О городах и преимущественно об амауроте

Кто определит хотя бы один город, тот определит все города Утопии: до таковой степени очень сильно похожи все они друг на друга, потому, что этому не мешает природа местности. Исходя из этого я изображу один какой-либо город (да и не крайне важно, какой как раз). Но какой же второй предпочтительнее Амаурота? Ни один город не представляется лучше его, поскольку остальные уступают ему, как месту пребывания сената; вместе с тем ни один город не знаком мне более его, по причине того, что я прожил в нем пять лет подряд.

Так вот Амаурот расположен на отлогом скате горы и по форме воображает практически квадрат. Как раз, начинаясь немного ниже вершины бугра, он простирается в ширину на две мили до реки Анидра, а на протяжении берега ее протяженность города больше.

Анидр начинается в восьмидесяти милях выше Амаурота, из маленького родника; но, усиленный от притока вторых рек, в числе их двух кроме того средней величины, он перед самым городом расширяется до полумили, а после этого, увеличившись еще более, он протекает шестьдесят миль и впадает в океан. На всем этом протяжении между морем и городом а также на пара миль выше города на стремительной реке каждые шесть часов чередуются отлив и прилив. На протяжении прилива море оттесняет реку назад и заполняет все русло Анидра собственными волнами на тридцать миль в длину. Тут и пара дальше оно портит соленой водой струи реки; после этого она мало-помалу делается пресной, протекает по городу неиспорченной и, будучи чистой и без примесей, практически у самого устья догоняет, со своей стороны, сбывающую воду.

С другим берегом реки город соединен мостом не на сваях и деревянных столбах, а на красивых каменных арках. Мост устроен с той стороны, которая дальше всего отстоит от моря, так что суда смогут без вреда проходить мимо всей данной части города. Имеется в том месте, помимо этого, и вторая река, действительно, маленькая, но весьма негромкая и привлекательная. Зарождаясь на той же самой горе, на которой расположен город, она протекает по склонам посредине его и соединяется с Анидром. Так как она начинается неподалеку за городом, обитатели Амаурота соединили ее с ним, охватив упрочнениями, дабы при какого-либо вражеского нашествия воду не было возможности ни перехватить, ни отвести, ни сломать. Из этого по кирпичным трубам вода стекает в разных направлениях к нижним частям города. В том месте, где местность не разрешает устроить этого, собирают в объемистые цистерны дождевую воду, приносящую такую же пользу.

Город опоясан высокой и широкой стеной с бойницами и частыми башнями. С трех сторон упрочнения окружены сухим рвом, но широким, глубоким и заросшим оградою из терновника; с четвертой стороны ров заменяет сама река. Размещение площадей комфортно как для проезда, так и для защиты от ветров. Строения отнюдь не нечисты. Долгий и постоянный последовательность их во всю улицу кидается в глаза зрителю обращенными к нему фасадами. Эти фасады разделяет улица в двадцать футов ширины.[71] К задним частям домов на всем протяжении улицы прилегает сад, широкий и отовсюду загороженный задами улиц. Нет ни одного дома, у которого бы не было двух дверей: спереди — на улицу и позади — в сад. Двери двустворчатые, не так долго осталось ждать раскрываются при легком нажиме и после этого, затворяясь сами, впускают кого угодно — до таковой степени у утопийцев устранена личная собственность. Кроме того самые дома они каждые десять лет меняют по жребию.

Сады они ценят высоко. Тут имеются виноград, плоды, травы, цветы; все содержится в таком блестящем виде и без того возделано, что нигде не видал я большего плодородия, большего изящества. В этом отношении усердие их разжигается не только самым наслаждением, но и обоюдным соревнованием улиц об уходе каждой за своим садом. И, по крайней мере, непросто возможно отыскать в целом городе что-либо более пригодное для пользы граждан либо для наслаждения. Исходя из этого основатель города ни о чем, по-видимому, не беспокоился в таковой степени, как об этих садах.

Как раз, как говорят, целый данный замысел города уже сначала начертан был Утопом. Но украшение и другое убранство, — для чего, как он видел, не хватит судьбе одного человека, — он покинул добавить потомкам. Исходя из этого в их летописях, каковые они сохраняют в старательной и тщательной записи начиная с взятия острова, за период времени в 1760 лет, сообщено, что дома были первоначально низкие, напоминавшие шалаши и хижины, делались без разбора из всякого дерева, стенки обмазывались глиной, крыши сводились кверху острием и были соломенные. А сейчас любой дом кидается в глаза собственной формой и имеет три этажа. Стенки выстроены снаружи из камня, песчаника либо кирпича, а в полые места засыпаны щебнем. Крыши выведены плоские и покрыты какой-то замазкой, ничего не стоящей, но для того чтобы состава, что она не поддается огню, а по сопротивлению бурям превосходит свинец. Окна от ветров защищены стеклом, которое в том месте в весьма громадном ходу,[72] а время от времени кроме этого узким полотном, смазанным прозрачным маслом либо янтарем, что воображает двойную пользу: как раз, так они пропускают больше света и менее дешёвы ветрам.

О должностных лицах

Каждые тридцать семейств выбирают себе каждый год должностное лицо, именуемое на их прошлом языке сифогрантом, а на новом — филархом. Во главе десяти сифогрантов с их семействами стоит человек, именуемый по-древнему транибор, а сейчас протофиларх.

Все сифогранты, числом двести, по окончании клятвы, что они выберут того, кого признают самоё пригодным, закрытым голосованием намечают князя, как раз — одного из тех четырех кандидатов, которых им внес предложение народ. Каждая четвертая часть города выбирает одного и рекомендует его сенату. Должность князя несменяема в течение всей его жизни, в случае если этому не помешает подозрение в рвении к тирании. Траниборов они выбирают каждый год, но не меняют их напрасно. Все остальные чиновники избираются лишь на год. Траниборы каждые три дня, а время от времени, в случае если потребуют события, и чаще, ходят на заседания с князем. Они совещаются о делах публичных и вовремя прекращают, в случае если какие конкретно имеется, частные споры, которых в том месте очень мало. Из сифогрантов всегда допускаются в сенат двое, и каждый сутки разные. Имеется распоряжение, дабы из дел, касающихся республики, ни одно не приводилось в выполнение, если оно не подвергалось дискуссии в сенате за три дня до принятия ответа. Уголовным правонарушением считается принимать решения по публичным делам кроме сената либо народного собрания. Эта мера, говорят, принята с тою целью, дабы непросто было переменить национальный строй методом заговора князя с траниборами и угнетения народа тиранией. Исходя из этого всякое дело, воображающее большую важность, докладывается собранию сифогрантов, каковые информируют его семействам собственного отдела, а после этого совещаются между собою и собственный ответ информируют сенату. Время от времени дело переносится на собрание всего острова. Сенат имеет сверх того и таковой обычай, что ни одно из предложений не подвергается дискуссии в тот сутки, в то время, когда оно в первый раз внесено, но откладывается до следующего совещания сената, дабы никто не болтал напрасно первое, что ему взбредет на ум, потому что позже он будет более думать о том, как подкрепить собственный первое ответ, а не о пользе страны; извращенный и фальшивый стыд вынудит его пожертвовать скорее публичным благом, нежели мнением о себе, что якобы сначала он мало позаботился о том, о чем ему надлежало позаботиться, в частности — сказать лучше обдуманно, чем скоро.

О занятии ремеслами

У женщин и всех мужчин имеется одно неспециализированное занятие — земледелие, от которого никто не избавлен. Ему обучаются все с детства, частично в школе методом усвоения теории, частично же на ближайших к городу полях, куда детей выводят как бы для игры, в это же время как в том месте они не только наблюдают, но под предлогом физического упражнения кроме этого и трудятся.

Не считая земледелия (которым, как я сообщил, занимаются все), любой изучает какое-либо одно ремесло, как особое. Это обыкновенно либо пряжа шерсти, либо выделка льна, либо ремесло каменщиков, либо рабочих по металлу и по дереву. Возможно заявить, что, не считая перечисленных, нет никакого иного занятия, которое имело бы у них значение, хорошее упоминания. Что же касается одежды, то, за исключением того, что наружность ее различается у лиц того либо другого пола, равно как у одиноких и пребывающих в супружестве, покрой ее остается однообразным, неизменным и постоянным на все время, будучи в полной мере пристойным для взгляда, удобным для телодвижений и приспособленным к жаре и холоду. И вот эту одежду любая семья приготовляет себе сама. Но из вторых ремесел каждый изучает какое-либо, и притом не только мужчины, вместе с тем и дамы. Но, эти последние, как более не сильный, имеют более легкие занятия: они в большинстве случаев обрабатывают лен и шерсть. Мужчинам поручаются остальные ремесла, более тяжёлые. В основном любой вырастает, обучаясь отцовскому ремеслу: к нему большая часть питает склонность от природы. Но в случае если кто имеет влечение к второму занятию, то для того чтобы человека методом усыновления переводят в какое-либо семейство, к ремеслу которого он питает любовь; наряду с этим не только папа этого лица, но и власти заботятся о том, дабы передать его солидному и добропорядочному отцу семейства. Помимо этого, в случае если кто, изучив одно ремесло, захочет еще и другого, то приобретает на это позволение тем же самым методом. Овладев обоими, он занимается которым желает, в случае если государство не испытывает недостаток скорее в каком-либо одном.

Основное и практически необыкновенное занятие сифогрантов пребывает в наблюдении и заботе, дабы никто не сидел праздно, а дабы любой усердно занимался своим ремеслом, но не с раннего утра и до поздней ночи и не утомлялся подобно скоту. Таковой тяжелый труд превосходит кроме того долю рабов, но подобную судьбу и ведут рабочие практически везде,[73] не считая утопийцев. А они дробят сутки на двадцать четыре равных часа, причисляя ко мне и ночь, и отводят для работы лишь шесть: три до полудня, по окончании чего идут обедать; после этого, отдохнув по окончании обеда в течение двух послеполуденных часов, они снова продолжают работу в течение трех часов и заканчивают ее ужином. Так как они вычисляют первый час начиная с полудня, то около восьми идут дремать; сон требует восемь часов. Все время, остающееся между часами работы, принятия и сна пищи, предоставляется личному усмотрению каждого, но не чтобы злоупотреблять им в излишествах либо лености, а дабы на свободе от собственного ремесла, по лучшему уразумению, удачно применить эти часы на какое-либо второе занятие. Эти промежутки большая часть уделяет наукам. Они имеют обыкновение устраивать каждый день в предрассветные часы публичные лекции; принимать участие в них обязаны лишь те, кто намерено отобран для занятий науками. Не считая них, как мужчины, так и дамы всякого звания огромной толпой стекаются для слушания аналогичных лекций, одни — одних, другие — вторых, сообразно с естественным влечением каждого. Но, в случае если кто предпочтет посвятить это время собственному ремеслу, — а это случается со многими, у кого нет рвения к проникновению в какую-либо науку, — то в этом никто ему не мешает; кроме того, такое лицо кроме того приобретает похвалу, как приносящее пользу стране.

По окончании ужина они выполняют один час в забавах: летом в садах, а зимний период в тех неспециализированных залах, где совместно кушают. В том месте они либо занимаются музыкой, иди отдыхают за беседами. Что касается игры в кости и других нелепых и гибельных забав подобного рода, то они кроме того не известны утопийцам. Но, у них имеются в ходу две игры, более либо менее похожие на игру в шашки: одна — это бой чисел, где одно число ловит второе; вторая — в которой пороки в боевом порядке борются с добродетелями. В данной игре в высшей степени умело указуется и раздор пороков между собою, и согласие их в борьбе с добродетелями, и то, какие конкретно пороки каким добродетелям противополагаются, с какими силами они оказывают открытое сопротивление, с какими ухищрениями нападают искоса, посредством чего добродетели ослабляют силы пороков, какими искусствами уклоняются они от их нападений и, наконец, каким методом та либо вторая сторона побеждает .

Но тут, чтобы не было предстоящих недоразумений, нужно более внимательно разглядеть один вопрос. Как раз, в случае если лишь шесть часов уходят на работу, то из этого можно, пожалуй, вывести предположение, что следствием этого есть узнаваемый недочёт в предметах первой необходимости. Но в конечном итоге этого отнюдь нет; кроме того, такое время не только вполне достаточно для запаса всем нужным для жизни и ее удобств, но дает кроме того узнаваемый остаток. Это будет ясно и вам, в случае если лишь вы поглубже вдумаетесь, какая огромная часть населения у других народов живет без дела: во-первых, практически все дамы — добрая половина неспециализированной массы, а вдруг где дамы заняты работой, то в том месте в большинстве случаев вместо их храпят мужчины. Вдобавок к этому, какую огромную и какую праздную толпу воображают священники и без того именуемые чернецы! Прикинь ко мне всех богачей, в особенности обладателей поместий, которых в большинстве случаев именуют добропорядочными и знатью; причисли к ним челядь, как раз — целый данный сброд ливрейных лентяев; присоедини, наконец, крепких и сильных нищих, предающихся праздности под предлогом какой-либо болезни, и в следствии тебе нужно будет признать, что число тех, чьим трудом создается все то, чем пользуются смертные, значительно меньше, чем ты думал. Поразмысли сейчас, сколь немногие из этих лиц заняты нужными ремеслами; как раз, раз мы все меряем на деньги, то неизбежно должны обнаружить себе использование многие занятия, совсем безлюдные и излишние, служащие лишь похоти и роскоши. Вправду, если бы эту самую толпу, которая сейчас занята работой, распределить по тем столь немногим ремеслам, сколь мало требуется их для надлежащего удовлетворения потребностей природы, то при таком обильном производстве, которое неизбежно должно из этого появиться, цены на труд, ясно, стали бы значительно ниже того, что необходимо рабочим для помощи собственного существования. Но заберём всех тех лиц, каковые заняты сейчас ненужными ремеслами, к тому же всю эту изнывающую от праздности и безделья массу людей, любой из которых потребляет столько продуктов, создаваемых трудами вторых, сколько необходимо их для двух изготовителей этих продуктов; так вот, повторяю, в случае если всю совокупность этих лиц, поставить на работу, и притом нужную, то возможно легко подметить, как мало времени необходимо было бы для изготовление в достаточном количестве а также с избытком всего того, что требуют правила пользы либо удобства (прибавь кроме этого — и наслаждения, но лишь настоящего и естественного).

Очевидность этого подтверждается в Утопии самой действительностью. Как раз, в том месте в целом городе с прилегающим к нему округом из женщин и всех мужчин, годных для работы по силам и своему возрасту, освобождение от нее дается чуть пятистам лицам. В числе их сифогранты, каковые не смотря на то, что имеют по закону право не трудиться, но не избавляют себя от труда, хотя своим примером побудить остальных охотнее браться за труд. Той же льготой наслаждаются те, кому народ под влиянием советы духовенства и по закрытому голосованию сифогрантов дарует окончательно это освобождение для основательного прохождения наук. В случае если кто из этих лиц одурачит возложенную на него надежду, то его удаляют обратно к ремесленникам. И, напротив, часто не редкость, что какой-нибудь рабочий так усердно занимается науками в вышеупомянутые свободные часы и отличается таким громадным прилежанием, что освобождается от собственного ремесла и продвигается в разряд ученых.

Из этого сословия ученых выбирают послов, духовенство, траниборов и, наконец, самого главу страны, которого на древнем собственном языке они именуют барзаном,[74] а на новом адемом.[75] Так как практически вся другая масса не пребывает в праздности и занята небесполезными ремеслами, то легко возможно вычислить, сколько хороших предметов создают они и в какое маленькое количество часов.

К приведенным мною соображениям присоединяется еще то преимущество, что большая часть нужных ремесел берет у них значительно меньшее количество труда, чем у других народов. Так, в первую очередь постройка либо ремонт строений требуют везде постоянного труда весьма многих лиц, по причине того, что малобережливый наследник допускает постепенное разрушение воздвигнутого отцом. Так, то, что возможно было сохранить с минимальными издержками, преемник обязан восстановлять заново и с громадными затратами. Кроме того, довольно часто человек с избалованным вкусом пренебрегает домом, стоившим второму огромных издержек, а в то время, когда данный дом, покинутый без ремонта, в маленькое время разваливается, то обладатель сооружает себе в другом месте второй, с не меньшими затратами. У утопийцев же, у которых все находится в порядке и государство отличается благоустройством, весьма редко приходится выбирать новый участок для постройки домов; рабочие не только скоро исправляют уже имеющиеся повреждения, но кроме того дают предупреждение еще лишь угрожающие. Исходя из этого при мельчайшей затрате труда строения сохраняются на весьма продолжительное время, и работники этого рода время от времени еле находят себе предмет для занятий, если не считать того, что они приобретают приказ временно рубить материал на дому и обтесывать и полировать камни, дабы, в случае если произойдёт какое задание, оно имело возможность скоро осуществиться.

Потом, обрати внимание на то, какое маленькое количество труда необходимо утопийцам для изготовления себе одежды. Во-первых, пока они находятся на работе, они неосторожно покрываются кожей либо шкурами, которых может хватить на семь лет. В то время, когда они выходят на улицу, то надевают сверху долгий плащ, закрывающий упомянутую неотёсанную одежду. Цвет этого плаща однообразен на всем острове, и притом это естественный цвет шерсти. Исходя из этого сукна у них идет не только значительно меньше, чем где-либо в другом месте, но и изготовление его требует значительно меньше издержек. На обработку льна труда уходит еще меньше, и потому данный материал имеет значительно большее использование. Но в полотне они принимают к сведенью только чистоту. Более узкая выделка не имеет никакой цены. В следствии этого у них любой ограничивается одним платьем, и притом в большинстве случаев на два года, в других же местах одному человеку не достаточно четырех либо пяти верхних шерстяных одежд, к тому же многоцветных, к тому же требуется столько же шелковых рубах, иным же неженкам мало и десяти. Для утопийца нет никаких оснований претендовать на большее количество платья: добившись его, он не возьмёт большей защиты от холода, и его одежда не будет ни на волос наряднее вторых.

Из этого, поскольку все они заняты нужным делом и для исполнения его им достаточно только маленького количества труда, то в итоге у них получается изобилие во всем. Благодаря этого огромной массе населения приходится время от времени отправляться за город для починки дорог, если они избиты. Частенько кроме этого, в то время, когда не видится необходимости ни в какой аналогичной работе, государство объявляет меньшее количество рабочих часов. Власти отнюдь не желают принуждать граждан к излишним трудам. Учреждение данной повинности имеет в первую очередь лишь ту цель, дабы обеспечить, как это вероятно с позиций публичных потребностей, всем гражданам громаднейшее время по окончании телесного рабства для образования и духовной свободы. В этом, согласно их точке зрения, содержится счастье судьбы.

О обоюдном общении

Но, по моему точке зрения, пора уже изложить, как общаются отдельные граждане между собой, каковы взаимоотношения у всего народа и как распределяются у них все предметы. Так как город складывается из семейств, то эти семейства в огромном большинстве случаев создаются родством. Дамы, придя в надлежащий возраст и вступив в брак, переселяются в дом мужа. А дети мужского пола и после этого внуки остаются в семействе и повинуются ветшайшему из родственников, в случае если лишь его умственные свойства не ослабели от старости. Тогда его заменяет следующий по возрасту.

Чтобы не было чрезмерного малолюдства городов либо их излишнего роста принимается такая мера предосторожности: каждое семейство, число которых во всяком городе, кроме его округа, складывается из шести тысяч, не должно заключать в себе меньше десяти и более шестнадцати взрослых. Что касается детей, то число их не подвергается никакому учету. Эти размеры легко соблюдаются методом перечисления в менее людные семейства тех, кто есть излишним в больших. В случае если же переполнение города по большому счету перейдет надлежащие пределы, то утопийцы наверстывают безлюдье вторых собственных городов. Ну, а вдруг народная масса увеличится более надлежащего на всем острове, то они выбирают граждан из всякого города и устраивают по своим законам колонию на ближайшем материке, где лишь у туземцев имеется излишек почвы, и притом свободной от обработки; наряду с этим утопийцы призывают туземцев и задают вопросы, желают ли те жить вместе с ними. При согласии утопийцы легко сливаются с ними, применяя обычаи и свой уклад жизни; и это помогает ко благу того и другого народа. Собственными порядками утопийцы достигают того, что та почва, которая казалась раньше одним скупой и скудной, есть богатой для всех. При отказа жить по их законам утопийцы отгоняют туземцев от тех пределов, каковые выбирают себе сами. При сопротивления они вступают в войну. Утопийцы признают в полной мере честной обстоятельством для войны тот случай, в то время, когда какой-либо народ, обладая попусту и понапрасну таковой территорией, которой не пользуется сам, отказывает все же в обладании и пользовании ею вторым, каковые по закону природы должны питаться от нее. В случае если какой-нибудь несчастный случай сокращает население собственных городов утопийцев до таковой степени, что его нельзя восстановить из вторых частей острова при сохранении надлежащих размеров для каждого города (а это, говорят, было лишь два раза за все время — от свирепой и ожесточённой чумы), то таковой город восполняется обратным переселением граждан из колонии. Утопийцы дают лучше умереть колониям, чем ослабнуть какому-либо из островных городов.

Но возвращаюсь к совместной судьбе граждан. Как я уже сообщил, во главе семейства стоит ветшайший. Жены прислуживают мужьям, дети родителям и по большому счету младшие старшим. Любой город разделен на четыре равные части. Посредине каждой части имеется рынок со всякими постройками. В том направлении, в определенные дома, свозятся предметы производства каждого семейства, и отдельные виды их распределяются в розницу по складам. В них любой папа семейства требует того, что необходимо ему и его родным, и без денег, совсем без всякой уплаты, уносит все, что ни попросит. Да и для чего ему отказывать в чем-либо? Так как, во-первых, все имеется в достаточном изобилии, а во-вторых, не может быть никакого опасения, что кто-либо захочет настойчиво попросить больше, чем необходимо. Для чего предполагать, что лишнего попросит тот, кто уверен, что у него ни при каких обстоятельствах ни в чем не будет недочёта? Вправду, у всякого рода живых существ хищность и жадность появляются либо от боязни потребности, либо, у человека лишь, от гордости, вменяющейся себе в преимущество превзойти других излишним хвастовством своим имуществом. Порок для того чтобы рода совсем не имеет места среди обычаев утопийцев.

К упомянутым мною рынкам присоединены рынки для съестных припасов, куда свозятся не только овощи, хлеб и древесные плоды, вместе с тем рыба и все съедобные части четвероногих и птиц, для чего за городом устроены особенные места, где речная вода смывает грязь и гниль. Оттуда привозят скот, по окончании того как слуги убьют его и снимут шкуру. Утопийцы не разрешают своим соотечественникам свежевать скот, по причине того, что от этого, согласно их точке зрения, мало-помалу исчезает милосердие, самое человечное чувство отечественной природы. После этого они не позволяют ввозить в город ничего нечистого и нечистого, гниение чего портит воздушное пространство и может навлечь заболевание.

Помимо этого, на всякой улице имеются поместительные дворцы, отстоящие друг от друга на равном расстоянии; любой из них известен под особенным именем. В них живут сифогранты. К каждому из этих дворцов приписаны тридцать семейств, как раз — но пятнадцати с той и второй стороны. Тут эти семьи должны обедать. Заведующие кухней каждого дворца в определенный час собираются на рынок и приобретают пищу в соответствии с указанному ими числу собственных едоков.

Но прежде всего принимаются во внимание больные, каковые лечатся в публичных больницах. У утопийцев имеются четыре поликлиники за стенками города, в маленьком от них расстоянии, такие обширные, что их возможно приравнять к стольким же слободам. Цель этого, с одной стороны, та, дабы не размещать больных, в каком бы громадном количестве они ни были, тесно и благодаря этого некомфортно, а с другой — та, дабы одержимые таковой заболеванием, которая может передаваться от одного к второму методом прикосновения, могли быть дальше отделены от общения с другими. Эти поликлиники замечательно устроены и преисполнены всем нужным для восстановления здоровья; уход в них используется самый ласковый и усердный; самые опытные доктора присутствуют в том месте неизменно. Исходя из этого не смотря на то, что никого не отправляют в том направлении насильно, но нет практически никого в целом городе, кто, страдая каким-либо недугом, не предпочел бы лежать в том месте, а не в своей квартире. В то время, когда заведующий кухней больных возьмёт пищу в соответствии с предписанию докторов, то после этого все лучшее распределяется равномерно между дворцами сообразно числу едоков каждого. Также, принимаются во внимание князь, первосвященник, траниборы, и послы и все чужестранцы (в случае если таковые находятся, а они бывают по большому счету в малом количестве и редко; но в то время, когда появляются, то для них кроме этого приготовляют определенные и оборудованные жилища). В эти дворцы в установленные часы для ужина и обеда планирует вся сифогрантия, созываемая звуками бронзовой трубы. Исключение составляют лишь больные, лежащие в больницах либо дома. Действительно, никому не запрещается по удовлетворении дворцов просить с рынка пищу на дом. Утопийцы знают, что никто не сделает этого напрасно. Вправду, не смотря на то, что никому не не разрещаеться обедать дома, но никто не делает этого с радостью, по причине того, что считается возмутительным и глупым тратить труд на приготовление нехорошей еды, в то время, когда во дворце, отстоящем так близко, готова шикарная и обильная. В этом дворце все работы, требующие пара труда и большей грязи, исполняются рабами. Но обязанность варки и изготовление пищи и всего по большому счету оборудования обеда лежит на одних лишь дамах, как раз — из каждого семейства поочередно. За обедом садятся за тремя либо за громадным числом столов, сообразно числу кушающих; мужчины помещаются с внутренней стороны стола, у стенки, а дамы наоборот, дабы, в случае если с ними произойдёт какая-либо неожиданная беда (а это не редкость время от времени с беременными), они имели возможность подняться, не нарушая последовательностей, и уйти оттуда к кормилицам.

Эти последние сидят раздельно с грудными детьми в особенной назначенной для того столовой, где постоянно имеются чистая вода и огонь, а время от времени и люльки, дабы возможно было и положить в том направлении младенцев, и, при их жажды, при огне высвободить их от пеленок и разрешить им отдохнуть на свободе и среди игр. Любая мать сама кормит ребенка,[76] если не помешает смерть либо заболевание. В то время, когда это случается, то жены сифогрантов разыскивают кормилицу, да это и не тяжело: дамы, могущие выполнить эту обязанность, берутся за нее охотнее, чем за всякую другую, по причине того, что все хвалят такую особу за ее сострадание, и питомец признает кормилицу матерью. В убежище кормилиц сидят все дети, которым не исполнилось еще пяти лет. Что касается других несовершеннолетних, в числе которых вычисляют всех лиц того либо другого пола, не достигших еще брачного возраста, то они либо прислуживают сидящим, либо, если не смогут этого по своим летам, все же стоят тут, и притом в глубоком молчании. И те и другие питаются тем, что им дадут сидящие, и не имеют иного отдельного времени для еды. Место в середине первого стола считается наивысшим, и с него, поскольку данный стол поставлен поперек в крайней части столовой, видно все собрание. Тут сидят сифогрант и его супруга. С ними помещаются двое ветшайших, поскольку за всеми столами сидят по четверо. А вдруг в данной сифогрантии имеется храм, то его жена и священник садятся с сифогрантом, так что являются председательствующими. С той и второй стороны размещается молодежь; после этого снова старики; и, значит, так во всем доме ровесники соединены между собой и вместе с тем слиты с людьми противоположного возраста. Обстоятельство этого обычая, говорят, следующая: так как за столом запрещено ни сделать, ни сообщить ничего для того чтобы, что ускользало бы от повсеместного внимания старцев, то, в силу собственной серьезности и внушаемого ими уважения, они смогут удержать младших от возмутительной резкости в словах либо перемещениях. Блюда с едой подаются не подряд, начиная с первого места, а каждым лучшим кушаньем обносят в первую очередь всех ветшайших, места которых очень отмечены, а позже этим блюдом в равных долях обслуживают остальных. А старцы раздают по собственному усмотрению сидящим около собственные лакомства, в случае если запас их не так велик, дабы их возможно было распределить всласть по всему дому. Так, и за пожилыми сохраняется принадлежащий им почет, и однако их преимущества постольку же дешёвы всем.

ужин и Каждый обед начинается с какого-либо нравоучительного чтения, но все же краткого, дабы не надоесть. По окончании него старшие заводят приличный разговор, но не печальный и не лишенный остроумия. Но они отнюдь не занимают все время еды долгими рассуждениями; напротив, они с радостью слушают и юношей а также специально вызывают их на беседу. Они желают через это определить способности и талантливость каждого, проявляющиеся в непринужденном застольном общении. Обеды бывают достаточно кратки, а ужины — продолжительнее, поскольку за первыми направляться труд, а за вторыми ночной покой и сон, что, согласно точки зрения утопийцев, более настоящ для здорового пищеварения. Ни один ужин не проходит без музыки; ни один десерт не лишен сладостей. Они зажигают курения, распрыскивают духи и по большому счету делают все, что может создать за едой радостное настроение. Они особенно с радостью разделяют то вывод, что не требуется запрещать ни один род наслаждения, только бы из него не вытекало какой-либо неприятности.

Так устроена их совместная судьба в городах; а в сёлах, где семьи удалены дальше друг от друга, любая из них ест дома. Никто не испытывает никаких продуктовых затруднений, поскольку из деревни идет все то, чем питаются жители.

Города без людей — версия от \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: