужик! ты безнравственнее всех,

И за то тебе всегда маяться!

* * *

Жёсткий и рассерженный,

Громовым суровым голосом

Игнатий кончил обращение.

Масса людей быстро встала на ноги,

Пронесся вздох, послышалось:

«Так вот он, грех крестьянина!

В самом деле страшенный грех!»

— «В самом деле: нам всегда маяться,

Ох-ох!..» — сообщил сам староста,

Снова убитый, в лучшее

Не верующий Влас.

И не так долго осталось ждать поддававшийся

Как горю, так и эйфории,

«Великий грех! великий грех!» —

Тоскливо вторил Клим.

Площадка перед Волгою,

Луною освещенная,

Переменилась внезапно.

Пропали люди гордые,

С уверенной походкою,

Остались вахлаки,

Досыта не едавшие,

Несолоно хлебавшие,

Которых вместо барина

Драть будет волостной,

К каким голод стукнуться

Угрожает: засуха продолжительная

Ко всему прочему — жучок!

Которым прасол-выжига

Урезать цену хвалится

На их добычу тяжёлую,

Смолу, слезу вахлацкую, —

Урежет, попрекнет:

«За что платить вам много-то?

У вас товар некупленный,

Из вас на солнце топится

Смола, как из сосны!»

Снова упали бедные

На дно глубокой пропасти,

Притихли, приубожились,

Легли на животы;

Лежали, думу думали

И внезапно запели. Медлительно,

Как туча надвигается,

Текли слова тягучие.

Так песню отчеканили,

Что сходу отечественные странники

Упомнили ее:

Голодная

Стоит мужик —

Колышется,

Идет мужик —

Не дышится!

С коры его

Распучило,

Тоска-беда

Измучила.

Чернее лица

Стеклянного

Не видано

У пьяного.

Идет — пыхтит,

Идет — и спит,

Прибрел в том направлении,

Где рожь шумит.

Как идол стал

На полосу,

Стоит, поет

Без голосу:

«Дозрей, дозрей

Рожь-матушка!

Я пахарь твой,

Панкратушка!

Ковригу съем

Гора горой,

Ватрушку съем

Со стол громадной!

Всё съем один,

Управлюсь сам.

Хоть мать, хоть сын

Проси — не дам!»

* * *

«Ой, батюшки, имеется хочется!» —

Сообщил упалым голосом

Один мужик; из пещура

Дотянулся краюху — ест.

«Поют они без голосу,

А слушать — дрожь по волосу!» —

Сообщил второй мужик.

И действительно, что не голосом —

Нутром — собственную «Голодную»

Пропели вахлаки.

Другой на протяжении пения

Стал на ноги, показывал,

Как шел мужик расслабленный,

Как сон долил голодного,

Как ветер колыхал,

И были строги, медленны

Перемещения. Спев «Голодную»

Шатаясь, как разрушенные,

Гуськом пошли к ведерочку

И выпили певцы.

«Дерзай!» — за ними слышится

Дьячково слово; сын его

Григорий, крестник старосты,

Подходит к землякам.

«Желаешь водки?» — «Выпивал достаточно.

Что тут у вас случилося?

Как в воду вы опущены!..»

— «Мы?.. что ты?..» Насторожились,

Влас положил на крестника

Широкую ладонь.

«Неволя к вам вернулася?

Погонят вас на барщину?

Луга у вас отобраны?»

— «Луга-то?.. Шутишь брат!»

— «Так что ж переменилося?»..

Закаркали «Голодную,

Накликать голод хочется?»

— «Никак в самом деле ништо!» —

Клим как из пушки выпалил;

У большинства зачесалися

Затылки, шепот слышится:

«Никак в самом деле ништо!»

«Выпивай вахлачки, погуливай!

Всё хорошо, всё по-отечественному,

Как было ждано-гадано.

Не вешай головы!»

«По-отечественному ли, Климушка?

А Глеб-то?..»

??????Потолковано

Много: в рот положено,

Что не они ответчики

За Глеба окаянного,

Всему виною: крепь!

«Змея родит змеенышей,

А крепь — грехи помещика,

Грех Якова несчастного,

Грех Глеба родила!

Нет крепи — нет помещика,

До петли доводящего

Усердного раба,

Нет крепи — нет дворового,

Суицидом мстящего

Злодею собственному,

Нет крепи — Глеба нового

Не будет в Киевской Руси!»

Всех пристальней, всех веселее

Прослушал Гришу Пров:

Осклабился, товарищам

Сообщил победным голосом:

«Мотайте-ка на ус!»

— «Так, значит, и „Голодную“

Сейчас навеки побоку?

Эй, други! Пой радостную!» —

Клим весело кричал…

Пошло, толпой подхвачено,

О крепи слово верное

Трепаться: «Нет змеи —

Не будет и змеенышей!»

Клим Яковлев Игнатия

Снова ругнул: «Дурак же ты!»

Чуть-чуть не подрались!

Дьячок рыдал над Гришею:

«Создаст же всевышний головушку!

Недаром порывается

В Москву, в новорситет!»

А Влас его поглаживал:

«Дай всевышний тебе и серебра,

И золотца, дай умную,

Здоровую жену!»

— «Не нужно мне ни серебра

Ни золота, а дай господь,

Чтобы землякам моим

И каждому крестьянину

Жилось вольготно-весело

На всей святой Руси!» —

Зардевшись, как будто бы женщина,

Сообщил из сердца самого

Григорий — и ушел.

* * *

Светает. Снаряжаются

Подводчики. «Эй, Влас Ильич!

Иди ко мне, смотри, кто тут!» —

Сообщил Игнатий Прохоров,

Забрав к бревнам приваленную

Дугу. Подходит Влас,

За ним бегом Клим Яковлев,

За Климом — отечественные странники

(Им дело до всего):

За бревнами, где нищие

Вместе спали с вечера,

Лежал какой-то смученный,

Избитый человек;

На нем одежа новая,

Да лишь вся изорвана,

На шее красный шелковый

Платок, рубашка красная,

часы и Жилетка.

Нагнулся Лавин к дремлющему,

Посмотрел и с криком: «Бей его!»

Пнул в зубы каблуком.

быстро встал детина, мутные

Протер глаза, а Влас его

Тем временем в скулу.

Как крыса прищемленная,

Детина пискнул жалобно —

И к лесу! Ноги долгие,

Бежит — почва дрожит!

Четыре парня ринулись

В погоню за детиною,

Народ кричал им: «Бей его!»,

До тех пор пока в лесу не скрылися

И юноши, и беглец.

«Что за мужчина? — старосту

Допытывали странники. —

За что его тузят?»

«Не знаем, так наказано

Нам из села из Тискова,

Что буде где покажется

Егорка Шутов — бить его!

И бьем. Подъедут тисковцы,

Поведают». — «Удоволили?» —

Задал вопрос старик возвратившихся

С погони молодцов.

«Догнали, удоволили!

Побег к Кузьмо-Демьянскому,

В том месте, видно, переправиться

За Волгу норовит».

«Чудной народ! бьют сонного,

За что про что не знаючи…»

«Коли всем миром велено:

Бей! — стало, имеется за что! —

Прикрикнул Влас на странников. —

Не ветрогоны тисковцы,

В далеком прошлом ли в том месте 10-го

Пороли?.. ой, Егор!..

Ай работа — должность подлая!

Гнусь-человек! — Не бить его,

Так уж кого и бить?

Не нам одним наказано:

От Тискова по Волге-то

Тут сёл четырнадцать, —

Чай, через все четырнадцать

Прогнали, как через строй!»

Притихли отечественные странники.

Определить-то им нужно,

В чем вещь, да прогневался

И без того уж дядя Влас.

* * *

Совсем светло. Позавтракать

Мужьям хозяйки вынесли:

Ватрушки с творогом,

Гусятина (прогнали тут

Гусей; три затомилися,

Мужик их нес под мышкою:

«Реализуй! умрут до городу!» —

Приобрели ни за что).

Как выпивает мужик, толковано

Много, а не всякому

Известно, как он ест.

Жаднее на говядину,

Чем на вино, кидается.

Был тут непьющий каменщик,

Так опьянел с гусятины,

Начто твое вино!

Чу! слышен крик: «Кто едет-то!

Кто едет-то!» Наклюнулось

Еще подспорье шумному

Радости вахлаков.

Воз с сеном приближается,

Высоко на возу

Сидит солдат Овсяников,

Верст на двадцать в окружности

Привычный мужикам,

И рядом с ним Устиньюшка,

Сироточка-племянница,

Помощь старика.

Райком кормился дед,

Москву да Кремль показывал,

Внезапно инструмент испортился,

А капиталу нет!

Три желтенькие ложечки

Приобрел — так не приходятся

Заученные натвердо

Присловья к новой музыке,

Народа не смешат!

Умён солдат! по времени

Слова придумал новые,

И ложки в движение пошли.

Были рады ветхому:

«Здорово, дедко! спрыгни-ка,

Да выпей с нами рюмочку,

Да в ложечки ударь!»

— «Забраться-то забрался я,

А как сойду, не ведаю:

Ведет!» — «Наверно до города

Снова за полной пенцией?

Да город-то сгорел!»

— «Сгорел? И поделом ему!

Сгорел? Так я до Питера!

В том месте все мои товарищи

Гуляют с полной пенцией,

В том месте — дело разберут!»

— «Чай, по чугунке тронешься?»

Служивый посвистал:

«Недолго послужила ты

Народу православному,

Чугунка бусурманская!

Была ты нам люба,

Как от Москвы до Питера

Возила за три рублика,

А коли семь-то рубликов

Платить, так линия с тобой!»

«А ты ударь-ка в ложечки, —

Сообщил воину староста, —

Народу подгулявшего

Покуда тут достаточно,

Может быть дела поправятся.

Орудуй быстро, Клим!»

(Влас Клима недолюбливал,

А чуть делишко тяжёлое,

В тот же час к нему: «Орудуй, Клим!»,

А Клим тому и рад.)

Спустили с воза дедушку,

Воин был хрупок на ноги,

Высок и худ до крайности;

На нем сюртук с медалями

Висел, как на шесте.

Нельзя сказать, чтобы хорошее

Лицо имел, в особенности

В то время, когда сводило ветхого —

Линия линией! Рот ощерится,

Глаза — что угольки!

Воин ударил в ложечки,

Что было впредь до берегу

Народу — всё сбегается.

Ударил — и запел:

Солдатская

Тошен свет,

Правды нет,

Жизнь тошна,

Боль сильна.

Пули германские,

Пули турецкие,

Пули французские,

Палочки русские!

Тошен свет,

Хлеба нет,

Крова нет,

Смерти нет.

Ну-тка, с редута-то с первого номеру,

Ну-тка, с Георгием — по миру, по миру!

У богатого,

У богатины,

Чуть не подняли

На рогатину.

Целый в гвоздях забор

Ощетинился,

А хозяин, преступник,

Оскотинился.

Нет у бедного

Гроша бронзового:

«Не возьми солдат!»

— «И не нужно, брат!»

Тошен свет,

Хлеба нет,

Крова нет,

Смерти нет.

Лишь трех Матрен

Да Луку с Петром

Помяну добром.

У Луки с Петром

Табачку нюхнем,

А у трех Матрен

Провиант отыщем.

У первой Матрены

Груздочки ядрены,

Матрена вторая

Несет каравая,

У третьей водицы попью из ковша:

Вода главная, а мера — душа!

Тошен свет,

Правды нет,

Жизнь тошна,

Боль сильна.

Служивого задергало.

Опершись на Устиньюшку,

Он поднял ногу левую

И стал ее раскачивать,

Как гирю на весу;

Проделал то же с правою,

Ругнулся: «Жизнь проклятая!» —

И внезапно на обе стал.

«Орудуй, Клим!» По-питерски

Клим дело оборудовал:

По блюдцу древесному

Дал дяде и племяннице,

Поставил их рядком,

А сам быстро встал на бревнышко

И звучно крикнул: «Слушайте!»

(Служивый не выдерживал

И довольно часто в обращение крестьянина

Вставлял словечко меткое

И в ложечки стучал.)

Клим

Колода имеется дубовая

У моего двора,

Лежит в далеком прошлом: из младости

Колю на ней дрова,

Так та не столь изранена,

Как господин служивенький.

Посмотрите: в чем душа!

Солдат

Пули германские,

Пули турецкие,

Пули французские,

Палочки русские.

Клим

А пенциону полного

Не вышло, забракованы

Все раны старика;

Посмотрел ассистент лекаря,

Сообщил: «Второсортные!

По ним и пенцион».

Солдат

Полного выдать не велено:

Сердце полностью не прострелено!

(Служивый всхлипнул; в ложечки

Желал ударить, — скорчило!

Не будь при нем Устиньюшки,

Упал бы старина.)

Клим

Солдат снова с прошением.

Вершками раны смерили

И оценили каждую

Чуть-чуть не в бронзовый грош.

Так мерил пристав следственный

Побои на подравшихся

На рынке мужиках:

«Под правым глазом ссадина

Величиной с двугривенный,

В средине лба пробоина

В целковый. Итого:

На рубль пятнадцать с деньгою

Побоев…» Приравняем ли

К побоищу базарному

Войну под Севастополем,

Где лил солдатик кровь?

Солдат

Лишь горами не двигали

А на редуты как прыгали!

Зайцами, белками, дикими кошками.

В том месте и простился я с ножками,

С адского грохоту, свисту оглох,

С русского голоду чуть не подох!

Клим

Ему бы в Питер надобно

До комитета раненых, —

Пеш до Москвы дотянется,

А дальше как? Чугунка-то

Кусаться начала!

Солдат

Серьёзная барыня! гордая барыня!

Ходит, змеею шипит:

«Пусто вам! пусто вам! пусто вам!» —

Русской деревне кричит;

В рожу крестьянину фыркает,

Давит, увечит, кувыркает,

Не так долго осталось ждать целый русский народ

Чище метлы подметет.

Солдат легко притопывал,

И слышалось, как стукалась

Сухая кость о кость,

А Клим молчал: уж двинулся

К служивому народ.

Все дали: по копеечке,

По грошу, на тарелочках

Рублишко набрался…

Некрасов Н.А. — О двух великих безбожниках (поэзия XIX века, муз-поэт. композиция, просматривает С.Жирнов)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: