Об одной христианской кончине

Для священника его служение открывает что-то такое, что недоступно более никому. Не буду упоминать тут о совершении Божественной литургии: происходящее у престола Божия в 60 секунд Евхаристии — превыше всякого описания. Но и не считая литургии у священства имеется такие необыкновенные возможности познания человека и нашего мира, о которых другие люди просто не смогут помыслить.

священник и Врач часто присутствуют при последних секундах жизни христианина. Но священник — единственный свидетель последней исповеди. Обращение не о том, в чем как раз кается умирающий: грехи у людей, в большинстве случаев, одинаковые. Но священник делается очевидцем, а обычно и участником поразительных событий раскрытия таинства Промысла Божиего о человеке.

* * *

Старое предание донесло до нас слова Христа: «В чем Я отыщу вас, в том и буду делать выводы». В церковном народе с покон веков хранится вера, что в случае если человек перед смертью сподобится причаститься Святых Христовых Тайн, то его душа сходу возносится к Всевышнему, минуя все посмертные опробования.

Я часто поражался, из-за чего кое-какие люди (и таких примеров хватает) имели возможность всю жизнь посещать храм, быть кроме того монахами, священниками либо епископами, но события перед их смертью внезапно складывались так, что они умирали без причастия. А другие в храм по большому счету не ходили, жили, что именуется, неверующими, а в последние дни не просто являли самую покаяние и глубокую веру, но и, сверх всякого чаяния, Господь удостаивал их причащения Собственных Крови и Тела.

Как-то я задал данный вопрос отцу Рафаилу (Огородникову). Он набрался воздуха и сообщил:

— Да, причаститься перед смертью!.. Об этом возможно лишь грезить! Я-то пологаю, что в случае если человек всю жизнь прожил вне Церкви, но в последний момент покаялся, к тому же и причастился, то Господь даровал ему это в обязательном порядке за какую-нибудь тайную добродетель. За милосердие, к примеру.

Поразмыслив мало, папа Рафаил сам себя исправил:

— Не смотря на то, что — о чем мы говорим? Кто из людей может знать пути Промысла Божиего? Не забывайте, у Исайи пророка: «Мои мысли — не ваши мысли, и ваши пути — не Мои пути». Мы иногда так жестоко судим людей нецерковных! А в действительности мы легко ничего не знаем…

В осеннюю пору 1994 года ко мне в Сретенский монастырь приехал мой институтский товарищ Дмитрий Таланкин. Мы не виделись уже много лет. Дима принес печальную весть: доктор наук отечественного университета, режиссёр и великий актёр Сергей Федорович Бондарчук находится при смерти. Дмитрий разыскал меня, дабы исповедовать и причастить умирающего, что был еще и втором семьи Таланкиных.

Я не виделся с Сергеем Федоровичем со студенческих времен, но знал, что последние годы его судьбы были омрачены ужасной травлей, которую устроили превосходному живописцу сотрудника по кинематографическому цеху. Сергей Федорович стойко выдержал все. Бондарчук был не только разносторонне одаренным, но еще и весьма сильным, мужественным человеком. Но здоровье его необратимо пошатнулось.

Что касается духовной судьбы Сергея Федоровича, то, крещенный в юные годы, он воспитывался и жил в атеистической среде, а на склоне лет сам пришел к познанию Всевышнего. Но вероучение получил не в Церкви, а в религиозных трудах Льва Николаевича Толстого, перед гением которого преклонялся. Толстой, как мы знаем, в конце XIX века внес предложение миру созданную им самим религию. Пара поколений русских интеллигентов пережили искушение толстовством. У некоторых отношение к собственному кумиру иногда принимало форму настоящего религиозного почитания.

Дима поведал, что в последние семь дней к физическим страданиям Сергея Федоровича прибавились еще и очень необычные, тяжёлые духовные мучения. Пред ним как наяву представали образы в далеком прошлом погибших людей, прошлых привычных Сергея Федоровича — известных актеров, сотрудников по мастерству. Но сейчас они являлись в самых ужасных, устрашающих образах и мучили больного, не давая ему спокойствия ни днем ни ночью. Доктора пробовали оказать помощь, но бесполезно. Измученный кошмарами, Сергей Федорович пробовал искать защиту в той самой толстовской религии. Но необычные инопланетяне, врывавшиеся в его сознание, только насмехались и мучили его еще посильнее.

На следующее утро в квартире Бондарчуков меня встретили супруга Сергея Федоровича, Ирина Константиновна Скобцева, и их Федя — и дети Алена. В доме царил печальный полумрак. Казалось, все тут наполнено страданиями — самого умирающего и его любящих родных.

Сергей Федорович лежал в просторной помещении с наглухо зашторенными окнами. Заболевание весьма поменяла его. Наоборот кровати, прямо перед взглядом больного, висел громадной, красивого письма портрет Толстого.

Поздоровавшись с Сергеем Федоровичем, я присел к его постели и сперва не имел возможности не сообщить ему, с какой признательностью мы, выпускники различных факультетов ВГИКа, вспоминаем встречи с ним. Сергей Федорович признательно сжал мою руку. Это ободрило меня, и я перешел к основной цели моего приезда.

Я заявил, что нахожусь тут чтобы напомнить о драгоценном знании, которое Церковь хранит и передает много поколений. Церковь Христова не только верит, но и знает, что смерть физическая — вовсе не финиш отечественного существования, а начало новой судьбе, к которой рекомендован человек. Эта новая судьба нескончаема и открыта людям воплотившимся Всевышним — Господом Иисусом Христом. Я поведал и о красивом, необычном мире, вечно добром и ярком, куда Спаситель вводит каждого, кто доверится Ему искренне. И о том, что к великому событию перехода и смерти в новую судьбу нужно готовиться.

Что касается устрашающих видений, так жестоко донимавших больного, тут я без обиняков попытался изложить опыт и учение Церкви о влиянии на нас падших духов. Современный человек еле воспринимает эту тему. Но Сергей Федорович, по всей видимости, на своем опыте прочувствовал действительность присутствия в отечественном мире этих безжалостных духовных существ и слушал весьма пристально. В канун смерти, в то время, когда человек приближается к границе между местным и иным мирами, непроницаемая ранее духовная завеса между ними истончается. Нежданно человек начинает видеть новую для него действительность. Главным потрясением обычно делается то, что эта раскрывающаяся действительность не редкость агрессивной и воистину страшной.

Люди, далекие от Церкви, не знают, что по обстоятельству нераскаянных грехов и страстей человек оказывается дешёвым для духовных существ, которых в Православии именуют бесами. Они-то и устрашают умирающего, а также принимая вид некогда привычных ему лиц. Их цель — привести человека в испуг, смятение, кошмар, в предельное отчаяние. Дабы в другой мир душа перешла в мучительном состоянии безнадежности, отчаяния, отсутствия веры в надежды и Бога на спасение.

Сергей Федорович выслушал все с заметным беспокойством. Видно было, что очень многое он уже сам осознал и понял. В то время, когда я закончил, Сергей Федорович заявил, что желал бы искренне исповедоваться и причаститься Христовых Тайн.

Перед тем как остаться с ним наедине, мне нужно было сделать еще два серьёзных дела. Первое из них было нетрудным. Мы с Аленой раздвинули тяжелые шторы на окнах. Солнечный свет хлынул в помещение. Позже мы с домочадцами Сергея Федоровича на 60 секунд вышли за дверь, и я, как мог, растолковал им, что печальное горе и отчаяние родных усугубляют душевную боль умирающего. Переход родных в другую жизнь — конечно же событие печальное, но совсем не предлог для отчаяния. Смерть — не только горесть об оставляющем нас человеке, но и великий праздник для христианина — переход в судьбу вечную. Нужно всеми силами оказать помощь ему готовиться к этому ответственному событию. И уж точно не представать перед ним в отчаянии и унынии. Я попросил Ирину Константиновну и Алену приготовить торжественный стол, а Федю — выставить лучшие из напитков, какие конкретно найдутся в доме.

Возвратившись к Сергею Федоровичу, я сказал, что на данный момент мы будем подготавливаться к причащению и исповеди.

— Но я не знаю, как это делается, — предотвратил Бондарчук доверчиво.

— Я вам помогу. Но лишь верите ли вы в Господа Спасителя и Бога отечественного Иисуса Христа?

— Да, да! Я в Него верю! — сердечно проговорил Сергей Федорович.

Позже, отыскав в памяти что-то, замялся и добавил:

— Ноя… я все время молил о помощи у Толстого…

— Сергей Федорович! — горячо сообщил я. — Толстой был великий, превосходный автор! Но он ни при каких обстоятельствах не сможет обезопасисть вас от этих ужасных видений. От них может оградить лишь Господь!

Бондарчук кивнул.

Нужно было подготавливаться к совершению Таинства. Но на стене перед взглядом больного так же, как и прежде, как икона, висел портрет его гения. Поставить Святые Подарки для подготовки к причащению возможно было лишь на комоде, под изображением писателя. Но это представлялось немыслимым! Толстой при жизни не просто отказывался верить в Таинства Церкви: много лет он сознательно и жестоко насмехался над ними. Причем с особенной изощренностью — как раз над Таинством причащения. Бондарчук знал и осознавал все не хуже меня. С его разрешения я перенес портрет в гостиную, и это стало вторым делом, которое было выполнено.

В доме Бондарчуков была древняя, в потемневших серебряных ризах икона Спасителя. Мы с Федей установили ее перед взглядом больного, и Сергей Федорович, покинув наконец сзади все ветхое и временное, совершил то, к чему Господь Своим Промыслом вел его через десятилетия и годы. Бондарчук весьма глубоко, мужественно и честно исповедовался пред Всевышним за всю собственную жизнь. После этого в помещение пришла вся семья, и Сергей Федорович — в первый раз по окончании собственного далекого детства — причастился Святых Христовых Тайн.

Все были поражены, с каким эмоцией он это совершил. Кроме того мучения и выражение боли, не сходившее с его лица, сейчас провалилось сквозь землю.

Завершив с главным, мы накрыли красивый стол у постели больного. Федя налил всем понемногу красного вина и ветхого отцовского коньяка. Мы устроили настоящий безмятежный и весёлый праздник, поздравляя Сергея Федоровича с первым причащением и провожая в загадочный «путь всея почвы», что ему скоро надлежало пройти.

Перед моим уходом мы с Сергеем Федоровичем опять остались наедине. Я записал на листке и положил перед ним текст самой простой, Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя безнравственного». Никаких молитв Сергей Федорович не знал. И само собой разумеется, ничего более сложного выучить уже не имел возможности. Да в этом и не было потребности! Позже я снял со своей руки монашеские четки и научил Сергея Федоровича, как по ним молиться.

Мы простились.

Прошло пара дней. Мне позвонила Алена Бондарчук и поведала, что состояние отца разительно изменилось. Страшные видения больше не тревожили его. Он стал спокоен, но как-то явственно отрешился от мира. Алена заявила, что довольно часто видит, как папа лежит, подолгу глядя на икону Спасителя, либо, закрыв глаза, выбирает четки, шепча молитву. Время от времени он прижимал к губам крестик на четках. Это означало, что физическая боль становилась нестерпимой.

Прошла еще семь дней. По приглашению заведующего нейрохирургическим отделением Столичной областной поликлиники я с утра освящал операционные и реанимацию. Там-то и нашли меня Дима Таланкин и Федя Бондарчук. Оказалось, что Сергея Федоровича перевезли в Центральную клиническую поликлинику и доктора заявили, что все может случиться со дня на сутки. Со мной были Святые Подарки для причащения больных, и мы сразу же отправились в ЦКБ.

Сергей Федорович нестерпимо страдал. В то время, когда я подошел к нему, он немного открыл глаза, показывая , что определил меня. В его руке были четки. Я задал вопрос, желает ли он причаститься. Сергей Федорович еле заметно кивнул. Сказать он уже не имел возможности. Я прочел над ним разрешительную молитву и причастил. Позже у его кровати, на коленях, мы со всей его семьей совершили канон на финал души.

В Церкви имеется одно особое молитвенное последование, которое именуется «В то время, когда человек продолжительно страждет». Эту молитву просматривают, в случае если душа умирающего продолжительно и мучительно расстается с телом, в то время, когда человек желает, но не имеет возможности погибнуть.

Видя состояние больного, я прочел у его изголовья эту молитву. В ней Церковь предает собственного сына в руки Божий и требует высвободить его от временной жизни и страданий. Перекрестив Сергея Федоровича в последний раз, я простился с ним. Мы с Димой Таланкиным покинули больничную палату, покинув умирающего в окружении родных.

Как ни скорбно зрелище предсмертных страданий, но жизнь берет собственный. У нас с Димой с самого утра не было во рту ни крошки, исходя из этого мы решили заехать на Мосфильмовскую, к себе к Таланкиным, пообедать.

На пороге нас встретили заплаканные родители Дмитрия — Игорь Лилия и Васильевич Михайловна.

Им только что позвонила Алена и сказала, что Сергея Федоровича не стало.

Тут же, в квартире, мы сходу отслужили панихиду.

На этом историю о христианской смерти великого художника и замечательного человека Сергея Федоровича Бондарчука возможно было бы завершить. Если бы не одно более чем необычное происшествие, о котором нам с Дмитрием поведали его родители. Честно говоря, я продолжительно думал, стоит ли упоминать об этом. Не знаю, как воспримут рассказ Диминых своих родителей кроме того церковные люди, не назовут ли его фантазиями либо легко совпадением… Но, в итоге, эта история была и остается всего лишь сокровенным домашним преданием семьи Таланкиных, о котором мне дано написать.

Бывают необычные, но совсем настоящие события в жизни людей — постороннему наблюдателю они, вероятнее, покажутся случайностью либо забавной нелепицей. Но для тех, с кем эти события случились, они окончательно останутся настоящим откровением, поменявшим всю жизнь, все прошлое миропонимание.

Исходя из этого я все же покину хронику того дня без купюр. И повествование двух в полной мере здравомыслящих людей — заслуженый артиста СССР, режиссера Игоря Васильевича Таланкина и его жены, доктора наук Лилии Михайловны Таланкиной, — передам совершенно верно в таком виде, в каком мы с Дмитрием его услышали.

Итак, в то время, когда мы завершили первую панихиду по Сергею Федоровичу, родители Димы с растерянностью поведали нам, что за пара мин. перед тем, как им позвонила Алена Бондарчук, случилась непонятная и в высшей степени необычная история.

Они сидели в помещении, еще не зная о смерти приятеля. Внезапно за окнами послышалось, все нарастая, карканье ворон. Звук усиливался и стал практически оглушительным. Казалось, неисчислимая свора воронья пролетает над домом.

Удивленные жены вышли на балкон, и им предстала картина, подобную которой они раньше ни при каких обстоятельствах не видели. Небо в буквальном смысле заслонила тёмная туча птиц. Их пронзительные крики были нестерпимы. Балкон выходил прямо на лесопарк и на поликлинику, где, как знали Таланкины, лежал при смерти их приятель. Бесчисленное полчище мчалось имен-но оттуда. Это зрелище навело Игоря Васильевича на идея, которую он внезапно с безотносительным убеждением высказал жене:

— Сергей погиб только что… Это бесы отошли от его души!

Сообщил — и сам удивился тому, что сказал.

Свора пронеслась над ними и скрылась среди туч над Москвой. Через пара мин. позвонила Алена…

Все случившееся в саму смерть — и тот день Сергея Федоровича, и необыкновенное явление, произошедшее в 60 секунд данной смерти, — Игорь Лилия и Васильевич Михайловна Таланкины восприняли как послание к ним их погибшего приятеля. Разубедить их не могли ни приятели, ни мы с Димой, ни кроме того их личный интеллигентский скепсис. Не смотря на то, что, как я не забываю, ни при каких обстоятельствах больше жены Таланкины не говорили о событиях, в которых угадывалась бы какая-то мистика. Мне довелось крестить их, и неспешно они стали христианами глубокой и искренней веры.

Свекровь маршала Жукова

Прихожанка отечественного монастыря Мария Георгиевна Жукова, дочь известного маршала Георгия Константиновича Жукова, как-то с печалью поведала мне, что ее бабушка по матери, Клавдия Евгеньевна, которой исполнилось уже восемьдесят девять лет, не причащалась с самого детства. Беда была еще и в том, что Клавдия Евгеньевна уже пара лет страдала старческим умственным расстройством. Доходило до того, что она не выясняла кроме того любимую внучку и, заметив Марию Георгиевну, совсем нормально имела возможность сообщить: «Вы кто? А где же моя внучка? Где Маша?» Мария Георгиевна заливалась слезами, но доктора говорили, что это необратимо. Так что кроме того , хочет ли Клавдия Евгеньевна исповедоваться и причаститься и по большому счету захочет ли видеть в собственной комнате священника, не представлялось вероятным.

Привычные батюшки, к каким обращалась Мария Георгиевна, лишь руками разводили: причащать старуху, не зная, верит ли она в Всевышнего (всю собственную сознательную судьбу Клавдия Евгеньевна являлась членом компартии, атеисткой), никто не решался.

Мы с Марией Георгиевной продолжительно думали над данной необыкновенной обстановкой, но так ничего и не смогли придумать. В итоге я не отыскал ничего лучшего, как сообщить:

— Понимаете, Маша, одно дело — отечественные человеческие рассуждения, а второе — в то время, когда мы придем к вашей бабушке со Святыми Христовыми Тайнами. Может, Господь каким-то образом Сам все управит. А больше нам и рассчитывать не на что.

Мария Георгиевна дала согласие.

Но предложить-то я внес предложение, но, честно согласиться, сам мало верил в успех. А потому, к собственному стыду, продолжительно откладывал посещение больной: как-то не по себе идти со святым причастием к человеку, что, вероятнее, кроме того не осознает, для чего ты в его доме показался. Помимо этого, как неизменно, появлялись срочные дела — то одни, то другие…

Наконец Мария Георгиевна показала воистину отцовскую, жуковскую настойчивость. Да и мне стало стыдно за собственный малодушие. В итоге в ближайшее время мы решили осуществить два дела сходу: освятить маршальскую квартиру и постараться исповедовать и причастить бабушку. Если она, само собой разумеется, сама этого захочет и верно воспримет мой визит. Последнее было важно: Мария Георгиевна предотвратила, что бабушка может и рассердиться. И еще оказалось, что она совсем не переносит людей в тёмной одежде. Час от часу не легче! Было нужно наспех шить белый подрясник.

Наконец мы отправились освящать квартиру маршала Жукова и причащать его тешу. К слову, свекровь-то была непростая — пожалуй, единственная свекровь за всю историю, чей зять (и какой зять! Георгий Константинович Жуков был очень требователен к людям) выразил ей публичную признательность на обороте титульного страницы книги собственных воспоминаний.

Соглашусь, не без страха, в белом подряснике, со Святыми Дарами в дарохранительнице, я вошел в помещение, где лежала в кровати маленькая, сухонькая старуха, весьма аккуратная и благообразная.

Неуверено оглядываясь на Машу, я подошел к кровати и с опаской сказал:

— Э-эээ… Здрасьте, Клавдия Евгеньевна.

Бабушка наблюдала в потолок рассеянным, отсутствующим взором. Позже она медлительно повернулась ко мне.

В этот самый момент взор ее стал совсем иным.

— Батюшка! — вскрикнула она. — Наконец-то вы пришли! Как продолжительно я вас ожидала!

Я растерялся. Мне говорили, что старуха в глубоком маразме (назовем вещи собственными именами), что она уже пара лет как лишилась разума, и внезапно… В полном удивлении я повернулся к Марии Георгиевне.

Но в случае если я испытывал удивление, то ее подруга и Маша, которую она пригласила на освящение квартиры, были легко потрясены! Мария Георгиевна начала плакать и выбежала из помещения, а подруга растолковала мне, что ничего аналогичного — в смысле разумной речи — им не приходилось слышать от Клавдии Евгеньевны уже третий год.

В это же время старуха продолжала:

— Батюшка! Но что же вас так продолжительно не было?

— Простите, прошу вас, Клавдия Евгеньевна! — искренне попросил я. — Виноват! Но вот на данный момент все-таки пришел…

— Да, да! И мы с вами должны сделать что-то крайне важное! — сообщила свекровь Жукова. И встревоженно добавила: — Лишь я не помню — что?

— Мы должны с вами исповедоваться и причаститься.

— Совсем правильно. Лишь вы, прошу вас, мне помогите.

Нас покинули вдвоем. Я подсел на стульчик к кровати, и, с моей помощью само собой разумеется, Клавдия Евгеньевна в течении получаса честно и бесстрашно исповедовалась за всю собственную жизнь начиная с десятилетнего возраста, в то время, когда она, еще гимназисткой, последний раз была у исповеди. Наряду с этим она нашла такую поразительную память, что я лишь диву давался.

В то время, когда Клавдия Евгеньевна закончила, я пригласил Машу и ее подругу и при них празднично прочёл над старухой разрешительную молитву. Она же, сидя в кровати, .

Наконец мы причастили ее Святых Христовых Тайн. Страно, но в то время, когда я начал просматривать положенную пред причащением молитву: «Верю, Господи, и исповедую…», Клавдия Евгеньевна сама сложила крестообразно руки на груди, как это и положено. Возможно, на память к ней возвратились образы давешнего детского причастия.

Мы дали бабушке просфорку, размоченную в святой воде, и Клавдия Евгеньевна улеглась, спокойная и умиротворенная, с наслаждением пожевывая просфорку беззубым ртом.

Мы взялись за освящение квартиры. В то время, когда я с чашей святой воды опять зашел в помещение Клавдии Евгеньевны, она вынула изо рта просфорку и приветливо мне кивнула.

По окончании освящения мы с Марией Георгиевной, ее сыном подругой и Егором сели за стол перекусить. За беседой прошло, возможно, часа полтора.

Собравшись к себе, я зашел проститься с Клавдией Евгеньевной. Старуха так же, как и прежде лежала в кровати, но я сходу увидел, что с лицом ее что-то произошло. Левая добрая половина как бы опала и была совсем неподвижной. Я кликнул Марию Георгиевну. Та ринулась к бабушке, начала спрашивать, что с ней, но Клавдия Евгеньевна не отвечала. Мы сделали вывод, что это паралич.

Так оно и выяснилось. Слова покаяния на исповеди были последними, каковые Клавдия Евгеньевна сказала в собственной жизни. Скоро она скончалась. По благословению Святейшего Патриарха мы отпевали ее у нас в Сретенском монастыре. Минобороны выделило для похорон свекрови маршала Жукова особую военную команду.

Архимандрит Клавдиан

В городе Ветхая Руса служил ветхий священник архимандрит Клавдиан (Моденов). Было ему далеко за восемьдесят, но памятью он владел замечательной. Он не просто лично знал практически всех архиереев и многих священников Русской Православной Церкви, в особенности старшего возраста, но имел возможность совершенно верно сообщить, в то время, когда у того либо другого была хиротония[8]в священный сан, как кликали у такого-то священника матушку, сколько тот либо другой монах отсидел, по какой статье и в каких лагерях. Другими словами, папа Клавдиан был, как это говорится, ходячей церковной энциклопедией.

Как-то мы были с ним на престольном празднике в Троице-Сергиевой лавре. в первых рядах нас неторопливо шли два известных митрополита.

— Наблюдай, как принципиально важно шествуют эти мальчики! — увидел папа Клавдиан.

— Какие конкретно «мальчики»? — удивился я.

— Ну вот эти, в первых рядах.

— Так это же архиереи, владыки!

— А для меня они мальчишки! — шутя сообщил папа Клавдиан. — Я обоих водил около престола на их священнической хиротонии.

Это означало, что папа Клавдиан был старшим священником на той, бывшей много лет назад, литургии, в то время, когда юных дьяконов, будущих архиереев, делали священниками.

Я уже сказал о том, что мы, послушники, очень скептически, с критикой относились к экуменической деятельности митрополита Никодима (Ротова). в один раз папа Клавдиан стал невольным свидетелем для того чтобы беседы. Услышав дерзкие слова и наши осуждения, он в сердцах топнул ногой и грозно повелел:

— Молчите! Вы ничего не осознаёте! Как вы имеете возможность делать выводы об этом архиерее?

Погиб папа Клавдиан на праздник Рождества Пресвятой Богородицы. В тот сутки он совершил Божественную литургию, соответственно и причастился Святых Христовых Тайн. Позже исповедовал, отпевал.

Дома он, усталый, лег в кровать и по четкам наизусть помянул всех, кого знал за собственную продолжительную судьбу — в большинстве случаев он по памяти лишь за упокой перечислял имена около двух тысяч людей — это входило в его ежедневное молитвенное правило. Сделав это он позвал проститься собственного воспитанника дьякона Василия Середу, но не дождался его и погиб с четками в руках

Хоронили его в пещерах Псково-Печерского монастыря. Он довольно часто приезжал ко мне помолиться и побеседовать с отцом Иоанном.

Смерть «стукача»

Преддверие смерти — необычное и таинственное время в жизни человека. У кого-то, как у Сергея Федоровича Бондарчука, начинает стираться грань между отечественным и иным мирами. А люди, жившие подвижнической судьбой, иногда обретают от Господа видение, которое им раньше было недоступно.

Жил в Псково-Печерском монастыре ветхий-престарый схимник папа Киприан. Ничем особым он не выделялся, в монастырь из мира пришел уже в преклонном возрасте и, казалось, незаметно коротал собственный монашеский век. Было, действительно, одно неприятное событие: его обвиняли в доносительстве на братию наместнику. Соответствовало это действительности либо нет, не знаю. Может, у кого-то были основания так думать, быть может, слухи появились по причине того, что Киприан всегда бродил по монастырю, сгорбившись и шаркая ногами, и мог нежданно показаться то в том месте, то тут. По крайней мере, кое-какие прямо именовали его стукачом. Сам папа Киприан относился к этому в полной мере добродушно.

Незадолго до его смерти мы стали замечать за ним необычные вещи.

Как-то наместник с утра уехал по делам. Я был поставлен дежурить на Успенской площади. В мои обязанности входило а также без промедлений открывать маленькие воротца для подъезжающих автомобилей. А автомобиль к Успенской площади имел возможность подъехать, в большинстве случаев, лишь один — наместника. В случае если дежурный опаздывал к наместнику и воротам приходилось ожидать, разгон был неминуем.

Но сейчас, выяснив, что наместник уехал во Псков, я решил сходить на коровник, где нес послушание мой товарищ Сергей Горохов. Мы сидели на солнышке и о чем-то увлеченно разговаривали, в то время, когда мимо нас собственной шаркающей походкой, опираясь на палочку, проходил папа Киприан. Поравнявшись с нами, он внезапно остановился и, обратившись ко мне, прикрикнул:

— Эй, Георгий, беги скорее открывать ворота! Наместник возвращается, попадет тебе!

Мы с Сергеем недоверчиво переглянулись. О чем это он? Наместник сравнительно не так давно уехал, он и до Пскова-то еще не добрался. Никаких показателей приближения автомобили не было.

— Беги, беги, в противном случае пропадешь! — опять прикрикнул папа Киприан а также потряс собственной палкой.

Хоть я и не поверил ему, но все-таки счел за благо распроститься с моим втором и неспешно отправился к собственному посту на Успенскую площадь.

Каково же было мое удивление, в то время, когда за спиной я внезапно услышал привычный звук клаксона. Сомнений не было: машина наместника подъехала к нижним воротам монастыря и меньше чем через 60 секунд будет на Успенской площади. По всей видимости, наместник зачем-то спешно возвратился. Я ринулся бегом и еле-еле успел пропустить машину через ворота.

Вечером в келье послушников мы спорили, как Киприан имел возможность определить о возвращении автомобили наместника, которая к той минуте, в то время, когда схимник предотвратил меня об этом, была километрах в двух от монастыря. Мои приятели отыскали в памяти, что также начали примечать за отцом Киприаном подобного рода изюминки.

Скоро схимник слег, и мы пришли посетить его в Лазаревский больничный корпус. Честно говоря, мы ожидали, что он, раз уж стал прозорливым, сообщит нам что-нибудь особенно умное и ответственное. Но папа Киприан, глядя на нас хорошими глазами угасающего человека, лишь радовался и повторял:

— Господь благословит вас, деточки мои!

Не Юлия и не Началова. Народ в шоке.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: