О методе экономических исследований.

При анализе вопроса о способе экономических изучений и о понятии абстракции нужно уточнить, не есть ли критическое замечание, сделанное Кроче в адрес критической политэкономии, о том, что она действует методом «постоянного смешивания теоретических исторических описаний и выводов, логических и фактических связей » («ИММП», 4?е изд., с. 160), напротив, подтверждением превосходства критической политэкономии над «чистой» экономической наукой, одной из тех баз, благодаря которой она есть нужной для научного прогресса. Не считая всего другого, и у самого Кроче заметны беспокойства и проявления неудовлетворённости по поводу самый распространенных способов «чистой» экономической науки, ее схоластической мании и начётничества рядить в пышные наукообразные одежды самые плоские банальности обыденного сознания и самые безлюдные неспециализированные места. Критическая же политэкономия предприняла поиски верного сочетания дедуктивного и индуктивного способов, иными словами, способа создания абстрактных догадок не на неизвестной базе понятия человека по большому счету, исторически неизвестного, что ни с какой точки зрения не может быть признан в качестве абстракции конкретной действительности, а на базе настоящей действительности, на базе «исторического описания», которое формирует настоящие предпосылки для создания научных догадок, другими словами для выделения экономического элемента либо же тех качеств экономического элемента, к каким желают привлечь интерес и подвергнуть научному анализу. Так, не существует homo oeconomicus по большому счету, но возможно абстрагирован тип каждого из агентов либо основных действующих лиц экономической деятельности, каковые сменяли друг друга в ходе истории: капиталист, рабочий, раб, рабовладелец, феодальный барон, крепостной крестьянин. Не просто так экономическая наука появилась в современную эру, в то время, когда распространение капиталистической совокупности стало причиной распространению довольно однородного вида «человек экономический», другими словами создало настоящие условия, в силу которых научная абстракция стала довольно менее произвольной и менее малосодержательной, чем это было вероятно в прошлом.

(См. выше.) Не удалось сохранить соотношение между критической наукой и политической экономией в его органических и исторически актуальных формах. В чем содержится различие между двумя течениями мысли при постановке экономической неприятности? Различаются ли они на данный момент, в современном понимании, либо же различались уже в понятиях восьмидесятилетней давности? Из книжек критической политэкономии этого не видно (см., к примеру, «Краткий курс…»), но этот вопрос интересует начинающих и дает неспециализированную ориентировку для изучений. В целом данный момент в большинстве случаев воображают не только как узнаваемый, но уже и как признанный без какой?или дискуссии, тогда как и то и другое неверно. Потому и происходит так, что лишь обыкновенные умы, не углубляющиеся в существо вопроса, занимаются изучением экономических неприятностей, а любое научное развитие легко нереально. Больше всего поражает следующее: как именно критический взор на вещи, требующий максимума ума, беспристрастности, Научного воображения и (интеллектуальной свежести, стал монополией пережевывающих простые истины скудных умишек, каковые лишь благодаря своим догматическим позициям умудряются сохранить положение – нет, не в науке, а в записях на полях библиографии науки. Закостеневшая форма мышления самая громадная опасность в данной области; некая неорганизованность, необузданность кроме того предпочтительней филистерской защиты уже сложившихся культурных позиций.

«Homo oeconomicus».

Дискуссия около понятия «homo oeconomicus» стала одной из бессчётных дискуссий по вопросу о так называемой «людской природе». Любой из участников дискуссии придерживается собственной «веры» и защищает ее, пользуясь в основном доводами морального замысла. «Homo oeconomicus» есть абстракцией экономической деятельности при определенной форме организации общества, другими словами при определенном экономическом базисе. Каждая форма общества имеет собственного «homo oeconomicus», другими словами свойственную ей экономическую деятельность. Придерживаться взора, что понятие «homo oeconomicus» с научной точки зрения не имеет сокровище, – значит легко?напросто вычислять, что экономический базис и соответствующая ему деятельность радикально изменились либо же экономический базис так изменился, что в обязательном порядке обязан измениться метод экономической деятельности, дабы прийти в соответствие с новым базисом. Но в этом и заключаются разногласия, причем не столько объективные научные разногласия, сколько политические. Что означало бы научное признание того факта, что экономический базис радикально изменился и что обязан измениться темперамент экономической деятельности в соответствии с новым базисом? Это имело бы значение политического стимула, не более. Между государством и экономическим базисом с его его аппаратом и законодательством принуждения находится гражданское общество, и оно должно быть подвержено конкретным радикальным преобразованиям, а не только на бумаге – в законодательных актах либо в ученых книгах; государство есть орудием чтобы привести гражданское общество в соответствие с экономическим базисом, но нужно, дабы государство «желало» это сделать, другими словами дабы страной руководили силы, воображающие перемены, каковые случились в экономическом базисе. Ожидать, что методом убеждения и пропаганды гражданское общество само приспособится к новому базису, что ветхий «homo oeconomicus» провалится сквозь землю, не будучи похоронен со всеми подобающими почестями, – имеется не что иное, как новая форма экономической риторики, новая форма безлюдного и бесплодного экономического морализаторства.

По поводу так именуемого homo oeconomicus, другими словами абстракции потребностей человека, возможно заявить, что подобная абстракция вовсе не находится вне истории, и не смотря на то, что она и предстает в виде математических формул, она не принадлежит к роду математических абстракций. «Homo oeconomicus» есть абстракцией экономической деятельности и потребностей в условиях определенной формы общества, совершенно верно так же как вся совокупность догадок, выдвинутых экономистами в их научных разработках, имеется только совокупность предпосылок, лежащих в базе определенной формы общества. Возможно было бы сделать нужную работу, систематизировав «догадки» одного из больших «чистых» экономистов, к примеру М. Панталеони, и представить их так, дабы было видно, что они являются «описанием» определенной формы общества.

Распределение людских потребления и сил труда. Возможно подметить, как стремительнее растут силы потребления если сравнивать с производительными силами. Население экономически пассивное и паразитическое. Но понятие «паразитическое» должно быть уточнено. Может произойти, что функция сама по себе паразитарная оказывается нужной в виду существующих условий: от этого паразитизм делается еще более страшным. Вправду, в то время, когда паразитизм «нужен», то совокупность, создающая подобную необходимость, внутренне обречена. Но увеличитается не только число чистых потребителей, растет кроме этого их уровень судьбы, другими словами растет часть благ, каковые они потребляют (либо уничтожают). В случае если получше приглядеться, то мы должны заключить , что идеалом любого представителя руководящего класса есть создание условий, при которых его наследники имели возможность бы жить, не трудясь, другими словами на базе ренты: как же возможно здоровым общество, в котором трудятся чтобы иметь возможность не трудиться? Потому, что таковой идеал и неосуществим, и вреден, постольку это указывает, что целый организм порочен и болен. Общество, которое заявляет, что нужно трудиться, дабы создать паразитов, дабы жить за счет так именуемого прошлого труда (это только метафора, показывающая на настоящий труд вторых), в конечном итоге саморазрушается.

«Чистая экономика».

Заметки о «Правилах чистой экономики» М. Панталеони (новое издание 1931 года, Тревес – Треккани – Тумминелли).

1) Перечитывая книгу Панталеони, осознаёшь лучше обстоятельства пространных работ Уго Спирито.

2) Первая часть книги, где речь заходит о гедонистическом постулате, в сокращенном виде имела возможность бы послужить вступлением для рафинированного пособия по кулинарному мастерству либо же для еще более рафинированного пособия по позам, предназначенного для любовников. Жаль, что эксперты по кулинарному делу не изучают чистую экономику, по причине того, что при помощи кабинетов экспериментальной психологии и статистического способа они имели возможность бы достигнуть более усовершенствованных и систематических трактовок, чем простые, обширно pacпространенные; то же самое нужно сообщить и о подпольной, тайной научной деятельности, которая настойчиво пытается создать мастерство половых удовольствий.

3) Философия Панталеони является сенсуализмом XVIII века, отыскавший собственный развитие в позитивизме XIX века: его «человек» имеется человек по большому счету, в абстрактных предпосылках, другими словами человек биологии, совокупность приятных и больных ощущений, что делается, но, человеком определенной формы общества любой раз, в то время, когда от абстрактного переходят к конкретному, другими словами любой раз, в то время, когда говорят об экономической науке, а не о естественных науках по большому счету. Книга Панталеони – это произведение, которое возможно назвать «материалистическим произведением» в «ортодоксальном» и научном смысле слова!

4) Эти «чистые» экономисты уверены в том, что начало экономической науке положило открытие, сделанное Кантийоном, о том, что достаток имеется труд, производственная деятельность человека. Но, в то время, когда наукой начинают заниматься они сами, то забывают о ее происхождении и тонут в идеологии, которая развилась, в соответствии с ее способами, из начального открытия. Из источника они берут и развивают не хорошее ядро, а философское течение, которое связано с культурными представлениями тех лет, не смотря на то, что эти представления были критикованы и преодолены последующим развитием культуры.

5) Что же должно заменить так называемый «гедонистический постулат» «чистой» экономической науки в науке критической и историцистской? Описание «определенного рынка», другими словами описание определенной публичной формы, целого в сравнении с частью, целого, обусловливающего как раз в данной, определенной мере, тот совокупность единообразия и самый автоматизм и правильности, каковые экономическая наука пытается обрисовать с большой точностью, полнотой и конкретностью. Возможно ли доказать, что подобная постановка вопроса экономической наукой более идеальна, чем постановка вопроса «чистой» экономикой? Возможно заявить, что гедонистический постулат есть не абстрактным, а скорее неспециализированным: вправду, он бывает предпослан не одной лишь экономике, а целому последовательности действий человека, действий, каковые возможно назвать «экономическими» лишь при условии, что понятие экономики будет расширено и только обширно обобщено, впредь до эмпирического выхолащивания его значения либо до совпадения его с философской категорией, как и постарался сделать Кроче.

По поводу «Правил чистой экономики» Панталеони.

1. Нужно определить линию раздела между «обобщением» и «абстракцией». Экономические агенты не смогут быть подвергнуты процессу абстракции, в силу которого догадка однородности ведет к биологическому человеку; это не абстракция, а обобщение либо «неопределенность». Абстракция постоянно будет абстракцией определенной исторической категории, осознаваемой как раз как категория, а не как множество индивидуальностей. «Homo oeconomicus» кроме этого есть исторически определенным, не смотря на то, что в один момент он есть и неизвестным: это определенная абстракция. В критической политэкономии данный процесс осуществляется методом вынесения в центр меновой, а не потребительной стоимости, методом сведения, так, потребительной стоимости к меновой цене, в том потенциальном смысле, что меновая экономика модифицирует физиологические привычки, психотерапевтическую шкалу конечных ступеней и вкусов полезности, каковые предстают благодаря этого как «надстройки», а не как первичные экономические эти, являющиеся объектом экономической науки.

2. Нужно зафиксировать понятие определенного рынка. Как оно употребляется в «чистой» и как в критической политэкономии. Определенный рынок в «чистой» экономической науке – это произвольная абстракция, которая имеет чисто условное значение для целей педантичного и схоластического анализа. Определенный рынок для критической же политэкономии есть совокупностью конкретных экономических действий при определенной публичной форме, действий, забранных под углом зрения законов единообразия, другими словами «абстрактно», но без того, дабы эта абстракция потеряла собственную историческую определенность. В то время, когда речь заходит о капиталистах, абстрагируется множество личных экономических агентов современного общества, но абстракция находится в исторических рамках капиталистической экономики, а не экономической деятельности по большому счету, потому что в последнем случае под категории абстракции подпадали бы все экономические агенты, имевшиеся во глобальной истории, и они были бы сведены к чересчур неспециализированному и неизвестному понятию биологического человека.

3. Возможно поставить вопрос о том, есть ли «чистая» политэкономия наукой либо это «что-то второе», что, но, действует на базе способа, что, как такой, владеет собственной научной строгостью. Еще теология показала, что существует деятельность подобного рода. Теология кроме этого исходит из многих догадок, на базе которых строится огромное строение теорий, последовательно и строго выведенных. Но есть ли исходя из этого теология наукой? Эйнауди (см. «Еще раз по поводу способа написания истории экономической догмы» в «Риформа сочиале», май – июнь 1932 года) пишет, что политэкономия есть «теорией, имеющей тот же темперамент, что и математические и физические науки (увидим, что это утверждение не имеет никакой необходимой связи с другим, в соответствии с которым в ее изучении было бы нужно либо целесообразно применение математических средств)», но представляется затруднительным доказать это утверждение строго и последовательно. Та же мысль была высказана Кроче («Критика», январь 1931 года) следующими словами: «Политэкономия не меняет собственной природы, каким бы ни был публичный строй – капиталистическим либо коммунистическим, каким бы ни был движение истории; совершенно верно так же, как не меняет собственной природы математика от того, что изменяются подлежащие подсчету вещи». В первую очередь мне думается, что нельзя смешивать математику с физикой. Математику возможно назвать чисто «инструментальной» наукой, дополняющей множество «количественных» естественных наук, физика же есть конкретно «естественной» наукой. С математикой возможно сравнить формальную логику, с которой, кстати говоря, верховная математика сходится по многим нюансам. Возможно ли сообщить то же самое о чистой политэкономии? До сих пор около этого идет очень оживленная дискуссия, которая, как думается, пока не кончается. Не считая всего другого, и у самих так называемых «чистых» экономистов нет громадного согласия. Для некоторых из них чистой политэкономией есть лишь гипотетическая наука, другими словами та, которая основывает собственные доказательства на «допустим, что», иными словами, чистая политэкономия – это кроме этого и та, которая абстрагирует либо обобщает все исторически имевшие место экономические неприятности. Для других же чистая политэкономия – это лишь та, которую возможно вывести из экономического принципа либо гедонистического постулата, иными словами, та, которая всецело абстрагируется от любой историчности и предполагает лишь общую «людскую природу», однообразную во времени и в пространстве. Но в случае если учесть открытое письмо Эйнауди к Родольфо Бенини, размещённое в «Нуови студи» недавно, то можно понять, что позиция указанных экономистов шаткая и робкая.

Идеи Аньелли.

(См. «Риформа сочиале», январь – февраль 1933 года). Сперва – последовательность предварительных мыслей относительно метода постановки неприятности как самим Аньелли, так и Эйнауди: 1) В первую очередь технический прогресс не происходит «эволюционно», любой раз понемногу, в силу чего возможно было бы строить прогнозы вне определенных пределов: прогресс осуществляется благодаря определенным толчкам в тех либо иных областях. Если бы все происходило так, как рассуждает в особенности Эйнауди, то мы бы жили в чудесной «стране изобилия», в которой товары производятся без каких?или затрат труда. 2) Самым серьёзным вопросом есть вопрос о производстве предметов питания: не нужно думать, что «до сих пор», с учетом многообразия технически более либо менее передовых уровней труда, зарплата была «эластичной» лишь вследствие того что было допущено, в определенных пределах, перераспределение предметов питания, и в особенности некоторых из них (тех, каковые поднимают жизненный тонус) (вместе с продовольствием направляться разглядывать кроме этого жильё и одежду). Но в производстве предметов питания рамки для роста производительности труда более узки, чем в производстве готовых товаров (наряду с этим подразумевается «общее число» продовольствия, а не изменение ассортимента продукции, которое не увеличивает их количества). Возможности «праздности» (в смысле, что вкладывает Эйнауди), праздности вне определенных рамок, проистекают из возможности количественного умножения производства предметов питания, а не из производительности труда, а «площадь почвы», сезонность и т. д. ставят металлические пределы, не смотря на то, что нужно признать, что мы еще далеки до того, дабы достигнуть этих пределов.

Полемика типа Аньелли – Эйнауди заставляет думать о таком психотерапевтическом феномене – во время голода думают больше всего об изобилии еды: как минимум такая полемика курьезна. Одновременно с этим дискуссия психологически ошибочна, потому что она пытается доказать, что современная безработица носит «технический» темперамент, в это же время как это ложно. «Техническая» безработица – малость если сравнивать с общей безработицей. Более того. Все эти рассуждения основываются на том представлении, словно бы бы общество складывается из «предпринимателей» и «трудящихся» (работодателей в узком, техническом смысле), а эта посылка фальшива и ведет к иллюзорным рассуждениям. Если бы дело обстояло так, с учетом того, что потребности предпринимателя ограниченны, то неприятность вправду была бы несложный: вопрос о вознаграждении предпринимателя за счет отчислений от заработной платы либо за счет премий был бы пустяком, что ни один разумный человек не стал бы принимать к сведенью – фанатичное рвение к равенству рождается не из «премий», каковые выплачиваются гениальным предпринимателям. Дело содержится в другом: в том, что, с учетом неспециализированных условий, более высокая прибыль, создаваемая техническим прогрессом труда, формирует новых паразитов, другими словами людей, каковые потребляют, ничего не создавая, каковые не «обменивают» труд на труд, а обменивают труд вторых на собственную «праздность» (и праздность в нехорошем смысле слова). С учетом высказанного выше мысли о техническом прогрессе в области производства продуктов питания происходит отбор потребителей продовольствия, отбор, при котором «паразиты» идут в первых рядах имеющих работу трудящихся и тем более трудящихся потенциальных (другими словами на данный момент безработных). Как раз из данной ситуации вытекает «фанатичное рвение к равенству», которое останется «фанатичным», другими словами крайней и иррациональной тенденцией, , пока подобная события будут сберигаться. Возможно проследить, как данный фанатизм исчезает в том месте, где хотя бы что?то делают, дабы лавировать либо смягчить подобную неспециализированную обстановку.

Тот факт, что «индустриальное общество» состоит не только из «предпринимателей» и «трудящихся», но и из блуждающих «акционеров» (спекулянтов), нарушает все рассуждения Аньелли: происходит так, что в случае если технический прогресс и разрешает приобретать более высокую прибыль, то эта прибыль будет распределяться не рационально, а «неизменно» иррационально между держателями акций и иже с ними. И в отношении сегодняшнего дня нельзя сказать, что существуют «здоровые фирмы». Все предприятия стали нездоровыми, и мы говорим это не из предубеждения морализаторского либо полемического характера, а исходя из объективности. Сам размах акционерного рынка создал нездоровую обстановку: масса держателей акций так громадна, что она отныне подчиняется законам «толпы» (паника и т. д., что имеет уже собственные особые технические термины – «бум», «гонка» и т. д.), а спекуляция стала технической необходимостью, более серьёзной, чем труд рабочих и инженеров.

Анализ американского кризиса 1929 года высветил эти нюансы: наличие явлений безудержной спекуляции, которая захватывает и «здоровые» фирмы, в силу чего возможно заявить, что «здоровых фирм» более не существует: исходя из этого возможно применять термин «здоровое», сопроводив его историческим уточнением «в том смысле, как это было в прошлом», другими словами тогда, в то время, когда существовали определенные неспециализированные условия, каковые приводили к определённым общим явлениям не только в относительном, но и в безотносительном смысле. (По поводу многих заметок данного раздела нужно взглянуть книгу сэра Артура Солтера «Реконструкция: как закончится кризис».)

Луиджи Эйнауди собрал в одном томе работы, размещённые в годы кризиса. Одна из тем, к которой Эйнауди возвращается чаще вторых, следующая: из кризиса возможно будет выйти, в то время, когда изобретательность людей снова будет на подъеме. Утверждение не представляется верным ни под каким углом зрения. Правильно, что период развития экономических сил характеризовался среди них и изобретениями, но верно ли утверждение, что сейчас изобретения не такие значительные и их стало меньше? Думается, что нет: пожалуй, возможно только заявить, что эти изобретения меньше поразили воображение как раз вследствие того что им предшествовал период изобретений похожего вида, но более уникальных. Целый процесс рационализации имеется не что иное, как процесс «изобретательности», применения технических и организационных новинок. Помимо этого, Эйнауди, как представляется, осознаёт под изобретениями только то, каковые ведут к созданию новых видов товаров, но и с данной точки зрения, быть может, это утверждение неверно. В конечном итоге же важными изобретениями являются те, каковые ведут к сокращению издержек производства и, следовательно, расширяют потребительский рынок, объединяя все более широкие веса людей и т. д.; с данной точки зрения был ли какой?нибудь более «изобретательный» период, чем период рационализации? Данный период, наверное, кроме того чересчур изобретательный, впредь до «изобретения» продаж в рассрочку и неестественного создания новых потребностей у народа. Истина же содержится в том, что представляется практически неосуществимым создать новые большие «потребности» на базе новых, совсем уникальных видов индустрии, талантливых предопределить новый период экономической цивилизации, соответствующий периоду большой индустрии. Или же эти «потребности» являются потребностями только социально незначительного слоя населения, и тогда их распространение делается зловредным (ср. изобретение «неестественного шелка», что удовлетворяет потребности в видимости блеска слоев средней буржуазии).

Уго Спирито и K°.

Обвинение в адрес классической политической экономии в том, что она понимается «натуралистически» и «детерминистски». Обвинение это необоснованно, потому, что экономисты?классики, по?видимому, не весьма были озабочены «метафизическим» вопросом детерминизма, а все их расчёты и выводы строились на предпосылке «допустим, что». Так что же такoe это «допустим, что»? Яннакконе, рецензируя в «Риформа сочиале» книгу Спирито, характеризует «допустим, что» как «определенный рынок», и это справедливо с позиций языка экономистов?классиков. Но что такое «определенный рынок» и чем он, фактически, определяется? Он, разумеется, определяется фундаментальным базисом общества, о котором идет обращение; исходя из этого нужно проанализировать данный базис и выделить те его элементы, каковые, будучи довольно постоянными, определяют рынок и т. д., и те «переменные и развивающиеся» элементы, каковые предопределяют конъюнктурные кризисы впредь до того момента, в то время, когда под их влиянием изменятся и довольно постоянные элементы и случится органический кризис. Хорошая политэкономия есть единственной «историцистской» за видимостью ее абстракций и ее математического языка, в то время как как раз Спирито растворяет историцизм, топит экономическую действительность в потоке абстракций и слов. Одновременно с этим тенденция, воображаемая Спирито и его группой, есть «показателем времени». Требование «экономики в соответствии с замыслом», и не только на национальной земле, а во глобальном масштабе, само по себе весьма интересно, не смотря на то, что его обоснование чисто словесное: это «показатель времени»; это до тех пор пока только «утопическое» выражение развивающихся условий, каковые требуют «экономики в соответствии с замыслом».

Современный интерес к таким авторам, как Спирито, возрос еще и в силу их сближения с некоторыми приверженцами хорошей экономической науки – такими, как Эйнауди. Статьи Эйнауди о кризисе, но особенно статьи, размещённые в «Риформа сочиале» в январе – феврале 1932 года, частенько напоминают шутки впавшего в детство старика. Эйнауди перепечатывает отрывки из работ экономистов столетней давности и не подмечает, что «рынок» изменился, что предположения «допустим, что» уже не те. Производство во всем мире выросло в рынок и таких масштабах стал таким сложным, что кое-какие рассуждения кажутся инфантильными в прямом смысле слова. Разве за эти годы не появились новые отрасли? Достаточно упомянуть производство алюминия и искусственного шёлка. То, что говорит Эйнауди, в общем правильно, потому что это значит, что кризисы прошлого были преодолены: 1) методом расширения глобальной территории капиталистического производства; 2) методом увеличения уровня судьбы определенных слоев населения либо относительного увеличения – всех слоев. Но Эйнауди не учитывает, что экономическая судьба базируется все более на последовательности массовых отраслей производства, а они переживают кризис: осуществлять контроль данный кризис нереально как раз в силу его глубины и размаха, достигших того уровня, на котором количество переходит в уровень качества; иными словами, это уже органический, а не конъюнктурный кризис. Эйнауди же рассуждает так, как словно бы речь заходит о конъюнктурном кризисе, по причине того, что он пытается отрицать наличие кризиса органического, но это «сиюминутная политика», а не научный анализ, это «желание верить», «лекарство для души», да и к тому же изложенное в наивном и комическом стиле.

Полемика Эйнауди – Спирито по вопросу о стране. Ее направляться увязать с полемикой Эйнауди – Бенини (см. «Риформа сочиале», сентябрь – октябрь 1931 года). Но в полемике Эйнауди – Спирито неправы оба спорящих: они говорят о различных вещах, да к тому же различным языком. Полемика Бенини – Эйнауди иллюстрирует предшествующую ей полемику. И в том и другом случае Эйнауди занимает ту же позицию, какую он занимал, в то время, когда, полемизируя с Кроче, стремился сократить любую научную функцию философии практики. Последовательность позиции Эйнауди превосходна в «интеллектуальном замысле»: он осознаёт, что каждая теоретическая уступка сопернику, хотя бы лишь интеллектуальному, может уничтожить его собственное строение.

В концепции страны: Эйнауди разглядывает правительственное вмешательство в экономическую судьбу то как «юридический» регулятор рынка, другими словами как силу, которая придает определенному рынку законные формы, при которых все экономические агенты действуют в «равных юридических условиях», то как фактор, создающий экономические привилегии, нарушающий условия борьбы в пользу определенных групп. Спирито же имеет в виду спекулятивную концепцию страны, в силу которой индивид отождествляется с страной. Но существует еще и третий нюанс неприятности, подразумеваемый и у первого, и у второго автора, и содержится он в том, что, потому, что государство отождествляется с определенной социальной группой, постольку национальное вмешательство не только происходит тем методом, на что показывает Эйнауди, либо тем методом, о котором говорит Спирито, но и есть предварительным условием любой коллективной экономической деятельности, элементом определенного рынка, если не прямо определенным рынком как таковым, потому что само есть политико?юридическим выражением того события, в силу которого определенный товар (труд) заблаговременно обесценивается, ставится в условия пониженной конкурентоспособности, расплачивается за всю определенную совокупность. Данный момент выделен у Бенини, и обращение вовсе не идет об открытии; но Примечательно, что Бенини все же подошел сейчас и как он к нему подошел. Бенини подошел к нему, исходя из правил хорошей политэкономии, а это именно и злит Эйнауди.

Но Эйнауди в письме, размещённом в «Нуови студи», указал на «превосходные свойства» Джованни Вайлати, могущего представить экономическую (либо же философскую) ее решение и теорему на разных научных языках, появившихся в историческом ходе развития наук, другими словами он недвусмысленно допускает взаимопереводимость этих языков: Бенини именно это и сделал, он выразил на языке либеральной политэкономии экономический факт, уже представленный на языке философии практики, не смотря на то, что и со осторожностью и всеми ограничениями, подобаемым в данных случаях (эпизод с Бенини напоминает эпизод со Спирито на конференции в Ферраре). В данной связи уместно отыскать в памяти высказывание Энгельса о возможности прийти, кроме того исходя из маргиналистскои концепции цены, к тем же самым выводам (не смотря на то, что и в пошлой форме), к каким пришла критическая политэкономия. Высказывание Энгельса направляться проанализировать во всех его направлениях. Одним из них мне представляется следующее: в случае если мы желаем защищать концепцию критической политэкономии, то необходимо систематически настаивать на том факте, что ортодоксальная политэкономия разглядывает те же неприятности на втором языке, обосновывая идентичность разглядываемых неприятностей и в один момент обосновывая, что критическое их ответ есть лучшим: иными словами, необходимо, дабы тексты были все время «двуязычными», другими словами дабы был настоящий текст и рядом или между строчков – «пошлый» перевод, либо перевод либеральной политэкономии.

государства и Отождествление индивида. Дабы доказать пустословие новых заявлений «спекулятивной политэкономии» группы Спирито и K°, достаточно напомнить, что государства и отождествление индивида есть кроме этого отождествлением индивида и государства; конечно, значение не изменяется от того, что при написании либо произнесении тот либо другой термин ставится первым либо вторым. Исходя из этого сказать о необходимости отождествления индивида с страной – это чистейшее пустословие, в случае если речь заходит лишь об этих понятиях. В случае если понятие индивида свидетельствует «эгоизм» в узком, «грязно?иудейском» смысле слова, то указанное отождествление было бы только метафорическим приемом для выделения «социального» элемента индивида либо же для утверждения, что «эгоизм» в экономическом смысле свидетельствует что-то иное, нежели «узко эгоистическое». Мне представляется, что и в этом случае речь заходит об отсутствии ясного изложения концепции страны, и различий в ней между обществом и гражданским обществом политическим, между гегемонией и диктатурой и т. д.

автоматизм и «Свобода» либо рациональность. Находятся ли в несоответствии свобода и так называемый автоматизм? Автоматизм находится в несоответствии с произволом, а не со свободой. Автоматизм имеется групповая свобода, в противоположность индивидуалистическому произволу. В то время, когда Рикардо сказал: «введя эти условия, мы будем иметь эти последствия в экономике», он отнюдь не превращал ни в «детерминистскую» саму политэкономию, ни в «натуралистическую» ее концепцию. Он подмечал, что, имея данную совместную и координированную деятельность какой?то социальной группы, которая действовала бы на базе определенных правил, принятых в силу убеждения (вольно), и в определенных целях, мы возьмём развитие, которое возможно назвать автоматическим и которое возможно принять как развитие определенных законов, опознаваемых и выводимых по способу правильных наук. В любой определенный момент происходит вольный выбор в соответствии с направляющими линиями, тождественными для огромной массы индивидов либо для отдельных волеизъявлений, потому, что последние стали однородными в определенной этико?политической атмосфере. Нельзя сказать, что все действуют одинаково: случаи личного произвола бессчётны, но однородная часть преобладает и «диктует закон». В случае если же произвол обобщается, то это более не произвол, а смещение основания «автоматизма», новая рациональность. Автоматизм – это не что иное, как рациональность, но в термине «автоматизм» заложена попытка дать понятие, лишенное всякого спекулятивного подтекста: в полной мере быть может, что слово «рациональность» в итоге будет подразумевать автоматизм в действиях человека, тогда как «автоматизм» будет означать движение автотранспорта, каковые становятся «автоматическими» по окончании вмешательства человека и автоматизм которых есть только словесной метафорой, как и при с действиями человека.

Изучение экономической истории. Отыскать в памяти о полемике Эйнауди – Кроче (Эйнауди в «Риформа сочиале»), в то время, когда вышло 4?е издание книги «марксистская политэкономия и Исторический материализм» с новым предисловием 1917 года. В отношении разных государств может представить интерес изучение вопроса о том, как формировались разные течения в изучении экономико?социальной истории, какие конкретно позиции они занимали и т. д. Правильно, что в Англии существовала школа экономической истории, которая связана с хорошей политэкономией, но вопрос в том, подвергалось либо нет влиянию исторического материализма ее предстоящее развитие? (Как книга Селигмена вписывается в это течение и как она отражает потребность принимать к сведенью исторический материализм?) Так, во Франции экономико?юридическое течение, которое оказало влияние на исторический материализм (Гизо, Тьерри, Минье), потом само испытало его авторитет на себе (Анри Пиренн, современные французы Анри Се, Озер и т. д.). В Германии течение было самый тесно связано с политэкономией (Лист), но Зомбарт испытал влияние исторического материализма и т. д. В Италии – более тесная сообщение с историческим материализмом (но и влияние Романьози и Каттанео).

О Грациадеи.

Дабы одолеть Грациадеи, нужно возвратиться к фундаментальным понятиям экономической науки. 1) Нужно зафиксировать, что экономическая наука исходит из догадки определенного рынка – либо чистой конкуренции либо чистой монополии, покинув на последующее установление вариаций, каковые может внести в эту постоянную величину тот либо другой элемент действительности, ни при каких обстоятельствах не бывающей «чистой». 2) Нужно установить, что исследуется производство нового настоящего достатка, а не перераспределение существующего достатка (в случае если лишь мы не стремимся изучить как раз перераспределение), другими словами исследуется создание цены, а не перераспределение цены, в один раз уже распределенной на базе данного производства.

1.3. Методика экономической теории


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: