Об основах человеческого познания

ДЕКАРТ Р.

ПЕРВОНАЧАЛА ФИЛОСОФИИ

ЯРЧАЙШЕЙ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦЕ ЕЛИЗАВЕТЕ, СТАРШЕЙ ДОЧЕРИ ФРЕДЕРИКА, КОРОЛЯ БОГЕМИИ, КНЯЗЯ ПАЛАТИНСКОГО И СИЯТЕЛЬНОГО ИЗБРАННИКА СВЯЩЕННОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Сиятельная государыня, я извлек величайший плод из произведений, выпущенных мною ранее в свет, потому, что Ты изволила их просмотреть и они обеспечили мне доступ к Тебе и знакомство с Тобою; наряду с этим мне открылись такие Твои дарования, что я считаю своим людской долгом явить их столетиям в качестве примера. Мне не подобает ни льстить, ни утверждать что-либо не хватает очевидное, в особенности тут, где я собирается заложить фундамент истины; и я знаю, что непритворное и простое суждение философа будет Тебе приятнее, чем более изысканные хвалы льстецов. А посему я напишу только то, что я познал благодаря опыту и здравому смыслу и философски осмыслю как тут, во вступлении, так и во всей другой части книги.

Существует громадное различие между добродетелями подлинными и кажущимися, а из подлинных — между теми, что проистекают от правильного познания вещей, и теми, что связаны с каким-либо видом неведения. Под кажущимися добродетелями я осознаю кое-какие не довольно часто видящиеся пороки в противоположность вторым порокам, более распространенным; но, потому, что первые дальше отстоят от последних, чем находящиеся между ними добродетели, люди их в большинстве случаев более высоко прославляют. К примеру, потому, что людей, трусливо избегающих опасностей, больше, чем тех, кто необдуманно кидается им навстречу, эта необдуманность противопоставляется пороку трусости как добродетель; кроме этого и расточительность довольно часто прославляется выше, чем щедрость, и никто не достигает легче великой славы благочестия, чем суеверные либо лицемерные люди.

Что же до подлинных добродетелей, то многие из них рождаются не только из познания справедливости, но и из какого-либо заблуждения: так, довольно часто из простоватости появляется доброта, из страха — благочестие, из отчаяния — храбрость. Подобные добродетели так разны

между собой, что и обозначаются они различными именами; но те чистые и искренние добродетели, что проистекают единственно из познания справедливости, все имеют одну и ту же природу и обозначаются единым именем мудрости. Каждый, кто располагает жёсткой и действенной волей к постоянному верному применению собственного разума — как он ему свойствен — и к следованию всему тому, что он познаёт как наилучшее, воистину умён так, как это ему дано от природы; в силу одного этого он владеет справедливостью, мужеством, умеренностью и всеми другими добродетелями, связанными между собой так, что ни одна из них не превосходит другую; а посему, не смотря на то, что они и очень сильно превосходят те добродетели, кои отличаются некоей примесью пороков, их не превозносят в таких похвалах, потому что они меньше известны толпе.

Кроме этого так как и для вышеописанной мудрости требуются два момента, в частности склонность воли и восприимчивость ума, то — что зависит от воли — нет для того чтобы человека, что бы не был на это способен, в особенности же те, кто имеет более проницательный ум, чем другие. И не смотря на то, что для тех, кто от природы пара вял, должно быть достаточно — в случае если они многого не знают — сохранять жёсткую и постоянную волю к тому, дабы не упускать ничего из вещей, ведущих их к верному познанию, и следовать за тем, что они сочтут верным, так что в меру собственной природы они смогут получить мудрость, именем коей станут угодны Всевышнему, однако их существенно превосходят те, в ком объединилась самая жёсткая воля к верному поведению с проницательнейшим высокой заботой и умом о познании истины.

Но Твоему Высочеству в высшей степени свойственна такая забота, как это наглядно видно из того, что ни требования придворной судьбе, ни привычное воспитание, обыкновенно обрекающее девушек на невежество, не смогли воспрепятствовать Твоим занятиям всеми искусствами и благородными науками. Потом, высокая и несравненная проницательность Твоего ума очевидна из того, что Ты глубоко посмотрела в тайны этих наук и в малейший срок шепетильно во всем этом разобралась. У меня имеется и еще более верный, особенный довод в пользу сообщённого, в частности что до сих пор Ты была единственной, в совершенстве осознавшей все опубликованные мной раньше трактаты. Так как они показались очень чёрными многим вторым, кроме того весьма одаренным и ученым людям;

практически общепринято, что те, кто занимается метафизикой, далеки от геометрии, в случае если же они разрабатывают геометрию, они не постигают, что имели возможность бы они написать о первой философии; я признаю твой ум неповторимым, таким, коему все одинаково доступно, и потому по заслугам именую его несравненным. А в то время, когда я замечаю столь многообразное и идеальное знание всех вещей не у гимнософиста, старика, имевшего в распоряжении многие годы для созерцания [1], а у девушки-правительницы, летами и своим обликом напоминающей не столько воительницу Минерву либо какую-либо из Муз, сколько Хариту, я не могу не отдаться во власть величайшего восторга. Наконец, как я подмечаю, не только в отношении любознательности, но и с позиций силы воли не остается ни одного качества, требуемого для безотносительного и большого знания, которое не сияло бы в Твоем нравственном виде. Так как в нем очевидно проступает выдающаяся, кротость и величественная доброта, кою несправедливости судьбы всегда ранят, но ни при каких обстоятельствах не выводят из терпения и не разламывают. Все это так меня покорило, что я не только планирую посвятить мою «Философию» Мудрости, кою в тебе предполагаю (так как книга эта не что иное, как изучение мудрости), но в той же мере желаю именоваться философом, в какой и оставаться преданнейшим почитателем Твоего Высочества.

Декарт

ПИСЬМО АВТОРА К ФРАНЦУЗСКОМУ ПЕРЕВОДЧИКУ «ПЕРВОНАЧАЛ ФИЛОСОФИИ», УМЕСТНОЕ Тут КАК ПРЕДИСЛОВИЕ [2]

Перевод моих «Первоначал», над которым Вы так потрудились, столь ясен и идеален, что, надеюсь, большинством они будут прочтены по-французски, а не по-латыни и так будут лучше усвоены. Я опасаюсь единственно того, как бы заголовок не отпугнул многих из тех, кто не вскормлен наукой, либо тех, у кого философия не в почете, потому, что их не удовлетворяет та философия, которой их учили. По данной причине я уверен, что будет полезно присоединить ко мне предисловие, которое указало бы им, каково содержание данной книги, какую цель ставил я себе, в то время, когда писал ее, и какую пользу возможно из всего этого извлечь. Но не смотря на то, что такое предисловие следовало бы написать мне, поскольку я должен быть более осведомленным довольно данного предмета, чем кто-либо второй, я однако не в состоянии сделать ничего более, как предложить в сжатом виде главные пункты, каковые, полагаю, следовало бы трактовать в предисловии, причем оставляю на Ваше разумное усмотрение, что из нижеследующего Вы отыщете пригодным для опубликования.

В первую очередь я желал бы узнать, что такое философия, начав с самого простого, в частности с того, что слово философия обозначает занятие мудростью и что под мудростью понимается не только благоразумие в делах, вместе с тем и идеальное знание всего, что может познать человек; это же знание, которое направляет нашу жизнь, помогает сохранению здоровья, и открытиям во всех искусствах (arts). А дабы оно стало таковым, оно нужно должно быть выведено из первых обстоятельств так, дабы тот, кто старается овладеть им (а это и значит, фактически, философствовать), начинал с изучения этих первых обстоятельств, именуемых первоначалами. Для этих первоначал существует два требования. Во-первых, они должны быть столь ясны и самоочевидны, дабы при внимательном рассмотрении человеческий ум не имел возможности усом-

ниться в их истинности; во-вторых, познание всего остального должно зависеть от них так, что, не смотря на то, что основоположения и имели возможность бы быть познаны кроме познания других вещей, но эти последние, напротив, не могли бы быть познаны без знания первоначал. После этого нужно постараться вывести знание о вещах из тех начал, от которых они зависят, так, дабы во всем последовательности выводов не виделось ничего, что не было бы совсем очевидным. В полной мере умён в конечном итоге один Всевышний, потому что ему характерно идеальное знание всего; но и люди смогут быть названы более либо менее умными сообразно тому, как много либо как мало они знают истин о наиболее значимых предметах. С этим, я полагаю, согласятся все сведущие люди.

Потом я внес предложение бы обсудить полезность данной философии и вместе с тем доказал бы, что философия, потому, что она простирается на все дешёвое для людской познания, одна лишь отличает нас от варваров и дикарей и что любой народ тем более цивилизован и образован, чем лучше в нем философствуют; исходя из этого нет для страны большего блага, как иметь подлинных философов. Сверх того, любому человеку принципиально важно не только жить рядом с теми, кто предан душою этому занятию, но воистину большое количество лучше самим посвящать себя ей, подобно тому как без сомнений предпочтительнее в жизни пользоваться собственными глазами и благодаря им приобретать удовольствие от красоты и цвета, нежели закрывать глаза и направляться на предлогу у другого; но и это все же лучше, чем, закрыв глаза, надеяться лишь на самого себя. Вправду, те, кто проводит жизнь без фило-еофии, совсем сомкнули глаза и не пробуют их открыть; в это же время наслаждение, какое мы приобретаем при созерцании вещей, дешёвых отечественному глазу, несравнимо с тем наслаждением, какое доставляет нам познание того, что мы находим посредством философии. К тому же для направления отечественных нашей жизни и нравов эта наука более нужна, чем пользование глазами для направления отечественных шагов. Неразумные животные, каковые должны заботиться лишь о собственном теле непрерывно, и заняты только поисками пищи для него; для человека же, основной частью которого есть ум, на первом месте обязана находиться забота о снискании его подлинной пищи — мудрости. Я твердо уверен, что весьма многие не преминули бы этим заняться, если бы лишь сохраняли надежду на успех и знали, как это осуществить. Нет какое количество-нибудь добропорядочной

души, которая была бы так привязана к объектам эмоций, что когда-нибудь не обратилась бы от них к какому-то иному, большему благу, не смотря на то, что она довольно часто и не знает, в чем последнее состоит. Те, к кому будущее самый благосклонна, кто в избытке владеет здоровьем, богатством и почётом, не более вторых свободны от для того чтобы жажды; я кроме того уверен, что они посильнее других тоскуют по благам более большим и идеальным, чем те, какими они владеют. А такое высшее благо, как показывает кроме того и кроме света веры природный разум, имеется не что иное, как познание истины по ее причинам, т.е. мудрость; занятие последнею и имеется философия. Так как все это в полной мере правильно, то нетрудно в том убедиться, только бы верно все было выведено.

Но потому, что этому убеждению противоречит опыт, показывающий, что люди, занимающиеся философией, довольно часто менее умны и менее рассудительны, чем те, кто ни при каких обстоятельствах не посвящал себя этому занятию, я хотел бы тут коротко изложить, в чем заключаются те науки, которыми мы сейчас владеем, и какой ступени мудрости эти науки достигают. Первая ступень содержит лишь те понятия, каковые сами по себе так ясны, что смогут быть куплены и без размышления. Вторая ступень охватывает все то, что дает нам чувственный опыт. Третья — то, чему учит общение с другими людьми. Ко мне возможно присоединить, на четвертом месте, чтение книг, само собой разумеется не всех, но в основном тех, что написаны людьми, талантливыми дать нам хорошие наставления; это как бы вид общения с их творцами. Вся мудрость, какой в большинстве случаев владеют, куплена, на мой взор, лишь этими четырьмя методами. Я не включаю ко мне божественное откровение, потому что оно не неспешно, а сходу возвышает нас до точной веры. Но всегда были великие люди, пробовавшие подняться на пятую ступень мудрости, значительно более высокую и верную, чем прошлые четыре: они отыскивали истинные начала и первые причины, на базе которых возможно было бы растолковать все дешёвое для познания. И те, что показали в этом особенное старание, взяли имя философов. Никому, но, как я знаю, не удалось радостное разрешение данной задачи. Первыми и самые выдающимися из философов, чьи произведения дошли до нас, были Аристотель и Платон. Между ними существовала лишь та отличие, что первый, блестяще следуя по пути собственного учителя Сократа, простосердечно уверен, что он

не имеет возможности отыскать ничего точного, и ограничивался изложением того, что казалось ему возможным; с целью этого он принимал узнаваемые начала, при помощи которых и пробовал давать объяснения другим вещам. Аристотель же не владел таковой искренностью. Не смотря на то, что он и был в течение двадцати лет учеником Платона и принимал те же начала, что и последний, но он совсем поменял метод их изложения и за верное и верное выдавал то, что, наверное, сам ни при каких обстоятельствах не считал таковым. Оба этих богато одаренных мужа владели большой долей мудрости, достигаемой четырьмя вышеуказанными средствами, и поэтому стяжали столь великую славу, что потомки предпочитали придерживаться их точек зрения, нежели отыскивать лучшие. Основной же спор среди их учеников шел в первую очередь о том, направляться ли во всем сомневаться либо же должно что-либо принимать за точное. Данный предмет поверг тех и других в нелепые заблуждения. Кое-какие из тех, кто отстаивал сомнение, распространяли его и на житейские поступки, так что пренебрегали благоразумием, в то время как другие, защитники достоверности, предполагая, что эта последняя зависит от эмоций, целиком и полностью на них надеялись. Это доходило до того, что, по преданию, Эпикур вопреки всем аргументам астрологов отважился утверждать, словно бы Солнце не больше того, каким оно думается [3]. Тут в большинстве споров возможно заметить одну неточность: тогда как истина лежит между двумя защищаемыми воззрениями, любой тем дальше отходит от нее, чем с громадным жаром спорит. Но заблуждение тех, кто чересчур склонялся к сомнению, не продолжительно имело последователей, а заблуждение вторых было пара исправлено, в то время, когда выяснили, что эмоции в очень многих случаях обманывают нас. Но как мне известно, неточность не была устранена в корне; как раз не было высказано, что правота свойственна не эмоции, а одному только разуму, в то время, когда он четко принимает вещи. И без того как у нас имеется только познания, получаемые на первых четырех ступенях мудрости, то не должно сомневаться в том, что думается подлинным довольно отечественного житейского поведения; но не должно полагать это за непреложное, дабы не отвергать сложившихся у нас о чем-либо точек зрения в том месте, где того требует от нас очевидность разума. Не зная истинности этого положения либо зная, но пренебрегая ею, многие из хотевших за последние столетия быть философами слепо следовали Аристотелю и довольно часто, нарушая дух его

писаний, приписывали ему различные точки зрения, которых он, возвратившись к судьбе, не принял бы собственными, а те, кто ему и не следовал (в числе таких было большое количество отличнейших умов), не могли не проникнуться его воззрениями еще в молодости, поскольку в школах лишь его взоры и изучались; исходя из этого их умы так были заполнены последними, что перейти к познанию подлинных начал они не были в состоянии. И не смотря на то, что я их всех ценю и не хочу стать одиозным, осуждая их, я могу привести одно подтверждение, которого, полагаю, никто из них не стал бы оспаривать. Как раз, практически все они полагали за начало что-то такое, чего сами в полной мере не знали. Вот примеры: я не знаю никого, кто отрицал бы, что земным телам свойственна тяжесть; но не смотря на то, что опыт светло говорит о том, что тела, именуемые весомыми, стремятся к центру Почвы, мы из этого все-таки не знаем, какова природа того, что именуется тяжестью, т.е. какова обстоятельство либо каково начало падения тел, а должны выяснять об этом как-нибудь в противном случае. То же возможно сообщить о пустоте и об атомах, о теплом и холодном, о сухом и мокром, о соли, сере, ртути и обо всех аналогичных вещах, каковые принимаются некоторыми за начала. Но ни одно заключение, выведенное из неочевидного начала, не может быть очевидным, хотя бы это заключение выводилось самым очевидным образом. Из этого следует, что ни одно умозаключение, основанное на аналогичных началах, не имело возможности привести к точному познанию чего бы то ни было и что, следовательно, оно ни на один ход не имело возможности продвинуть в отыскании мудрости. В случае если же что-то подлинное и находят, то это делается не в противном случае как при помощи одного из четырех указанных выше способов. Но я не желаю умалять чести, на которую любой из этих авторов может притязать; для тех же, кто не занимается наукою, я в виде утешения обязан сообщить следующее: как путники, если они обратятся спиною к тому месту, куда стремятся, отдаляются от него тем больше, чем продолжительнее и стремительнее шагают, так что, не смотря на то, что они и повернут после этого на верную дорогу, но не так не так долго осталось ждать достигнут желанного места, как если бы вовсе не ходили, — совершенно верно так же случается с теми, кто пользуется фальшивыми началами: чем более они заботятся о последних и чем больше пекутся о выведении из них разных следствий, считая себя хорошими философами, тем дальше уходят от мудрости и познания истины. Из этого должно заключить, что всего меньше обучавшиеся тому, что до этот поры обыкновенно обозначали именем философии, самый способны постичь настоящую философию.

светло продемонстрировав все это, я желал бы представить тут аргументы, каковые свидетельствовали бы, что первоначала, какие конкретно я предлагаю в данной книге, сущность те самые подлинные первоначала, благодаря которым возможно достигнуть высшей ступени мудрости (а в ней и состоит высшее благо людской жизни). Всего двух оснований достаточно для подтверждения этого: первое — что первоначала эти очень ясны, и второе — что из них возможно вывести все другое; не считая этих двух условий, никакие иные для первоначал и не требуются. А что они в полной мере ясны, я легко показываю, во-первых, из того метода, каким нашёл эти первоначала, в частности отбросив все то, в чем мне имел возможность бы представиться случай хоть какое количество-нибудь усомниться; потому что точно, что все, чего запрещено подобным образом отбросить по окончании достаточного рассмотрения, и имеется яснейшее и очевиднейшее из всего, что доступно людской познанию. Итак, для того, кто стал бы сомневаться во всем, нереально, но, усомниться, что он сам существует в то время, как сомневается; кто так рассуждает и не имеет возможности сомневаться в самом себе, не смотря на то, что сомневается во всем остальном, не представляет собой того, что мы именуем отечественным телом, а имеется то, что мы именуем отечественной душой либо свойством мыслить. Существование данной способности я принял за первое основоположение, из которого вывел самый ясное следствие, как раз что существует Всевышний — творец всего существующего в мире; а так как он имеется источник всех истин, то он не создал отечественного разума по природе таким, дабы последний имел возможность обманываться в суждениях о вещах, воспринятых им яснейшим и отчетливейшим образом. В этом все мои первоначала, которыми я пользуюсь по отношению к нематериальным, т.е. метафизическим, вещам. Из этих правил я вывожу самым ясным образом начала вещей телесных, т.е. физических: как раз что существуют тела, протяженные в длину, ширину и глубину, имеющие разные фигуры и разным образом движущиеся. Таковы в общем и целом все те первоначала, из которых я вывожу истину о других вещах. Второе основание, свидетельствующее об очевидности основоположений, таково: они были известны всегда а также считались всеми людьми за подлинные и несомненные, кроме только существование Всевышнего, которое некоторыми ставилось под сомнение, поскольку через чур

громадное значение придавалось чувственным восприятиям, а Всевышнего запрещено ни видеть, ни осязать. Не смотря на то, что все эти истины, принятые мною за начала, всегда были всем известны, но, как я знаю, до сих пор не было никого, кто принял бы их за первоначала философии, т.е. кто осознал бы, что из них возможно вывести знание обо всем существующем в мире. Исходя из этого мне остается доказать тут, что эти первоначала как раз таковы; мне думается, что нереально представить это лучше, чем продемонстрировав на опыте, как раз призвав читателей к прочтению данной книги. Так как не смотря на то, что я и не веду в ней речи обо всем (да это и нереально), но же, как мне думается, вопросы, каковые мне довелось обсуждать, изложены тут так, что лица, прочитавшие со вниманием эту книгу, смогут убедиться, что нет потребности искать иных начал, кроме изложенных мною, чтобы достигнуть наивысших знаний, какие конкретно дешёвы людской уму. Особенно в случае если, прочтя написанное мною, они учтут , сколько разных вопросов тут узнано, а просмотрев писания вторых авторов, увидят, сколь мало правдоподобны решения тех же вопросов исходя из начал, хороших от моих. А дабы им легче было это сделать, я имел возможность бы им заявить, что тот, кто начал держаться моих взоров, значительно легче осознает писания вторых и установит их подлинную цену, нежели тот, кто не проникся моими взорами; обратно, как я сообщил выше, в случае если произойдёт прочесть книгу тем, кто начал с старой философии, то, чем больше трудились они над последней, тем обыкновенно выясняются менее талантливыми постичь философию подлинную.

Довольно чтения данной книги я присоединил бы краткое указание: я хотел бы, дабы сперва всю ее просмотрели в один прием, как роман, дабы не утомлять внимания и не задерживать себя трудностями, какие конкретно смогут встретиться, и дабы представить в общем те вопросы, какие конкретно я обсуждал. Затем — коль не так долго осталось ждать предмет покажется читателю хорошим тщательного изучения и приведёт к желанию познать обстоятельства всего этого — пускай он вторично прочтет книгу с целью проследить сообщение моих аргументов; но, если он не сможет достаточно ее осознать либо не все аргументы будут ему ясны, ему не нужно унывать, но, выделив лишь места, воображающие трудность, пускай он продолжает чтение книги до конца, не останавливаясь. В случае если читатель заберёт книгу в третий раз, он, смею сохранять надежду, отыщет в ней разрешение многих из прежде отмеченных трудностей; а вдруг кое-какие из них останутся и на этот раз, то при перечитывании, я уверен, они будут устранены.

При изучении природы разных умов я подмечал, что чуть ли существуют такие глупые и тупые люди, что они не могут ни усваивать хороших точек зрения, ни подниматься до высших знаний, в случае если лишь направлять их по должному пути. Это возможно доказать следующим образом: в случае если начала ясны и из них ничего не выводится в противном случае как при посредстве очевиднейших рассуждений, то никто не лишен ума так, дабы не осознать тех следствий, каковые отсюда вытекают. Но кроме препятствий в виде предрассудков, от которых никто не свободен, не смотря на то, что больше всего они вредят тем, кто более всех занимался изучением фальшивых наук (mauvaises sciences), практически в любое время бывает так, что одни из людей, наделенные умеренными свойствами и сомневающиеся в них, не желают углубляться в науки, другие же, более пылкие, через чур спешат и исходя из этого довольно часто допускают неочевидные начала, выводя из них неправильные следствия. Исходя из этого я и желал бы убедить тех, кто через чур недоверчив к своим силам, что в моих произведениях нет ничего непонятного, в случае если лишь они не уклонятся от труда их изучить; вместе с тем я желал бы предотвратить вторых, что кроме того для самых выдающихся умов потребуется величайшее внимание и долгое время, дабы изучить все то, что я хотел охватить в собственной книге.

Потом, дабы цель, которую я ставил себе при опубликовании этого труда, была верно осознана, я желал бы указать тут и порядок, что, как мне думается, обязан выполнять тот, кто собирается себя просветить. Во-первых, тот, кто владеет лишь простым и несовершенным знанием, которое возможно купить при помощи четырех указанных выше способов, обязан в первую очередь составить себе правила морали, достаточные для управления в житейских делах, потому что это не терпит промедления и отечественной первой заботой должна быть верная судьба. После этого необходимо кроме этого заняться логикой, но не той, какую изучают в школах: последняя, фактически говоря, имеется только некоего рода диалектика, которая учит лишь средствам передавать вторым уже знакомое нам а также учит сказать, не думая о том, чего мы не знаем; тем самым она не прибавляет здравого смысла, а скорее извращает его. Нет, сообщённое относится к той логике, которая учит надлежащему управлению разумом для приобретения

познания еще не известных нам истин. Так как эта логика особенно зависит от подготовки, то, дабы ввести в потребление свойственные ей правила, полезно продолжительно практиковаться в более легких вопросах, как, к примеру, в вопросах математики. По окончании того как будет куплен узнаваемый навык в отыскании истины во всех этих вопросах, должно без шуток отдаться настоящей философии, первой частью которой есть метафизика, где находятся начала познания; среди них — объяснение основных атрибутов Всевышнего, нематериальности отечественной души, также как и всех остальных ясных и несложных понятий, какими мы владеем. Вторая часть — физика; в ней, по окончании того как отысканы подлинные начала материальных вещей, рассматривается в основном, как образован целый универсум; после этого, очень, какова природа всех остальных и Земли тел, находящихся около Почвы, как, к примеру, воздуха, воды, огня, иных минералов и магнита. Потом должно кроме этого по отдельности изучить природу растений, животных, а особенно человека, дабы быть в состоянии покупать другие нужные для него знания. Так, вся философия подобна дереву, корни которого — метафизика, ствол — физика, а ветви, исходящие от этого ствола, — все другие науки, сводящиеся к трем главным: медицине, этике и механике. Последнюю я считаю высочайшей и идеальнейшей наукой, которая предполагает полное знание вторых наук и есть последней ступенью к высшей мудрости.

Подобно тому как плоды собирают не с корней и не со ствола дерева, а лишь с финишей его ветвей, так и особенная полезность философии зависит от тех ее частей, каковые смогут быть изучены лишь под конец. Но не смотря на то, что я практически ни одной из них не знаю, всегдашнее мое рвение послужить неспециализированному благу побудило меня десять либо двенадцать лет тому назад выпустить кое-какие «Испытания» относительно того, что, как мне казалось, я изучил. Первой частью «Опытов» было «Рассуждение о способе, дабы правильно направлять собственный разум и отыскивать истину в науках»; в том месте я коротко изложил главные правила логики и несовершенной этики, которой возможно направляться временно, пока не знают лучшей. Остальные части содержали три трактата: один — «Диоптрику», второй — «Метеоры» и последний — «Геометрию». В «Диоптрике» мне хотелось доказать, что мы достаточно на большом растоянии можем продвинуться в философии, дабы с ее помощью приблизиться к познанию искусств, нужных для жизни, поскольку изобретение под-

зорных труб, о чем я в том месте сказал, было одним из тяжёлых изобретений, какие конкретно когда-либо были сделаны. В «Метеорах» я желал отметить, как философия, разрабатываемая мною, отличается от философии, изучаемой в школах [4], где в большинстве случаев рассматриваются те же предметы. Наконец, в «Геометрии» я желал продемонстрировать, как много малоизвестных дотоле вещей я открыл, и тем самым воспользовался случаем убедить вторых, что возможно открыть и большое количество иного, дабы так побудить к отысканию истины. Позднее, предвидя для многих трудности в понимании баз метафизики, я постарался изложить особенно затруднительные места в книге «Размышлений» [5]; последняя не смотря на то, что и мала, сама по себе разрослась в количестве, потому, что содержит большое количество материала в связи с теми возражениями, каковые мне были отправлены по этому поводу очень учеными людьми, и моими ответами им. Наконец, в то время, когда мне показалось, что умы читателей достаточно подготовлены предшествующими трудами для понимания «Первоначал философии», я выпустил в свет и последние, поделив эту книгу на четыре части. Первая из них содержит базы людской познания и представляет собой то, что возможно названо первой философией либо же метафизикой; для верного понимания ее полезно предпослать ей чтение «Размышлений», касающихся того же предмета. Остальные три части содержат все самоё общее в физике; ко мне относится изложение первых законов, либо начал, природы; дано описание того, как образованы небесный свод, неподвижные звезды, планеты, кометы и по большому счету целый универсум; после этого очень обрисована природа отечественной Почвы, воздуха, воды, огня, магнита — тел, каковые в большинстве случаев значительно чаще видятся на Земле, и всех особенностей, замечаемых в этих телах, таких, как свет, теплота, тяжесть и другое. Так я, думается, начал изложение всей философии по порядку, ничего не потеряв из того, что должно предшествовать тем вещам, каковые я обрисовываю последними. Но, дабы довести это дело до конца, я должен был бы подобным же образом раздельно растолковать природу каждого из более частных тел, находящихся на Земле, в частности минералов, растений, животных и особенно человека; наконец, следовало бы шепетильно изложить медицину, науку о нравах и механику. Все это мне было нужно бы сделать, дабы дать роду людской законченный свод философии. Я не ощущаю себя еще такими старым, не так уже не доверяю

собственным силам и вижу себя не столь далеким от познания того, что остается познать, дабы не осмеливаться приняться за исполнение этого плана, имей я лишь условия для производства всех опытов, нужных для проверки и подтверждения моих рассуждений. Но, видя, что это потребовало бы больших издержек, непосильных для частного лица, каким являюсь я, без публичной помощи, и видя, что нет оснований ожидать таковой помощи, я полагаю, что в будущем с меня хватит исследования только для моего собственного просвещения, и да простит меня потомство, в случае если мне в будущем уже не придется для него потрудиться. Но, дабы узнать, в чем, на мой взор, я ему уже сделал одолжения, я сообщу тут, какие конкретно, по моему точке зрения, плоды смогут быть собраны с моих «Первоначал». Первый из них — наслаждение, испытываемое от нахождения тут многих до сих пор малоизвестных истин; так как не смотря на то, что истины довольно часто не столь очень сильно действуют на отечественное воображение, как выдумки и ошибки, потому что истина думается не столь изумительной и более простой, но радость, приносимая ею, дольше и основательнее. Второй плод — это то, что усвоение данных «Первоначал» понемногу приучит нас вернее делать выводы обо всем видящемся и так стать более разумными — воздействие, прямо противоположное тому, какое создаёт общераспространенная философия; легко так как заметить на так называемых педантах, что она делает их менее чувствительными к аргументам разума, чем они были бы, если бы ни при каких обстоятельствах ее не изучали. Третий плод — в том, что истины, содержащиеся в «Первоначалах», будучи очень очевидными и точными, ликвидируют всякое основание для споров, тем самым располагая умы к согласию и кротости; совсем обратное приводят к школьным препирательствам, поскольку они мало-помалу делают изучающих все более педантичными и упрямыми и тем самым становятся, возможно, первыми обстоятельствами разногласий и ересей, которых так много в наши дни. Последний и основной плод этих «Первоначал» пребывает в том, что, разрабатывая их, возможно открыть очень много истин, которых я в том месте не излагал, и так, неспешно переходя от одной к второй, со временем прийти к полному познанию всей философии и к высшей степени мудрости. Потому что, как видим по всем искусствам, не смотря на то, что сначала они неотёсанны и несовершенны, но, потому, что они содержат в себе что-то подлинное, удостоверяемое

результатами опыта, они неспешно совершенствуются; совершенно верно так же и в философии, раз мы имеем подлинные начала, не имеет возможности статься, дабы, следуя им, мы не напали когда-нибудь на другие истины. Запрещено лучше доказать ложность Аристотелевых правил, чем отметив, что в течение многих столетий, в то время, когда им следовали, не было возможности продвинуться.

Мне, само собой разумеется, хорошо как мы знаем, что существуют умы столь стремительные и, сверх того, столь мало осмотрительные в собственных поступках, что, кроме того имея прочные основания, они не в состоянии выстроить на них ничего точного; а так как в большинстве случаев более всего склонны к писанию книг как раз такие люди, то они способны в маленький срок извратить все сделанное мною и ввести в мой метод философствовать сомнение и неуверенность (с изгнания чего я с величайшею заботою и начал), в случае если лишь их писания будут принимать за мои либо за которые содержат мои взоры. Сравнительно не так давно я заметил это на примере одного из тех, о ком говорят как о моем ближайшем последователе; о нем я кроме того где-то писал, что надеюсь на его разум и не думаю, дабы он держался какого-либо мнения, которое я не захотел бы признать за собственный собственное; а в это же время в прошедшем сезоне он опубликовал книгу под заглавием «Основания физики» [6], и не смотря на то, что, по-видимому, в ней нет ничего касающегося медицины и физики, чего он не забрал бы из моих опубликованных трудов, и из не законченной еще работы о природе животных [7], попавшей к нему в руки, но потому, что он не хорошо списал, поменял порядок изложения и пренебрег некоторыми метафизическими истинами, которыми должна быть проникнута вся физика, я должен решительно от него отмежеваться и просить читателей ни при каких обстоятельствах не приписывать мне какого-либо взора, если не отыщут его выраженным в моих произведениях; и пускай читатели не принимают за истину никаких взоров ни в моих, ни в чужих произведениях, если не заметят, что они яснейшим образом выводятся из подлинных начал.

Я знаю кроме этого, что может пройти большое количество столетий, перед тем как из этих начал будут выведены все истины, какие конкретно из них возможно извлечь. Дело в том, что большая часть истин, какие конкретно должны быть отысканы, в значительной степени зависят от отдельных опытов; последние же ни при каких обстоятельствах не производятся случайно, но должны быть изыскиваемы проницательными людьми с тщанием и с нужными издержками. Потом, не всегда бывает так, что те, кто

способен верно произвести испытания, приобретают такую возможность; помимо этого, большая часть ученейших умов составили негативное представление о философии по большому счету благодаря недочётов той философии, которая была в ходу до сих пор, и они не начнут стараться отыскать лучшую. Но кто в итоге уловит различие между началами и моими началами вторых, и то, какой последовательность истин из этого можно извлечь, те убедятся, как принципиально важно продолжить разыскание истин и до какой высокой ступени мудрости, до какого именно совершенства судьбы, до какого именно блаженства смогут довести нас эти начала. Смею верить, что не найдется никого, кто не отправился бы навстречу столь нужному для него занятию либо по крайней мере не сочувствовал бы и не хотел бы всеми силами оказать помощь плодотворно над ним трудящимся. Захочу потомкам заметить радостное его завершение.

ПЕРВОНАЧАЛ ФИЛОСОФИИ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ОБ БАЗАХ ЛЮДСКОЙ ПОЗНАНИЯ

1. Человеку, исследующему истину, нужно хоть один раз в жизни усомниться во всех вещах — как они вероятны

Так как мы появляемся на свет младенцами и выносим разные суждения о чувственных вещах прежде, чем всецело овладеваем своим разумом, нас отвлекает от подлинного познания множество предрассудков; разумеется, мы можем избавиться от них только в том случае, если хоть раз в жизни попытаемся усомниться во всех тех вещах, в отношении достоверности которых мы питаем хотя бы мельчайшее подозрение.

2. Мы должны кроме этого вычислять все вызывающее большие сомнения фальшивым

Более того, полезно кроме того вычислять вещи, в коих мы сомневаемся, фальшивыми, чтобы тем яснее выяснить то, что самый точно и доступно познанию.

3. Но это сомнение не нужно относить к жизненной практике

Уделяйте внимание базам судьбы — Садхгуру


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: