О путешествиях утопийцев

В случае если у кого покажется желание повидаться с приятелями, живущими в другом городе, либо просто взглянуть на самую местность, то такие лица легко приобретают на это дозволение от своих сифогрантов и траниборов, в случае если в них не видится никакой необходимости. Они отправляются в один момент с письмом от князя, свидетельствующим о позволении, данном на путешествие, и предписывающим сутки возвращения. Они приобретают государственного раба и повозку, дабы погонять волов и заботиться за ними. Но в случае если среди путешественников нет дам, то повозка, как помеха и бремя, отсылается обратно. Не смотря на то, что на целый собственный путь они ничего с собой не берут, у них все же ни в чем нет недочёта: они везде дома. Если они останавливаются в каком-либо месте долее одного дня, то любой занимается в том месте своим ремеслом и встречает самое радушное отношение со стороны трудящихся по тому же ремеслу. В случае если кто преступит собственные пределы по собственному почину, то, пойманный без грамоты князя, он подвергается позорному обхождению: его возвращают, как беглого и жестоко наказывают. Дерзнувший на то же вторично — обращается в рабство.

А вдруг у кого покажется охота побродить по окрестностям собственного города, то он не встречает на то запрета, раз у него имеется разрешение и позволение отца его супружеской половины. Но в какую бы деревню он ни пришел, он не приобретает никакой пищи, раньше чем не закончит предварительно полуденного рабочего задания (либо по большому счету какое количество в том месте в большинстве случаев делают до ужина). Под этим условием возможно отправляться куда угодно в пределах владений собственного города. Так, он будет не меньше нужен городу, чем если бы был в городе.

Вы видите сейчас, до какой степени чужды им любая возможность бездельничать, каждый предлог для лености. У них нет ни одной винной лавки, ни одной пивной; нет нигде борделя, никакого случая для разврата, ни одного притона, ни одного противозаконного сборища; но присутствие на глазах у всех формирует необходимость проводить все время либо в привычной работе, либо в благопристойном отдыхе.

Неизбежным следствием таких порядков у этого народа есть изобилие во всем, а так как оно равномерно простирается на всех, то в итоге никто не может быть нуждающимся либо нищим. Когда в амауротском сенате, что, как я сообщил, каждый год составляется из трех лиц от каждого города, станет известным, где и каких продуктов особенно большое количество и, напротив, что и где уродилось особенно скудно, то недочёт в одном месте срочно восполняют обилием в другом. И утопийцы устраивают это безвозмездно, не приобретая, со своей стороны, ничего от тех, кому дарят. Но то, что они дают из собственных достатков какому-либо городу, не требуя от него ничего обратно, они приобретают при потребности от другого города без всякого вознаграждения. Так, целый остров образовывает как бы одно семейство.

Но в то время, когда они достаточно позаботятся о себе, — а это они признают выполненным не раньше, чем будет сделан запас на два года, ввиду неизвестности урожая следующего года, — из остающегося они вывозят в другие страны много зерна, меда, шерсти, льна, леса, пурпура и червеца, руна, воска, сала, кожный покров к тому же еще животных. Седьмую часть всего этото они дарят неимущим обитателям тех государств, а другое реализовывают за умеренную цену. В итоге данной торговли они увозят на родину не только те товары, в которых нуждаются дома (а таковых практически нет, не считая железа), но, помимо этого, и много серебра и золота. В силу длительности для того чтобы обычая утопийцы имеют везде эти драгоценности в превышающем вероятие количестве. Исходя из этого они сейчас обращают мало внимания на то, как им реализовывать: на наличные деньги либо в долг, и держат значительно солидную часть денег в долговых обязательствах; при заключении их, но, они, по окончании установленных обычаем формальностей, не требуют ни при каких обстоятельствах поручительства частных лиц, но лишь всего города. Данный последний, когда настанет сутки уплаты, требует долг с частных лиц, вносит деньги в казну и пользуется процентами на данный капитал, пока утопийцы не попросят его обратно, а они в огромном большинстве случаев ни при каких обстоятельствах не просят. Они не вычисляют честным отнимать совсем ненужную им вещь у тех, кому она нужна. Но, они требуют деньги лишь в тех случаях, в то время, когда по стечению событий хотят дать известную часть капитала второму народу либо в то время, когда приходится воевать. Для этого одного они берегут все те сокровища, каковые держат дома, дабы иметь в них помощь либо в крайней, либо во неожиданной опасности, а в основном чтобы за непомерную цену нанять иноземных воинов, которых они выставляют для борьбы охотнее, чем собственных граждан. Утопиицы знают, что за солидные деньги возможно в большинстве случаев приобрести самих неприятелей, каковые готовы на измену а также на то, дабы вступить в открытый бой между собой. Поэтому они хранят неоцененное сокровище, но, но, не как таковое, а обходятся с ним так, что мне стыдно и говорить; к тому же я опасаюсь, что словам моим не поверят. Это опасение мое тем более основательно, что я сознаю, как тяжело было бы вынудить меня самого поверить этому, если бы я не видел этого лично, а лишь слышал от другого. Но это уже неизбежно: чем более какое-нибудь явление чуждо нравам слушателей, тем менее оно у них может привести к. Действительно, и остальные учреждения утопийцев весьма быстро разнятся от отечественных; исходя из этого тот, кто разумно оценивает положение, будет, возможно, меньше удивляться тому, что потребление серебра и золота приспособлено у них скорее к их собственным, чем к нашим обычаям. Вправду, они сами не пользуются деньгами, а хранят их на упомянутые потребности, каковые смогут произойти, а смогут и ни при каких обстоятельствах не произойти.

В это же время с золотом и серебром, из которых делаются деньги, они обходятся так, что никто не ценит их дороже, чем того заслуживает природа этих металлов. Кто не видит, как они ниже железа? Без него вправду люди не смогут жить, так же как без огня и воды; в это же время серебру и золоту природа не дала никакого применения, без которого нам тяжело было бы обойтись, но людская глупость наделила их сокровищем из-за уникальности. Кроме того, природа, как самая ласковая мама, все наилучшее, к примеру, воздушное пространство, самую землю и воду, поместила открыто, а суетное и не приносящее ничего хорошего убрала весьма на большом растоянии. Исходя из этого допустим, что утопийцы запрячут эти металлы в какую-нибудь башню; тогда, благодаря глупой изобретательности толпы, сенат и князь навлекут на себя подозрение, что желают плутовски одурачить народ и сами извлечь из этого какую-нибудь пользу. Предположим потом, что они станут искусно чеканить из этих другие произведения и металлов чаши в том же роде, а позже случайно пригодится снова расплавлять их и израсходовать на жалованье воинам; тогда, очевидно, возможно предвидеть, с каким трудом они разрешили бы оторвать у себя то, что в один раз начали вычислять собственной утехой.

Для противодействия этому они придумали некое средство, соответствующее остальным их учреждениям, но очень далекое от нас, каковые так высоко ценят золото и без того шепетильно хранят его. Исходя из этого подобный образ действия может заслужить доверие лишь у испытавших его на опыте. Как раз, утопийцы едят и выпивают в скудельных сосудах из стекла и глины, действительно, неизменно красивых, но все же недорогих, а из серебра и золота везде, не только в публичных дворцах, но и в частных жилищах, они делают ночные горшки и всю подобную посуду для самых нечистых нужд. Сверх того из тех же металлов они производят цепи и массивные кандалы, которыми сковывают рабов. Наконец, у всех опозоривших себя каким-либо правонарушением в ушах висят золотые кольца, золото обвивает пальцы, шею опоясывает золотая цепь, и, наконец, голова окружена золотым обручем. Так, утопийцы всячески стараются о том, дабы серебро и золото были у них в позоре. В итоге другие народы дают на растерзание эти металлы с не меньшей болью, чем собственную утробу, а среди утопийцев, если бы события настойчиво попросили удаления всех этих зараз, никто, по-видимому, не почувствовал бы от этого для себя ни мельчайшего лишения.

Помимо этого, они собирают на морских берегах жемчуг, и кое-где по горам карбункулы и алмазы, но, но, не ищут их, а обделывают, в то время, когда те попадутся случайно. Такими камнями утопийцы украшают малолеток; эти последние в первые годы детства кичатся и гордятся подобными украшениями; но только лишь придут в возраст и увидят, что этими, вещами пользуются одни дети, так, без всякого внушения своих родителей, сами по эмоции стыда оставляют их, совсем так же, как отечественные дети, подрастая, бросают орехи, куклы и амулеты.[77] Такое различие порядка утопийцев по сравнению с другими народами формирует и разное мировоззрение. Это стало особенно светло для меня из того, что случилось с анемолийскими послами.[78]

Они приехали в Амаурот при мне, и без того как целью их прибытия были серьёзные дела, то их приезду предшествовало собрание трех граждан из каждого города. Но все послы соседних племен, приезжавшие в том направлении раньше, в большинстве случаев являлись в самой скромной одежде, поскольку им были известны обычаи утопийцев, у которых не придавалось никакого почета пышному одеянию, шелк являлся предметом презрения, а золото было кроме того позорным. Анемолийцы же жили особенно на большом растоянии и имели с утопийцами мало общения. Исходя из этого послы, выяснив, что все утопийцы ходят в одной и той же одежде, и притом неотёсанной, убедились, что у утопийцев совсем нет того, чем они пользуются; исходя из этого анемолийцы, будучи скорее гордыми, чем умными, решили предстать в вероятно блестящей обстановке, изображая из себя каких-то всевышних, и ослепить глаза несчастных утопийцев пышностью собственного костюма. Так, вступили три посла со ста спутниками, все в многоцветном одеянии, большая часть в шелковом. Сами послы, принадлежавшие на родине к знати, имели златотканые плащи, громадные цепи, золотые серьги, вдобавок золотые кольца на руках, и, сверх того, шляпы их были обвешены золотыми ожерельями, блиставшими дорогими камнями и жемчугом. Говоря меньше, они были украшены всем тем, что у утопийцев служило либо наказанием для рабов, либо показателем бесчестья для опозоренных, либо вещами для ребят. Исходя из этого стоило взглянуть, как анемолийцы петушились, в то время, когда сравнили собственный костюм с одеянием утопийцев, каковые массой высыпали на улицы. Иначе, не меньшим наслаждением было видеть, как очень сильно обманулись они в собственных ожиданиях и надеждах и как далеки были они от того уважения, которого рассчитывали достигнуть. Как раз, на взгляд всех утопийцев, за исключением очень немногих, посещавших по какой-либо подходящей причине другие народы, вся эта блестящая ситуация представлялась позорной, и потому, почтительно приветствуя вместо господ всех низкопоставленных, они сочли самих послов по потреблению ими золотых цепей за рабов и пропустили их, не оказав им никакого уважения. Кроме того, возможно было замечать, как дети бросали дорогие камни и жемчуг, в то время, когда увидали их прикрепленными на шапках послов, и, толкая мать в бок, обращались к ней с этими словами:

— Вот, мама, какой громадный остолоп, а все еще копается с блестящими камушками и жемчугом, как словно бы мальчишка!

А родительница отвечала кроме этого в полной мере без шуток:

— Молчи, сынок, это, думаю я, кто-нибудь из посольских шутов.

Другие осуждали упомянутые золотые цепи, говоря, что они ни на что не пригодны, поскольку так узки, что раб может их легко разбить, а иначе, так просторны, что, в то время, когда ему захочется, он может стряхнуть их и убежать куда угодно, развязанный и вольный.

Но, пробыв день-второй, послы заметили в том месте огромное количество золота и увидели, что оно ценится утопийцами очень дешево и находится у них в таком же презрении, как у них самих в почете, и что, сверх того, на цепи и оковы одного беглого раба израсходовано больше серебра и золота, чем какое количество стоила вся пышность их троих. Исходя из этого у послов опустились крылья, и они со стыдом убрали целый тот костюм, которым так надменно кичились, в особенности в то время, когда более дружески поболтали с утопийцами и определили их мнения и обычаи. Как раз, у утопийцев приводит к удивлению следующее: как может кто-нибудь из смертных восхищаться вызывающим большие сомнения блеском маленькой жемчужинки либо самоцветного камушка, раз такому человеку возможно созерцать какую-нибудь звезду либо, наконец, само солнце; после этого может ли кто-нибудь быть так сумасшедшим, что вообразит себя более добропорядочным из-за нитей более узкой шерсти, раз эту самую шерсть, из каких бы узких нитей она ни была, некогда носила овца и все же не была ничем вторым, как овцой. Страно для утопийцев кроме этого да и то, как золото, по собственной природе столь ненужное, сейчас везде на земле ценится так, что сам человек, через которого и на пользу которого оно взяло такую цена, ценится значительно дешевле золота; и дело доходит до того, что какой-нибудь бронзовый лоб, у которого ума не больше, чем у пня, и что столько же бесстыж, как и глуп, имеет у себя в рабстве многих умных и хороших людей только по той причине, что ему досталась громадная куча золотых монет; ну, а вдруг будущее либо какой-нибудь подвох законов (что нисколько не меньше самой судьбы способен поставить все вверх дном) перенесет эту кучу от упомянутого господина к самому презренному лентяю из всей его челяди, то в следствии, пара позднее, господин переходит в услужение к слуге, как придаток и привесок к деньгам. Но значительно ненависть и большее удивление вызывает у утопийцев сумасшествие того, кто воздает чуть не божеские почести богачам, которым он ничего не должен и ничем не обязан; он поступает так лишь из уважения к их достатку и одновременно с этим признает их в высшей степени жадными и скупыми и вернее верного осознаёт, что при жизни этих богачей из таковой огромной кучи денег ему ни при каких обстоятельствах не перепадет ни одного грошика.

Подобные мнения утопийцы частично усвоили из воспитания, поскольку выросли в таковой стране, учреждения которой весьма далеки от упомянутых нелепостей, а частично из литературы и учения. Действительно, в каждом городе имеется только мало лиц, каковые отпущены от других трудов и приставлены лишь к учению, это как раз те, у кого с детства обнаружились красивые свойства, призвание и выдающийся талант к нужным наукам, — но дети обучаются все, и большая часть народа, женщины и мужчины, проводит в учении те часы, в то время, когда, как сообщено было раньше, они свободны от работ. Учебные предметы они изучают на своем языке. Он не беден словами, не лишен приятности для слуха и превосходит другие более верной передачей мыслей. Данный же язык, лишь везде в более сломанном виде, в различных местах по-различному, распространен в большой части того мира.

До отечественного прибытия они кроме того и не слыхивали о всех тех философах, имена которых известны в настоящем известном нам мире. И все же в музыке, диалектике,[79] науке измерения и счёта они дошли практически до того же самого, как и отечественные древние (философы). Но, если они во всем практически равняются с отечественными древними, то на большом растоянии уступают изобретениям новых диалектиков. Как раз, они не изобрели хотя бы одного правила из тех остроумных выдумок, каковые тут везде изучают дети в так называемой «Малой логике»,[80] об ограничениях, расширениях и подстановлениях. Потом, так именуемые «вторые интенции» не только не подвергались у утопийцев достаточному обследованию, но никто из них не имел возможности видеть так именуемого «самого человека по большому счету»,[81] не смотря на то, что, как вы понимаете, это существо в полной мере большое, больше любого гиганта, и мы кроме того пальцем на него можем продемонстрировать. Но утопийцы весьма сведущи в движении и течении светил небесных тел. Кроме того, они остроумно изобрели устройства разных форм, при помощи которых очень совершенно верно уловляют положение и движение Солнца, Луны, также как и других светил, видимых на их горизонте. Но они кроме того и во сне не мечтают о раздорах и содружествах планет и о всем бреде гадания по звездам. По некоторым приметам, взятым методом продолжительного опыта, они предвещают дожди, прочие изменения и ветры погоды. Что же касается обстоятельств всего этого, приливов морей, солености их воды и по большому счету происхождения и мира и природной сущности неба, то они рассуждают об этом совершенно верно так же, как отечественные ветхие философы; частично же, как те расходятся между собой, так и утопийцы, приводя новые обстоятельства объяснения явлений, спорят между собой, не приходя, но, во всем к согласию.

В том отделе философии, где речь заходит о нравственности, их мнения совпадают с отечественными: они рассуждают о благах духовных, телесных и внешних, после этого о том, свойственно ли наименование блага всем им либо лишь духовным качествам. Они разбирают вопрос о добродетели и наслаждении. Но главным и первенствующим есть у них спор о том, в чем как раз содержится человеческое счастье, имеется ли для него один источник либо пара. Но в этом вопросе с большей охотой, чем справедливостью, они, по-видимому, склоняются к точке зрения, защищающему наслаждение;[82] в нем они полагают либо необыкновенный, либо преимущественный элемент людской счастья. И, что более страно, они ищут защиту для того чтобы щекотливого положения в религии, которая важна, жестка и в большинстве случаев печальна и строга. Они ни при каких обстоятельствах не разбирают вопроса о счастье, не соединяя некоторых положений, забранных из религии, с философией, прибегающей к аргументам разума. Без них изучение вопроса об подлинном счастье согласится ими не сильный и недостаточным. Эти положения следующие: душа бессмертна и по благости божией рождена для счастья; благодеяния и наши добродетели по окончании данной жизни ожидает приз, а позорные поступки — мучения. Не смотря на то, что это относится к области религии, но, согласно их точке зрения, дойти до верования в это и признания этого возможно и методом разума. С устранением же этих положений они без всякого колебания провозглашают, что никто не может быть так глуп, дабы не ощущать рвения к наслаждению разрешёнными и недозволенными средствами; нужно остерегаться лишь того, дабы меньшее наслаждение не помешало большему, и не получать для того чтобы, отплатой за которое есть страдание. Они вычисляют показателем полнейшего сумасшествия гоняться за жёсткой и недоступной добродетелью и не только отстранять сладость судьбы, но кроме того добровольно терпеть страдание, от которого нельзя ожидать ничего хорошего, да и какая возможно польза, в случае если по окончании смерти ты не добьешься ничего, а настоящую судьбу совершил всю без приятности, другими словами несчастно. Но счастье, согласно их точке зрения, содержится не во всяком наслаждении, а лишь в честном и добропорядочном. К нему, как к высшему благу, влечет отечественную природу сама добродетель, которой одной лишь неприятная партия[83] усвояет счастье. Добродетель они определяют как жизнь, согласную с законами природы; к этому мы назначены всевышним. Нужно направляться тому влечению природы, которое повинуется разуму в ответе вопроса, к чему нужно стремиться и чего избегать. Разум в первую очередь зажигает у людей уважение и любовь к величию божию, которому мы обязаны и тем, что существуем, и тем, что можем владеть счастьем. Во-вторых, разум упорно внушает нам и самим жить в вероятно радости и большем спокойствии, и помогать всем другим, по природной связи с ними, в достижении того же самого. Не было ни при каких обстоятельствах ни одного столь жёсткого и ненавистника удовольствия и строгого приверженца добродетели, что бы рекомендовал тебе лишь труды, бдения и суровость, не предлагая одновременно с этим посильно облегчать неприятности и нужду вторых и кроме этого похвальным во имя человеколюбия. Нет добродетели, более присущей человеку, и елу особенно характерно, дабы один служил на благо и утешение второму, смягчал тягости вторых и возвращал их, стёрши с лица земли скорбь, к приятности судьбы, другими словами к наслаждению. В случае если это так, то из-за чего природе не внушать каждому делать то же самое и для себя?

Вправду, одно из двух: либо приятная судьба, другими словами соединенная с наслаждением, плоха; в случае если это так, ты не только не должен никому помогать в ней, но по мере сил исторгать ее у всех, как вредную и смертоносную; либо, в случае если рекомендовать такую жизнь вторым как хорошую тебе не только возможно, но и должно, то из-за чего этого не применить в первую очередь к себе самому?

Тебе приличествует быть не меньше благосклонным к себе, чем к вторым. Так как в случае если природа внушает тебе быть хорошим к вторым, то она не предлагает тебе быть жёстким и немилосердным к себе самому. Исходя из этого, они утвержают, что сама природа предписывает нам приятную судьбу, другими словами удовольствие как конечную цель всех отечественных действий; а добродетель они определяют как жизнь, согласную с предписаниями природы.[84] Она же приглашает смертных к обоюдной помощи для более весёлой жизни. И в этом она поступает справедливо: нет никого стоящего так высоко над неспециализированным жребием людской рода, дабы пользоваться необыкновенными заботами природы, которая одинаково благоволит ко всем, объединенным общностью одного и того же вида. Исходя из этого та же самая природа всегда предлагает тебе смотреть за тем, дабы помогать своим пользам постольку, потому, что ты не причиняешь этим невыгод вторым.

Следовательно, утопийцы признают нужным выполнять не только соглашения, арестанты между частными лицами, но и публичные законы о распределении удобств судьбы, другими словами материала наслаждения, каковые, руководясь правилами справедливости, опубликовал хороший правитель либо утвердил единодушным согласием народ, не угнетенный тиранией и не одураченный коварством. Заботиться о собственной пользе, не нарушая этих законов, имеется требование благоразумия, а иметь в виду кроме этого и интересы публичные — твой долг. Похищать чужое наслаждение домогаясь собственного, несправедливо. Напротив, забрать что-нибудь у себя самого, дабы придать вторым, имеется благожелательности и исключительная обязанность человеколюбия; эта обязанность ни при каких обстоятельствах не уносит отечественной пользы в таковой мере, в какой возвращает ее. Подобная польза возмещается взаимностью благодеяний, и самое воспоминание и сознание благодеяния о любви и размещении тех, кому ты оказал добро, приносят твоему сознанию больше наслаждения, чем то телесное удовольствие, от которого ты воздержался. Наконец, религия легко убеждает отечественное сознание, и оно с радостью соглашается с этим, что за краткое и маленькое наслаждение всевышний воздает огромной и ни при каких обстоятельствах не преходящей эйфорией. На этом основании, шепетильно взвесив и обдумав предмет, утопийцы признают, что все отечественные действия, и в числе их сами добродетели, имеют в виду как конечную цель счастье и удовольствие.

Наслаждением именуют они состояние тела и всякое движение и души, пребывая в которых мы приобретаем удовольствие по указанию природы. Прибавку о природном рвении утопийцы делают не без основания. Приятным от природы считается все нижеследующее: то, к чему стремятся не методом обиды; то, для чего не теряется второе, более приятное; то, что не причиняет страдания; то, чего ищут не только эмоции, но и здравый разум, Иначе, имеется наслаждения, несогласные с природой, каковые люди в силу какого-либо суетного неспециализированного соглашения воображают себе сладкими, как словно бы бы от человека зависело изменять одинаково их названия и предметы. Но утопийцы признают, что подобные наслаждения нисколько не способствуют счастью. Напротив, результатом их есть то, что, у кого они раз укрепились, у того не остается места для подлинных и неподдельных удовольствий, а вся духовная сущность его целиком и полностью подчинена фальшивому пониманию наслаждения. Имеется, наконец, многое, что по собственной природе не заключает никакой сладости и, напротив, в большой части содержит кроме того большое количество печали, но в силу извращенного соблазна распутных жажд считается не только высшим наслаждением, а кроме того согласится основной базой судьбы.

К числу аналогичных поддельных наслаждений утопийцы относят вывод тех людей, про которых я упомянул раньше: чем лучше на них одежда, тем лучшими людьми они себя мнят. В этом одном отношении они ошибаются вдвойне. не меньше лгут они и оттого, что вычисляют собственный платье лучшим, чем себя. Вправду, в случае если стать на точку зрения полезности одежды, то из-за чего более узкая шерсть выше более толстой? Но эти люди все же петушатся и, как словно бы бы их превосходство имело под собою настоящую базу, а не неточность, считают, что и личная пх оценка от этого пара увеличивается; благодаря этого, как будто бы с полным правом, они требуют для более красивого платья почета, на что ни при каких обстоятельствах не дерзали бы одетые хуже, и приходят в негодование, в случае если на них не обращают достаточного внимания.

Потом, не есть ли показателем того же самого сумасшествия и рвение к суетному и не приносящему ничего хорошего почету? Вправду, какое естественное и подлинное наслаждение может доставить то событие, что второе лицо обнажает пред тобою голову либо преклоняет колена? Что ж, это излечит страдание твоих колен? Либо исцелит сумасшествие твоей головы? На этом же фоне поддельного наслаждения страно видеть, с каким удовольствием буянят те, кто заносится и гордится в силу мнения о собственной знатности, поскольку этим людям выпало на долю появиться от таких предков, долгий последовательность которых считался богатым, в особенности земельной собственностью — так как знатность сейчас лишь в этом и содержится. Эта знатность в их глазах ни на волос не уменьшится, хотя бы предки ничего не покинули им из собственных достатков либо они сами промотали покинутое.

К этому же разряду утопийцы причисляют тех, кто, как я сообщил, увлекается жемчугом и камушками[85] и вычисляет себя чуть не всевышним, в случае если ему удалось заполучить какой-нибудь выдающийся экземпляр, в особенности для того чтобы рода, что в его время и в его среде имеет громаднейшую цена. Так как не у всех и не во всякое время ценятся одинаковые породы. Но они покупают данный экземпляр не в противном случае, как без золотой оправы и в натуральном виде. Да в этот самый момент продавец обязан дать клятву и представить залог, что эти камень и жемчуг настоящие. До таковой степени эти клиенты озабочены тем, что их зрение будет одурачено фальшивым камнем вместо настоящего. Но из-за чего твоему взору ненатуральный камень доставит меньшее удовольствие, раз твой глаз не различает его от настоящего? Честное слово, оба они должны воображать для тебя такую же сокровище, как для слепого. Потом, принимают ли настоящее наслаждение и не испытывают ли скорее обман от фальшивого те, что хранят излишние достатки, нисколько не пользуясь ими, а лишь наслаждаясь их созерцанием? Либо те, что в силу противоположного порока прячут золото, которым ни при каких обстоятельствах не планируют пользоваться и которого, возможно, ни при каких обстоятельствах больше и не заметят? Тревожась, как бы не утратить его, они его теряют в действительности. Вправду, как в противном случае назвать твой поступок, если ты отнимаешь у себя лично, а возможно, и у всех людей пользование этим золотом и вручаешь его почва? И вот, запрятав сокровище, ты в полной мере успокаиваешься и ликуешь от эйфории. Ну, а допустим, что кто-нибудь похитит это достаток и ты, не зная об данной краже, через десятилетие погибнешь; в течение десяти лет, каковые ты прожил по окончании воровства, какое тебе дело было до того, украдено ли твое золото либо цело? И в том и в другом случае тебе от него была однообразная польза.

К этим столь нелепым удовольствиям утопийцы присоединяют игру в кости (это сумасшествие известно им по слуху, а не по опыту), потом — птицеловство и охоту. Как раз, они задают вопросы: в чем состоит наслаждение бросать кости на доску? Так столько раз делал это, что если бы с этим было связано какое-нибудь наслаждение, то от неоднократного повторения имело возможность бы все же появиться пресыщение? Либо какую приятность, а не отвращение скорее, возможно отыскать, слушая лай и вой псов? Либо из-за чего получается большее чувство наслаждения, в случае если собака гонится за зайцем, а не собака за собакой? В другом случай и том дело идет об одном и том же: они бегут, в случае если бег тебе доставляет удовольствие. А если тебя завлекает надежда видеть убийство, ожидание, что у тебя на глазах случится мучительная травля, то зрелище того, как собака раздерет зайчишку, более сильный — более не сильный, свирепый — робкого и трусливого, наконец, ожесточённый — невинного, должно скорее привести к состраданию. Исходя из этого все это занятие охотой, как дело, недостойное свободного человека, на данный момент подкинули мясникам, а мы сообщили выше, что это мастерство у них выполняют рабы. Утопийцы уверены в том, что охота имеется самая низменная сторона этого занятия, а остальные его стороны и более практичны, и более добропорядочны, поскольку они приносят громадную пользу и портят животных только по необходимости; в это же время охотник ищет в убийстве и травле бедного зверька лишь наслаждение. Согласно точки зрения утопийцев, это неудержимое желание наблюдать на убийство кроме того настоящих зверей либо появляется в силу природной жестокости, либо, при постоянном пользовании таким свирепым наслаждением, совсем ожесточает человека. В этом и во всех аналогичных случаях — а их очень много — масса людей видит наслаждение, а утопийцы, не признавая в природе аналогичных явлений ничего приятного, решительно уверены в том, что они не имеют ничего общего с подлинным, наслаждением. В случае если эти явления в общем доставляют эмоции приятность, что образовывает задачу наслаждения, то это отнюдь не вынуждает утопийцев поменять собственный вывод. Они говорят, что обстоятельство этого кроется не в природных особенностях явления, а в извращенной привычке людей: по вине ее они принимают горькое за сладкое, уподобляясь беременным, сломанный вкус которых признает сало и смолу слаще меда. Но ничье суждение, искаженное либо заболеванием, либо привычкой, не имеет возможности поменять природных особенностей как вторых вещей, так и наслаждения.

Утопийцы допускают разные виды наслаждений, признаваемых ими за подлинные; как раз, одни относятся к духу, другие к телу. Духу приписывается наслаждение и понимание, появляющиеся от созерцания истины. Ко мне же присоединяются приятное воспоминание о прекрасно прожитой жизни и несомненная надежда на будущее счастье. Телесные наслаждения разделяются на два вида. Первый — тот, что доставляет эмоциям явную приятность. Это не редкость при восстановлении того, что исчерпала находящаяся в нас теплота, — оно достигается питьем и пищей. Второй случай, в то время, когда удаляется то, обилие чего переполняет тело: это не редкость, в то время, когда мы очищаем внутренности испражнениями, совершаем акт деторождения, успокаиваем зуд какого-либо органа трением иди почесыванием. Время от времени же наслаждение появляется без всякого возмещения того чего требуют отечественные члены, и без освобождения их от страданий, но все же при очевидном перемещении оно щекочет, поражает и завлекает к себе отечественные эмоции какой-то скрытой силой; это, к примеру, доставляет нам музыка.

Второй вид телесного наслаждения содержится, согласно их точке зрения в спокойном и находящемся в полном порядке состоянии тела: это — у каждого его здоровье, не нарушаемое никаким страданием. Вправду, если оно не связано ни с какою болью, то само по себе является источником удовольствия, хотя бы на него не действовало никакое привлеченное извне наслаждение. Действительно, оно не так заметно и дает эмоциям меньше, чем питья и ненасытное желание еды; однако многие вычисляют хорошее здоровье за величайшее из наслаждений. Практически все утопийцы признают здоровье громадным наслаждением и, так сообщить, базисом и основой всего: оно одно может создать спокойные и желательные условия судьбы, а при отсутствии его не остается совсем никакого места для наслаждения. Полное отсутствие боли без наличия здоровья, по крайней мере, именуется у них бесчувственностью, а не наслаждением. По окончании оживленного дискусии по вопросу утопийцы в далеком прошлом уже отвергли вывод тех, кто предлагал не считать крепкое и безмятежное здоровье за наслаждение на том основании, что наличие его возможно словно бы бы подметить лишь при противоположном ощущении. Но сейчас практически все они, напротив, пришли единодушно к тому выводу, что здоровье особенно содействует наслаждению. Они рассуждают так: в случае если с заболеванием связано страдание, которое есть таким же непримиримым неприятелем наслаждения, как заболевание — здоровья, то из-за чего наслаждению, со своей стороны, не заключаться в безмятежном здоровье? Согласно их точке зрения, в этом вопросе нисколько не имеет значения сообщить, есть ли заболевание страданием либо страдание свойственно болезни, поскольку в другом случай и том итог получается одинаковый. Исходя из этого, в случае если здоровье имеется само наслаждение либо неизбежно порождает наслаждение, как пламя формирует теплоту, то в итоге, в другом случай и том, наслаждение не имеет возможности отсутствовать у тex, кто владеет крепким здоровьем. Рассуждают они и без того еще: что происходит на протяжении отечественной еды, как не борьба здоровья, которое начало колебаться, против голода в альянсе с пищей? До тех пор пока здоровье в данной борьбе набирается мало-помалу сил, данный успех его доводит до прошлой живости то наслаждение, которое так подкрепляет нас. Так неужто же здоровье, которое находит радости в борьбе, не будет радоваться, достигнув победы? Неужто по окончании радостного успехи в итоге прошлой силы, к которой только оно стремилось во всей борьбе, оно срочно оцепенеет, не познает собственных благ и не будет ценить их? Кто, задают вопросы они, бывши в бодрственном состоянии, не чувствует себя здоровым, в случае если это вправду имеется? Неужто кто-нибудь может пребывать в таком оцепенении либо летаргическом состоянии, что не будет признавать для себя здоровье приятным и усладительным? А что имеется услада, как не второе наименование наслаждения?

Утопийцы особенно ценят духовные наслаждения, их они вычисляют первыми и главенствующими; преимущественная часть их исходит, согласно их точке зрения, из упражнения в добродетели и сознания беспорочной судьбе. Из наслаждений, доставляемых телом, пальма первенства у них отдается здоровью. питье и Сладкая еда и все, что может доставить подобное удовольствие, согласно их точке зрения, само собой разумеется, заслуживает рвения, но лишь для здоровья. Все это приятно не само по себе, а в той мере, в какой оно противится подкрадывающемуся исподтишка недугу. Мудрец будет скорее избегать заболеваний, чем выбирать средства против них, будет скорее бороться с страданиями, чем принимать утешения по поводу них. Исходя из этого лучше будет не нуждаться в физических наслаждениях, чем испытывать удовольствие от них. В случае если кто испытывает полное удовлетворение от наслаждения для того чтобы рода, тот неизбежно обязан признать собственный полное счастье в том лишь случае, если ему выпадет на долю жизнь, которую нужно проводить в постоянном голоде, жажде, зуде, еде, питье, натирании и чесании; но кто не видит, как подобная судьба не только некрасива, но и несчастна? Очевидно, эти наслаждения, как наименее чистые, — самые низменные из всех. Они ни при каких обстоятельствах не появляются в противном случае, как в соединении с противоположными страданиями. К примеру, с наслаждением от еды связан голод, и притом не в полной мере равномерно. Как раз, страдание есть как более сильным, так и более продолжительным: оно и появляется раньше наслаждения, и утоляется лишь в один момент с отмиранием наслаждения. Так вот подобные наслаждения утопийцы не вычисляют заслуживающими высокой оценки, но признают их лишь в той мере, в какой это требуется необходимостью. Но все же утопийцы рады и им и с признательностью признают доброту матери-природы, которая завлекает с самой нежной приятностью собственные творения кроме того к тому, что приходится делать неизменно в силу необходимости. Вправду как ужасна была бы жизнь, если бы, подобно другим недугам, тревожащим нас реже, и жажды и ежедневные болезни голода приходилось прогонять горькими и ядами лекарствами?

Как писать о путешествиях


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: