О том, как мы уходили в монастырь

Вообще-то в монастырь мы в начале восьмидесятых годов в итоге не уходили, а сбегали. Думаю, нас вычисляли самую малость безумными. А время от времени и не самую малость. За нами приезжали несчастные родители, печальные невесты, разгневанные доктора наук университетов, в которых мы обучались. За одним монахом (а он сбежал, уже выйдя на пенсию и вырастив до совершеннолетия последнего из собственных детей) приезжали дочери и сыновья. Они орали на целый монастырь, что на данный момент же увезут папочку к себе. Мы прятали его за огромными корзинами в ветхом каретном сарае. Дети уверяли, что их папа, заслуженный шахтер, выжил из ума. А он просто в течении тридцати лет ночь и день грезил, в то время, когда сможет начать подвизаться в монастыре.

Мы его замечательно осознавали. По причине того, что и сами бежали из ставшего тщетным мира — искать внезапно открывшегося нам Всевышнего, практически так же, как мальчишки удирали юнгами на суда и устремлялись в далекое плавание. Лишь зов Всевышнего был несравненно посильнее. Преодолеть его мы не могли. Правильнее, точно ощущали, что если не отзовёмся на данный зов, не покинем всего и не отправимся за Ним, то безвозвратно утратим себя. А также в случае если возьмём целый остальной мир со всеми его утехами и радостями — он нам будет не нужен и не мил.

Само собой разумеется, было страшно жаль прежде всего растерянных перед отечественной твердостью, ничего не осознающих своих родителей. Позже — подруг и друзей. Отечественных любимых институтских докторов наук, каковые, не жалея времени и сил, приезжали в Печоры — «выручать» нас. Мы жизнь готовы были за них дать. Но не монастырь.

Отечественным родным все это казалось диким и совсем необъяснимым. не забываю, я уже пара месяцев жил в монастыре, в то время, когда к нам приехал Саша Швецов. Было воскресенье — единственный вольный сутки на семь дней. По окончании прекрасной монастырского обеда и воскресной службы мы, юные послушники, лежали, блаженно растянувшись на кроватях, в отечественной громадной и солнечной послушнической келье. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге показался большой юноша, отечественный ровесник, лет двадцати двух, в фирменных джинсах и дорогущей куртке.

— А мне тут нравится! — заявил он нам, кроме того не поздоровавшись, — Я тут останусь!

«Вот поставят тебя на следующий день на коровник либо канализацию выгребать, тогда посмотрим, останешься ты либо нет», — позевывая, поразмыслил я. Возможно, приблизительно то же пришло в голову всем, кто совместно со мной рассматривал эту столичную штучку, залетевшую в старый монастырь.

Саша был сыном торгпредского работника, жил с родителями в Пекине, Нью Йорке и-Лондоне и лишь сравнительно не так давно возвратился в Россию — получать образование университете. О Всевышнем он определил полгода назад — немногое, но самое основное. И, видно, по-настоящему определил. По причине того, что с того времени начал мучиться от полной бессмысленности неприкаянности и своей жизни, пока не набрел на монастырь. Сходу оценив, что отыскал как-раз то, что искал, он кроме того не стал сообщать о собственном новом месте обитания родителям. В то время, когда мы упрекнули Александра в жестокости, он успокоил нас, сообщив, что «батя по-всякому не так долго осталось ждать меня найдёт».

Так и произошло. Сашин отец приехал в Печоры на тёмной «Волге» и устроил показательный скандал с участием милиции и КГБ, с привлечением школьных институтских подруг и друзей — со всеми привычными для нас инструментами по освобождению из монастыря. Длилось это довольно продолжительное время до тех пор пока папа в кошмаре не убедился что все зря и Сашка никуда из этого не уйдет. Казначей, архимандрит Нафанаил, пробуя хоть как-то утешить столичного гостя, нежно сообщил ему: «Ну вот, дадите собственного сыночка в жертву Всевышнему. Станет он печерским иеромонахом, еще станете им гордиться…»

не забываю, какой дикий крик огласил тогда монастырь:

— Ни при каких обстоятельствах!!!

Это кричал Сашкин отец. Он просто еще не знал, что папа Нафанаил был прозорливым, в противном случае не стал бы так нервничать. Сашка вправду на данный момент иеромонах. Причем единственный из всех нас, бывших в сутки его первого приезда в послушнической келье, кто остался проходить службу в Псково-Печерском монастыре. А Сашин отец, Александр Михайлович, через десятилетие начал работать со мной в Москве, в Донском монастыре, а позже и в Сретенском — заведующим книжным складом. На данной церковной должности он и отошел ко Господу, став самым искателем Бога и искренним молитвенником.

Про отечественных ровесников

Из «Пролога»

В монастырской библиотеке я как-то отыскал огромную, древнюю, на церковнославянском языке книгу называющиеся «Пролог». В ней были собраны множество историй и поучений из судьбы христиан, начиная с века и евангельских времён до восемнадцатого. Составлялась эта книга неспешно, больше тысячи лет и была предназначена для ежедневного чтения в храме и дома.

В шестом веке в Константинополе, огромном городе, лежащем у вод Босфора, с самыми красивыми на земле храмами, домами и дворцами из белого как снег мрамора, жили в царствование императора Юстиниана два молодых человека и одна женщина. Дети богатых патрициев, образованные, радостные, они дружили с ранних лет. Родители девушки и одного из парней еще при рождении собственных детей уговорились, что их девочка и мальчик в будущем в обязательном порядке станут женой и мужем. Настало время, и радостная пара обвенчалась. Их приятель был шафером на свадьбе и также ликовал за собственных друзей.

Казалось, нет ничего, что предсказывало несчастий, но через год по окончании свадьбы юный супруг неожиданно погиб. В то время, когда миновали сорок дней положенного траура, в дом к юной вдове пришел ее приятель. Он преклонил перед ней колено и сообщил:

— Госпожа! Сейчас, в то время, когда дни сугубой скорби сзади, я не могу не открыть тебе того, о чем раньше не решался и намекнуть. Я обожаю тебя с тех самых пор, как себя не забываю. Сутки, в то время, когда я выяснил, что родители и твои родители отечественного покойного приятеля собираются сочетать вас браком, был самым ужасным в моей жизни. С того времени я кроме того в мыслях не дерзал грезить о собственном счастье. Ты знаешь, как честно я обожал моего друга и твоего мужа. Но вот случилось то, что случилось… И по сей день я не могу не заявить, что мои эмоции стали еще посильнее, и я умоляю тебя стать моей женой!

Юная дама задумалась и сообщила:

— Что ж… Такие решения нужно принимать по окончании поста и долгих молитв. Возвращайся ко мне через десять дней. Но все это время ничего не вкушай, выпивай лишь воду. Через десять дней я дам тебе ответ.

Ровно в назначенный срок парень опять был в доме собственной возлюбленной. Лишь сейчас слуги внесли его на носилках, так он ослабел от поста. В просторной зале он заметил с одной стороны накрытый стол, ломящийся от яств, а с другой — шикарное разобранное ложе.

— Ну что ж, господин, — обратилась к нему хозяйка, — с чего мы начнем?

И она вопросительно указала ему на стол, а позже на ложе.

— Госпожа! — вымолвил юный человек, — Забудь обиду, но я обязан сперва подкрепиться…

— Вот видишь, — сообщила умная юная дама, — как скоро ты готов променять меня на другую страсть… И в этом целый человек! Я также обязана согласиться, что в далеком прошлом обожаю тебя. Но, зная желание своих родителей, я не нарушила послушания и стала супругой отечественного с тобой приятеля. Его смерть многое открыла для меня. Как, выясняется, в нашей жизни все изменчиво и мимолетно!.. Что же мы предпочтем с тобой сейчас? Помогать временному миру либо вечному Всевышнему?

Они уселись за торжественную трапезу. И тут же решили раздать собственные имения нищим и следовать за Христом любой в собственном монастыре.

Папа Гавриил

хозяином и Безраздельным владыкой Псково-Печерского монастыря в те годы был наместник архимандрит Гавриил. О его крутом нраве в церковных кругах до сих пор ходят легенды. А ведь прошло больше двадцати лет с того времени, как он покинул Печоры и стал епископом на Дальнем Востоке.

Мне говорил келарь Псково-Печерского монастыря игумен Анастасий: в один раз, в конце семидесятых годов, на псковском рынке, куда папа Анастасий в большинстве случаев приезжал закупать продукты, к нему подошли двое военных. Они сказали, что отправлены препроводить его, гражданина Попова Алексея Ивановича (так кликали отца Анастасия в миру), в муниципальный военкомат.

В том месте священнику заявили, что приказом армейского комиссара его, как военнообязанного, призывают в армию на переподготовку на шесть месяцев. Начиная от сегодня. Обескураженного и расстроенного отца Анастасия посадили в каком-то кабинете и приказали заполнять анкеты.

Скоро в помещении показался человек в штатском. Он подсел к отцу Анастасию, предъявил ему удостоверение офицера КГБ и без обиняков принялся склонять батюшку к сотрудничеству в обмен на отмену долгой поездки в армейские лагеря. Расчет был простой: человек, ошеломленный новостью, что его на долгое время вырывают из привычной судьбы, окажется сговорчивее.

Больше трех часов папа Анастасий как мог отбивался от угроз и уговоров. Беседа имела возможность бы длиться и продолжительнее, но нежданно в коридоре послышались крики, чьи-то решительные шаги, и в кабинет без стука ворвался наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Гавриил. Огромный, в шикарной греческой рясе, с огромной тёмной бородой, с настоятельским посохом, — он был вне себя от гнева. Офицер было быстро встал, но папа наместник так свирепо рыкнул на него, что тот окоченел от кошмара. Схватив отца Анастасия за шиворот, как будто бы Карабас-Барабас какого-нибудь Пьеро, папа наместник потащил его вон из военкомата. Наряду с этим он направо и налево угрожал всем, кто попадался ему на пути, самыми ужасными карами.

Как наместник выяснил, что его келарь находится в военкомате, осталось малоизвестным. И не смотря на то, что за этим последовал таковой скандал, что отцу наместнику было нужно кроме того ездить улаживать дело в Москву, но в следствии папа Анастасий ни на какие конкретно армейские сборы послан не был в дальнейшем его чекисты не тревожили.

С наместником отцом Гавриилом, равно как и с его предшественником — Великим Наместником архимандритом Алипием, псковские, а уж тем более районные печерские власти считались действительно.

Такое отношение само по себе было неповторимым в советские годы. Архимандрит Гавриил вел себя с власть предержащими, само собой разумеется, не вызывающе, но крайне редко не через чур церемонился. Он сумел поставить дело так, что один в монастыре нёс ответственность за лояльность к власти. И не допускал кроме того попыток со стороны сотрудников «органов безопасности» установить с кем-то еще собственные своеобразные контакты. Как ему получалось закрывать собой всю другую братию — его дело. По крайней мере, мы и сейчас, спустя десятилетия, признательны ему за это.

Мы, послушники, опасались отца наместника пуще смерти. Да и осуждали его прочно, грешным делом! И много удивлялись, как благодушно относятся к нему старцы.

К отцу Иоанну (Крестьянкину) с каждым годом приезжало все больше людей со всей страны. Иногда они жили в Печорах по нескольку дней, ждя приема у старца. Очередь к батюшке у братского корпуса выстраивалась с раннего утра до позднего вечера. Это не имело возможности не встревожить соответствующие органы, надзиравшие за монастырем. Давление на наместника, по всей видимости, было оказано нешуточное.

в один раз к мирно стоящей у братского корпуса толпе паломников внезапно подлетел папа Гавриил. Он наорал на несчастных, перепуганных людей и как коршун разогнал всех. К тому же вызвал плотника и приказал заколотить дверь в помещение, где папа Иоанн принимал народ.

Пара дней в Печорах лишь и говорили о том, что наместник заодно с властями не пускает народ Божий к старцам. Только сам папа Иоанн (которому от наместника досталось больше всех) был безмятежен. К тому же и нас успокаивал:

— Ничего, ничего! Я делаю собственный дело, а папа наместник — собственный.

И вправду, дня через три тот же монах-плотник, что по приказу наместника заколачивал дверь, снова явился со своим коробкой, бережно выдернул гвозди, и папа Иоанн продолжил принимать народ, как и прежде.

Либо отыскать в памяти, к примеру, самое прискорбное на моей памяти событие в монастыре, в то время, когда из обители ушли сходу десять монахов. Они написали патриарху письмо, в котором объявили, что покидают монастырь в качестве протеста против неотёсанного, деспотичного поведения наместника, и потребовали без промедлений удалить архимандрита Гавриила из обители. Все эти монахи были по большей части превосходные юные люди. Они поселились в Печорах в зданиях прихожан и стали ждать ответа на собственный послание.

Для наместника уход братии стал настоящим потрясением. Думаю, он осознал, что очень сильно переборщил с властным и твёрдым управлением. По крайней мере, неприступный печерский наместник отправился в город на поиски монахов. Не легко он разыскал их. Просил у них прощения. Уговаривал возвратиться в обитель. Но монахи оставались непреклонны. Они потребовали только одного: наместник должен быть удален из монастыря.

Скоро в Печоры прибыла высокая рабочая группа из Патриархии с указом о снятии архимандрита Гавриила с должности. Старый псковский владыка, митрополит Иоанн, созвал монастырский собор. Вся братия собралась в трапезной, и архиерей, приехавший из Москвы, поставил вопрос об отношении к наместнику. Повисло тягостное молчание. И тогда первым слова попросил казначей архимандрит Нафанаил. Он зачитал написанное им обращение к патриарху — прося покинуть наместника в обители.

Столичный архиерей удивился, но задал вопрос, не желает ли кто-нибудь еще подписать это послание. Опять повисло молчание. И внезапно с места встал самый почитаемый в обители старец, архимандрит Серафим.

— Где подписывать? — как неизменно коротко задал вопрос он.

Подошел и поставил собственную подпись. За ним подписали остальные и духовники монахи. Пара монахов воздержались.

Эта история о так называемой «десятке» — ушедшей братии — еще долго с печалью вспоминалась в обители. Особенно не легко было в первые дни по окончании их ухода, в то время, когда на братской трапезе за столом зияли пустующие места.

Через много лет один из участников данной «десятки», иеромонах Антоний, сам ставший наместником Герасимо-Болдинского монастыря, так сказал, обращаясь к собственной не всегда усердной братии (монолог данный был напечатан в одной православной газете): «Нет на вас наместника Гавриила! Нужно бы вам Гавриила хотя бы на месяц! Вы бы выяснили, что такое монастырь. Владыка Гавриил — не жадный, лучший человек, обожал дарить подарки, принимать гостей, но темперамент у него твёрдый. И еще: владыка Гавриил — человек глубоко верующий. Я вспоминаю, как он молился: работы были неизменно насыщенные, праздничные, продолжительные. А темперамент у него был, само собой разумеется, не мед. Но, я считаю, что, если бы я попал в его шкуру, я поступал бы равно как и он. По причине того, что по-второму не было возможности тогда поступать».

Возможно ли было в действительности поступать так либо нет, это, само собой разумеется, особенный вопрос. Как сказал один мой знакомый доктор «темперамент не лечится». И за маленьким относительным затишьем, наступившим по окончании ухода «десятки», всем в монастыре стало ясно, что наместник никак не изменился.

Для отца Гавриила, выбравшего монашеский путь в шестнадцать лет, храм и по большому счету Церковь были самым что ни на имеется родным домом. И он полностью конечно чувствовал себя в монастыре всевластным домоправителем и безраздельным хозяином, поставленным на послушание наместника Самой Царицей Небесной, Покровительницей обители. Он весьма по-своему, но остро и быстро ощущал ответственность перед Господом за монастырь и за вверенную ему братию. А что думают о нем другие, его совсем не интересовало. За тринадцать лет наместничества он ни разу не брал ни дня отпуска либо выходных и держал всех в жёсткой узде. Не смотря на то, что сейчас многие в Печорах вспоминают, что за данной его жесткостью а также грубостью пряталось по-настоящему отзывчивое сердце. Папа Гавриил, как впоследствии выяснилось, тайно помогал многим людям, без преувеличения, сотням печерян. Это сейчас мы, тогдашние послушники, понимаем, что наместнику не было никакого интереса да и времени зловредно придираться к нам, как тогда казалось. Попросту папа Гавриил не выдерживал расхлябанности, и вдобавок больше — небрежности и безответственности в Божьем деле. Но все-таки темперамент у него и правда был, мягко говоря, не сахар.

В те дни, в то время, когда я усердно постигал премудрости ухода за телятами и коровами и совершенствовал технику уборки навоза, меня позвал папа благочинный и сказал, что с завтрашнего дня я становлюсь еще и иподьяконом у наместника архимандрита Гавриила.

Это раздалось неожиданно. Быть иподьяконом у наместника считалось самым ужасным послушанием в монастыре. Не смотря на то, что обязанности иподьякона были совсем не сложными: на протяжении богослужений помогать наместнику облачаться в священнические одежды, держать пред ним Служебник с молитвами да подавать настоятельский посох. Но, зная грозную натуру отца Гавриила, все весьма меня жалели. Папа Иоанн отправлял меня на первую работу, как провожают на войну. И вправду, ни один мой самый незначительный просчет не проходил бесплатно.

Итак, по окончании ночной смены на скотном дворе я должен был привести себя в порядок перед литургией и идти на послушание в алтарь. Но как я ни отмывался под душем, въевшийся запах коровника до конца отбить не получалось.

— Фу, Георгий, ну из-за чего от тебя все время несет этим навозом?! — всегда морщился папа наместник, как словно бы не знал, что именно по его благословению я ночь напролет убирал за тридцатью коровами, десятком и быком телят.

Он кроме того намерено завел в алтаре бутыль с французским одеколоном и обильно окроплял меня, перед тем как я приступал к своим обязанностям.

Так что в случае если иподьяконствовать я приходил, распространяя около себя сугубо сельские запахи, то в коровник по окончании работы возвращался, наоборот, источая узкие французские благовония, — к громадному неудовольствию моих коров.

* * *

В одной старой монашеской книге рассказывается:

«в один раз старец забрал сухое дерево, воткнул его на горе и приказал Иоанну каждый день поливать это сухое дерево ведром воды до того времени, как дерево принесет плод. Вода была на большом растоянии от них. Утром нужно было идти за нею, чтобы принести к вечеру. По окончании третьего года дерево прозябло и принесло плод. Старец забрал плод, принес в церковь к братии и сообщил им: приступите, вкусите от плода послушания».

Эта история случилась полторы тысячи лет назад в египетском монастыре во времена первого и великого христианского монашества. Но и в последующие столетия, вплоть до наших дней, аналогичных примеров силы искреннего послушания — очень много. Лишь сейчас духовники, в случае если и будут потребовать беспрекословного послушания, то в самых что ни на имеется необыкновенных случаях. И не столько вследствие того что сейчас меньше подлинных подвижников-старцев, а оттого, что нет подлинных послушников.

По большому счету, настоящий, а не притворный, разыгрывающий роль старца духовник постоянно будет рекомендовать, убеждать, иногда настаивать, но ни при каких обстоятельствах не начнёт подавлять волю христианина. А от священника, что настырно требует беспрекословного послушания во всем, и вовсе нужно бежать, как от беса.

В Церкви различают то, что именуется благодатным духовным послушанием духовникам и старцам (в случае если, само собой разумеется, это духовники и истинные старцы), и дисциплинарное, административное послушание церковному священноначалию. не забываю, как в некоторых случаях папа другие старцы и Иоанн отправляли за ответом на какие-то вопросы к отцу наместнику, говоря, что через него, как через игумена монастыря, Господь откроет Собственную волю.

Но имеется ли у монашеского послушания границы? Как сказал папа Иоанн, священноначалия направляться слушаться неизменно и во всем. Впредь до того, в то время, когда повеление, к примеру, игумена, думается непонятным, нелогичным, кроме того страшным для жизни. На свете имеется лишь один предлог, в то время, когда послушник может, и не просто может, а обязан, оказать неповиновение, сказал папа Иоанн. Это в случае если приказание противоречит евангельским заповедям. Но для того чтобы, слава Всевышнему, на моем веку не случалось.

А в остальном — и правда послушание до смерти. Бывало и такое.

Печоры представляли собой страно чистый и комфортный город, с особенным укладом, сложившимся за века около старого монастыря. Тут радостным образом сочеталась православная культура церковной Руси и бытовая аккуратность соседней Эстонии. Кроме того что в Печорах — в отличие от большинства советских городов — было очень опрятно и красиво, тут кроме того в восьмидесятые годы юные люди, планировавшие по вечерам на скамеечках, поднимались, в то время, когда мимо проходил пожилой человек. Главную часть печерян составляли люди верующие. Сквернословия на улицах не было возможности услышать. Двери в зданиях, отлучаясь, тут, в большинстве случаев, подпирали палочкой, а вдруг и закрывали на ключ, то не таясь клали его под половичок.

Возможно, кому-то из руководящих товарищей все это показалось ненормальным. Дабы исправить обстановку, в один прекрасный день в этом заповедном уголке решили разместить «химиков». Так в те годы именовали уголовных преступников, которым по окончании лагерей и тюрем надлежало совершить еще пара лет в спецпоселениях.

Эти «новоселы» сходу привнесли в судьбу города собственные нравы. Начались драки, матерщина, поножовщина, невиданное тут ранее воровство. Дошло до того, что преступники принялись кружить около монастыря, обирая паломников.

в один раз пара преступников явились в монастырь, к Святым воротам. Приставив нож к горлу сторожа отца Аввакума, они настойчиво попросили на следующий сутки принести им сто рублей. Аввакум со всех ног примчался к отцу наместнику.

— Что желаешь со мной делай, папа наместник, а я больше в том направлении дежурить не отправлюсь! — кричал дедушка.

Папа Гавриил только безрадостно посмотрел на него и воздел руки к небу.

— Горе мне! — вскрикнул он. — До каких дней я дожил! Монах может погибнуть на святом послушании — и отказывается от этого. Кто умирает на послушании, сходу восходит в Царствие Небесное! Горе мне, до чего я дожил…

Эти слова пронзили старика Аввакума как молния.

— Забудь обиду, папа наместник! — вскричал он. — Я все осознал! Да я за святое послушание… Благослови!

И, получив от отца наместника благословение, Аввакум решительно зашагал к Святым воротам — умирать.

В то время, когда мы задали вопрос, а что было бы, если бы Аввакума и правда зарезали, папа наместник нормально ответил:

— Мы бы его отпели.

Слава Всевышнему, до этого не дошло.

И не смотря на то, что, как стало известно, наместник предпринял все меры чтобы Аввакум остался жив и невредим, ветхий схимник, конечно же, не утратил награды собственной. Как говорили святые отцы, Господь принимает не только отечественные дела, но кроме того решимость и искренние намерения.

Дисциплинарное послушание наместнику в монастыре для всех нас было абсолютным и само собой разумеющимся. Как раз, выделю, абсолютным, сколь это ни покажется светским людям необычным, глупым и нелепым. Кроме того у людей церковных такое прямолинейное послушание иногда приводит к шоку, возмущение, потоки гневных обличений. Целые тома исписаны на тему вреда и абсурдности послушания. Это не вина просвещенных авторов аналогичных произведений. Легко они не знают, что в монастырях собственная жизнь, подчиненная особенным законам. Цель и суть этих законов не все смогут почувствовать.

Говорят (это произошло еще до моего прихода в монастырь), как-то в обитель на праздник приехал сравнительно не так давно рукоположенный дьякон из Ленинградской духовной академии. Он был учен, серьёзен и со снисходительностью посматривал на невежественных монахов провинциального монастыря.

У наместника в алтаре было любимое, очень прекрасное кадило, такое огромное, что мы именовали его «вавилонской печью». В него вмещалось полведерка пылающих углей. Пользовался этим кадилом папа наместник только сам. Да оно и было таким тяжелым — металл, позолота, камни, цепи, — что лишь замечательный папа Гавриил имел возможность с ним совладать. Время от времени, но, под особенное настроение папа наместник на протяжении всенощной обращался, к примеру, к отцу Иоанну:

— Папа архимандрит, совершите каждение!

Папа Иоанн, которому и поднять-то такое кадило было непросто, смиренно кланялся (это к вопросу о дисциплинарном послушании), брал это кошмарное орудие и начинал кадить. Но весьма не так долго осталось ждать так уставал, что завершал каждение двумя руками, еле держа цепи.

Отца наместника это очень смешило. А в то время, когда кто-то пробовал высказать отцу Иоанну собственный сочувствие, тот с удивлением сказал:

— Что вы так возмущаетесь? Кому же меня и смирять, как не отцу наместнику?

Но возвратимся к питерскому гостю. Заметив висящее в пономарке прекрасное кадило, он возгорелся жаждой на данный момент же применить его в деле. Пономари испуганно сказали, что этим кадилом может священнодействовать лишь папа наместник. Академист поднял на хохот глупых провинциалов и решительно приказал подать ему именно это кадило. Послушники-пономари, для которых выпускник духовной академии был практически небожителем, сдались.

И вот питерский дьякон предстал в алтаре, вознося перед отцом наместником пылающую углями и дымящуюся добропорядочным фимиамом драгоценную кадильницу. И празднично сказал положенное:

— Благослови, владыко, кадило!

Наместник по привычке занес было руку для благословения и… замер! Он просто не поверил своим глазам! Поняв наконец, что его любимое кадило посмел забрать какой-то питерский дьяконишка, папа наместник негромким, леденящим кровь шепотом сказал:

— Тебе кто это дал?!

Дьякон замер с вознесенным кадилом. Только рука его затряслась так, что на целый алтарь раздался ужасный звон драгоценных цепей.

— Брось его на данный момент же! — повелел наместник. Академист совсем окоченел от кошмара.

— Кинь, кому говорят! — опять скомандовал наместник.

В алтаре на полу были расстелены ворсистые ковры. Кадило пылало хорошим ведерком углей. Академист впал в предобморочное состояние. Было разумеется, что в Ленинградской духовной академии они для того чтобы не проходили. Папа наместник, не сводя с него глаз, поманил пальцем ветхого иеродьякона Антония и кратко скомандовал ему:

— Забери у него кадило!

Антоний выхватил кадило из руки питерца.

— Брось его, — приказал наместник.

Ни секунды не долго думая, Антоний разжал пальцы, и кадило с печальным звоном обрушилось на ковер. Пылающие угли тут же рассыпались, ковер заполыхал. Стоящие около ринулись ладонями тушить пламя, ползая на коленях у ног наместника. А тот, в дыму и пламени, сверху величественно взирал на эту картину.

— Вот как нужно выполнять послушание! — заключил наместник.

И, оборотившись к питерскому дьякону, кинул:

— А ты — вон из алтаря!

«И в чем тут суть? — поинтересуются у меня. — Разве это не пример самого настоящего мракобесия, деспотии и самодурства? Разве о таком послушании говорили святые отцы?»

А мне и возразить-то нечего… Не считая разве того, что мы, монахи, и в самом деле какие-то ненормальные люди, в случае если принимаем подобного рода вещи в целом как должное.

в один раз что-то подобное произошло и со мной. Но тогда уже сам папа наместник чуть не поплатился за им же вежливое непреложное послушание.

Как-то поздней в осеннюю пору я семь дней проболел и, придя на всенощную в алтарь, заметил на столике, где в большинстве случаев размешались книги и индивидуальные предметы отца наместника, новую для меня и прекрасную вещь — древний, в золоте малахитовый подсвечник с толстой восковой свечой. Печоры — это русский Север, в осеннюю пору тут скоро смеркается. По этому наместник и принес подсвечник в алтарь — для чтения по книге положенных на всенощной молитв. Но для моих молодых глаз в алтаре хватало светло, и исходя из этого я сообразил обо всем этом через чур поздно.

В положенное время я, как в большинстве случаев, забрал Служебник и раскрыл его перед отцом наместником. Но он сообщил мне:

— Забери свечу.

Я послушно положил книгу и забрал подсвечник, ожидая предстоящих указаний.

— Ну и что? — хмуро задал вопрос наместник, досадуя на мою недогадливость.

— А что мне с ним делать? — наивно спросил я.

Папа наместник еще больше расстроился.

— Что-что… Вышвырни его на улицу!

До сих пор не забываю, как это восхитило меня тогда. Мгновенно вспомнились древние подвижники, каковые по приказанию игумена за послушание годами поливали сухие палки, кидались в море, шли по воде, выбрасывали в пропасть обнаруженные дороге слитки золота…

Я представил, как выбегу на данный момент из храма и приложив все возможные усилия запущу этим драгоценным, но, конечно же, временным, с позиций вечности, подсвечником о каменную паперть! И малахит зелеными брызгами разлетится в воздухе… Я так быстро рванулся к двери, что наместник еле успел ухватить меня за подрясник.

— Ты что, сумасшедший? — со страхом задал вопрос он, быстро отбирая у меня антикварную вещь.

— Но вы же сами сообщили! — удивился я. Наместник осмотрел меня вправду как душевнобольного и сказал:

— Георгий, не пугай меня. Зажги свечу. Разве не видишь, что тут мрачно?

Наконец-то я осознал, что мне следовало сделать. Сожалея, что не смогу выполнить настоящего старого послушания, а заодно и стать свидетелем для того чтобы зрелища, как малахитовый салют, я зажег свечу и, набравшись воздуха, раскрыл перед отцом наместником книгу.

Уже упоминалось, что наместник совсем не выдерживал, в то время, когда его приказания не выполнялись. Но вот тайная — в действительности не всякие приказания наместника мы выполняли, а также наоборот, поступали иногда совсем противоположно. А он наряду с этим нисколько не злился и делал вид, словно бы ничего не подмечает. Да и мы относились к такому ослушничеству совсем нормально, без мельчайших угрызений совести. Скажем, разгневается наместник на какого-нибудь не понравившегося ему паломника либо на глупого наглого туриста и закричит, грозно показывая перстом:

— Схватить его! Выбросить вон из монастыря!!! Мы, очевидно, со всех ног кидаемся выполнять приказание. А подбежав к несчастному, шепотом успокаиваем его и мирно препровождаем к воротам.

Наместник все это замечательно видел и молчаливо одобрял: и послушание выполнили, и с дурным усердием не переборщили.

По большому счету папа наместник замечательно осознавал, что необходимо его монахам. А необходимо им было только смирения и умножение веры. В древних монашеских патериках описывается много историй, как игумены монастырей доставляли кроме того идеальным инокам предлоги для незлобия и смирения.

Как-то летом я дежурил на Успенской площади. Наместник в данный час, как в большинстве случаев, вышел из собственного дома, дабы обойти монастырь. В этот самый момент к нему приблизился какой-то незнакомый мне крепкий хлопец. Я услышал, что он требует принять его в обитель.

— А ты послушания выполнять готов? — строго задал вопрос наместник.

— А как же, батюшка, любое!

— Неужто любое? — спросил наместник.

— Так совершенно верно! Любое! — с жаром отрапортовал хлопец.

Сейчас через Успенскую площадь ковылял старенький монах папа М.

— Ну, если ты и правда готов на любое послушание, то подойди к этому деду и поддай ему так, дабы он улетел подальше! — приказал наместник.

Вмиг хлопец подлетел к ветхому монаху и отвесил ему для того чтобы пинка, что старик рыбкой улетел на пара шагов. Но тут же нежданно резво быстро встал и ринулся хлопцу в ноги.

— Забудь обиду меня, безнравственного, сынок! Забудь обиду! — чуть не плакал монах, по всей видимости, помыслив, что невесть чем разгневал молодого человека.

— Да подожди ты! — отмахнулся от него хлопец. И опять предстал пред наместником, с готовностью ожидая предстоящих приказаний.

Папа наместник с искренним удивлением осмотрел хлопца с ног до головы.

— Н-да… — протянул он. — Ну ты, брат, и дурак! С этими словами наместник дотянулся из кармана двадцать пять рублей:

— Вот тебе на билет. И отправься-ка ты к себе.

А папа М., поклонившись наместнику, опять, прихрамывая, побрел собственной дорогой.

Эта история позвала в монастыре множество негодующих высказываний в адрес отца Гавриила. Но один, весьма свободного нрава, глубокоуважаемый и грамотный монах сообщил:

— В действительности вы ничего не осознаёте. Вот на данный момент вы принялись осуждать наместника. А я не стану ни одобрять, ни осуждать его поступок. Делать выводы о делах настоятеля — не моя мера. Само собой разумеется, у нас все обожают и почитают отца М. Вы часто слышите, как его хвалят, а при случае и ставят в пример. Все это отцом М. в полной мере заслужено. Но для него, как для монаха, — очень не полезно.

Мы с интересом ожидали, что он сообщит дальше.

— С одной стороны, — продолжал отечественный собеседник, — папа наместник совершил по отношению к отцу М. совсем дикий поступок. Но иначе, хотел наместник этого либо нет, он сделал для отца М. самое драгоценное и нужное, что лишь возможно сделать для монаха: подарил ему то, что в монастыре больше никто не дерзнет для него сделать — возможность для смирения. Он сделал это грубо? Да! Весьма грубо? Согласен! Но не забывайте историю про великого авву Арсения — того самого, что до ухода в монастырь был знатным вельможей при императорском дворе в Константинополе а также воспитателем царских детей? в один раз игумен в присутствии всей братии вдруг отогнал почитаемого всеми авву Арсения от братской трапезы а также не дал присесть за стол, а покинул находиться у дверей. И лишь, в то время, когда трапеза доходила к концу, кинул ему, как псу, сухарь. Братия монастыря позже задала вопрос авву Арсения, что он ощущал сейчас? Старец отвечал: «Я помышлял, что игумен, подобный Ангелу Божию, познал, что я подобен псу а также хуже пса. И это — правда! Потому он и подал мне хлеб так, как подают псу». Сам же игумен, заметив великое смирение Арсения, сообщил: «Из него будет искусный инок».

Отечественный собеседник помолчал мало и продолжал:

— Вот так, через непонятное, таинственное для мира смирение, и лишь через него, христианин приближается к одному из двух собственных самых основных открытий в жизни. Первое из этих открытий пребывает в том, дабы определить правду о самом себе, заметить себя таким, каков ты имеется в действительности. Познакомиться с самим собой. А это, поверьте, крайне важное знакомство. Так как очень много людей так и живёт век, не определив себя. Мы так как имеем только те либо фантазии и иные представления о самих себе — в зависимости от отечественных тщеславия, гордыни, обид, амбиций. А истина, сколь неприятным нам это ни покажется, такова, что мы «несчастны, и жалки, и нищи, и слепы, и наги»… Не забывайте эти слова из Апокалипсиса? Это раскрывается только через евангельский, предельно честный взор на себя. В случае если желаете, это и имеется подлинное смирение. Оно никак не унижает человека, Наоборот, прошедшие через опробование данной последней и ужасной правдой становятся святыми. Теми прозорливыми, чудотворцами и пророками, которыми вы так восхищаетесь.

— А второе открытие? — задали вопрос мы. — Вы сообщили о двух основных открытиях в людской судьбе. Первое — познакомиться с самим собой. А второе, в чем оно?

— Второе? — улыбнулся монах. — Вы понимаете о нем не хуже меня. Эту истину Церковь терпеливо напоминает нам на каждой без исключения работе: «Христос — подлинный Всевышний отечественный, молитвами Пречистыя Своея всех святых и Матери, помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец».

Мы от души поблагодарили отечественного собеседника.

Прощаясь с нами, он сообщил:

— Но в случае если кто-то из вас станет игуменом, не вздумайте кроме того помыслить подражать отцу Гавриилу и подобным образом смирять братию! У отечественного наместника к этому делу особенная харизма, — улыбнувшись, сказал он. — А благодарить нужно не меня, а отца М. за тот урок смирения, что он нам всем преподал. Не забывайте, как в старом патерике один подвижник ответил на вопрос, как возможно стать настоящим монахом? Данный великий подвижник забрал собственную мантию, кинул на землю, истоптал в пыли и сообщил: «В случае если человек не смирится вот так, он не станет монахом».

Тихон Шевкунов Несвятые святые и др рассказы 15 О том, как мы уходили в монастырь Егор Бероев


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: