О непрестанном подвиге трущоб

(Перевод с английского Наталии Трауберг)

Я уже сказал, но повторять это — всё мало, что Блэтчфорду[1] и его школе не достаточно скепсиса. Дабы поставить вопрос с подлинной смелостью, нужно возвратиться к Отцам Церкви.

Скажем, в «ближнем и Боге» Блэтчфорд оказывает мне честь, ссылаясь на мои слова: «Защищая христианство, Честертон пишет, что оно совершало грехи, от которых померкло бы солнце». Да, я это писал, но не только это. Я писал, что все насущные установления и великие такие грехи совершали.

Отчего же? Мало сообщить: «Христианство преследовало людей — долой христианство!», совершенно верно так же, как мало сообщить: «Конфуцианец похитил у меня щетку — долой конфуцианство». Прекрасно бы определить, из-за чего конфуцианец ворует щетки — по особенным, конфуцианским обстоятельствам либо по неспециализированным для всех людей.

Само собой разумеется, христиане мучили вторых потому же, из-за чего по большому счету мучают вторых: они сильно верили в то, во что верили, и без зазрения совести старались навязать это вторым. Каждые люди смогут очень сильно во что-то верить и дерзко это навязывать, так и делали миллионы людей от начала мира.

Блэтчфорд знает исключение — буддисты никого не преследовали. Что ж, оно подтверждает правило. Буддисты не преследовали, по причине того, что постоянно презирали земное благо и жизнь. У них нет и не было преследований по той же самой причине, по какой у них нет печатного пресса, либо билля о реформе, либо газеты «Кларион»[2].

В случае если же Блэтчфорд вправду считает, что плохое прошлое отменяет любое установление, и если он не имеет возможности припомнить установление, которое значительно старше, больше и хуже христианства, я ему помогу.

У страны — такое прошлое, какого именно устыдился бы пиратский корабль. Любой свод законов преисполнен жестокости. Костер и дыбу придумали не христиане; они подобрали ужасные игрушки язычества. Придумала же эти игрушки неприятная разумность, которая старше всех вер. Они созданы страной, обществом, социальным идеалом. Как раз его, породившего все пытки и казни, Блэтчфорд и другие социалисты желают сделать таким сильным, каким оно ни при каких обстоятельствах не было. Что за необычная тонкость эмоций! Христианство отвергают за Варфоломеевскую ночь, предпочитая очистить мир при помощи установления, которое выразило себя в римских китайских казнях и пытках.

Я не против страны; но я по большому счету не считаю, что плохое прошлое мешает кому-нибудь либо чему-нибудь спасти человечество. Тем самым я последователен, в то время, когда не отменяю христианство. А вот Блэтчфорд противоречит себе, в то время, когда взывает к большему безбожнику, дабы тот спас нас от меньшего.

Ему бы нужно верно поставить вопрос. Ему бы задать вопрос не «Из-за чего христианство так дурно, в то время, когда оно должно быть хорошим?!», а «Из-за чего так плохи все человеческие установления? Из-за чего самый большой план не предохраняет от порчи?» В случае если мой оппонент смело отправится по следу, покинув обольщения, он придет в итоге в необычные места. Паломничество его кончится в том месте, где начинается христианство.

Да, начинается оно не с бесчинств инквизиции; не с бесчинств либералов, консерваторов, социалистов, мировых судей. Оно начинается с того, что идет через всю историю , — с первородного греха.

Верное либо неверное, у христианства имеется учение о зле, имеется и средство против зла. Какое средство у Блэтчфорда? И перед ним лежит пустыня нашей беспечности и нашего безумия. Что же он предлагает? Я не шучу (как поразмыслил бы тот, кто не знает фактов), я констатирую истину, в то время, когда говорю, что средство его — такое: никто ни за что не отвечает.

Возможно, за всю историю не было столь необычного лекарства от важных заболеваний. Напомню, это как раз лекарство. Многие принимали фатализм как невеселую истину. Никто, как мне известно, не считал его весёлым и целебным снадобьем для души. Непросто осознать, из-за чего люди не выдерживают собственных же совершенств. Марк Аврелий жить не имеет возможности без праведности, а Коммод — сходу, за ним — обожает лишь кровавые пантомимы? Что ж, скажем Коммоду, что он и не имеет возможности жить в противном случае. Чистота святого Франциска не предотвратила дел брата Илии? Что ж, не будем винить Илию и восхищаться Франциском. Кто-то предпочел низменные удовольствия строгой добродетели? Что ж, скажем, что удовольствия эти кем-то выбраны для него.

Само собой разумеется, я знаю, что Блэтчфорд пробовал сделать хоть мало разумней это дикое бесправие. Он сказал, что винить людей запрещено, воспитывать — возможно. Если бы, сказал он, у них была лучшая наследственность и лучшая среда, все бы уладилось. Первый ответ несложен. Возможно ли заявить, что человек ни за что не отвечает, а бот учить его нужно? «Нужно» — значит кто-то и «обязан», а не начнёт учить — виновен. Блэтчфорд ничего не разрешил, заменив палача доктором. В итоге, безответственным лучше быть палачу, а не доктору.

Второй ответ — в том, что Блэтчфорд никак не показывает, какие конкретно как раз условия произведут хороших людей. По всей видимости, он не знает сам, и только бог ведает. Не думает же он, что таких людей создают удобства (для тела) и культура (для души); ясно, что это не верно. Возможно, у Блэтчфорда имеется сбой секрет — скажем, жить на деревьях либо брить голову, — но он ни с кем не поделился.

А дело легко. Возможно, идеальные условия и произведут идеальных людей; но куда очевидней, что лишь идеальные люди придумают идеальные условия. В случае если мы так портим собственную жизнь, откуда как мы знаем, что мы знаем, как жить всем другим? В случае если среда и наследственность обязательно ведут нас к любодеянию и лжи, из-за чего бы им не привести нас к созданию условий, ведущих к лжи и любодеянию? на данный момент на Английских островах имеется, возможно, самые бедности и разные степени богатства, от безумной роскоши до безумной нищеты. Возможно ли заявить, что какая-то одна степень лучше и праведней вторых?

Я не желал бы вносить в спор недолжных чувств, но обязан подметить, что мне не достаточно терпения. Нет, кто ж это говорит так, слоено злоба и глупость свойственны одним только обездоленным? Кто поддался привычному, презрительному, невыносимому точке зрения, в соответствии с которому добродетель — показатель высших сословий, как визитка либо цилиндр? Кто отрицает постоянный подвиг трущоб? Социалист Блэтчфорд. Просто не верится, но это так. Именно он, строя храм, положил во главу угла уподобление порока и бедности — самый ветхий, самый нечистый из всех камней, какие конкретно лишь кидали в бедных.

Человек, рожденный дамой, живет недолго и непросто; но он радостнее и лучше, чем возможно было бы поразмыслить. Я не отвечу Блэтчфорду, в то время, когда он спросит, как же это рожденный в мерзости и грехе может жить праведно. Я знаю так много примеров — тут, рядом, в Баттерси, — что мне и не весьма валено, как это растолковать. Что-то такое в человеке не подчиняется событиям. Да, на свете имеется свобода, которую не удалось заковать в цепи. Как раз из-за нее люди радуются е колонии, смогут радоваться в трущобах. Это — свобода души, единственная из свобод, с которой борется Блэтчфорд. Тираны не сумели справиться с ней; он на нее покусился. Тюремщик не имел возможности ее лишить, а Блэтчфорд — лишает. Очень много людей смотрело через решетку и сказало: «Мысли мои свободны». — «Нет, нет! — отвечает им Блэтчфорд, нежданно появляясь в окне. — Ваши мысли порождены наследственностью и средой. Они материальны, как ваша колония. Они механичны, как гильотина». Так утешает необычный утешитель, переходя от камеры к камере.

Возможно, он сообщит, что в его утопии не будет колоний. Но какая мне отличие, в колонии ли я, в случае если цепи — со мною? В его утопии люди, по- видимому, смогут вольно имеется и вольно гулять, у них будет свой дом и своя земля. Но что с этого? У них не будет собственной души. Каждую идея они должны вычислять каким-то щелканьем автомобили. Вот кто-то заметил кинутого ребенка, и пожалел, и захотел приютить. Щелк! Это — не его чувства и решения. Он желает тяжко согрешить, и напоминает себе, что он, человек, способен на подбит, в случае если захочет. Щелк! Не человек, не подвижник, а машина, от нее ничего другого и ожидать нечего. Он видит дивный закат, душа его расцветает. Щелк! Какие конкретно в том месте закаты, какие конкретно души? Человек еще ни при каких обстоятельствах не томился е таком рабстве.

Я знаю, что этого ни при каких обстоятельствах не будет. здравые люди не потерпят таковой философии. В случае если же потерпят, нетрудно заявить, что выйдет. Человек-машина внезапно остановится и вскрикнет: «Когда-то кто-то учил нас, что душа свободна. В случае если это так, пускай он возвратится со всеми собственными пытками. Пускай мучает меня, пускай пытает, лишь бы я в это поверил!».

[1] Роберт Пиль Глэнвил Блэтчфорд (1851—1943) — британский социалист (потом консерватор и ура-патриот), журналист.

[2] Блэтчфорд был редактором еженедельника «Кларион».

Святой в трущобах (Сирил Дейви, серия \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: