Общий взгляд на непроизвольное течение мыслей.

Подводя итоги сообщённому, мы видим, что отличие между тремя видами ассоциации чисто количественная и сводится к большему возбуждению нервных дорог, соответствующему той части исчезающего объекта мысли, которая является формирующим началом для следующей мысли. Но modus operandi (метод действия) данной части в любых ситуациях тот же, независимо от ее величины. Элементы, образующие новый объект мысли, готовы появиться перед сознанием каждую 60 секунд, по причине того, что соответствующие им нервные дороги были в один раз возбуждены сходу за нервными элементами, соответствующими прошлому объекту мысли либо его активной части. Данный физиологический закон, закон привычки, распространяется в итоге на ток, пробегающий по нервным дорогам. виды и Направление его модификаций зависят от не известных нам условий, благодаря которым в мозгу одних лиц ток сосредоточивается в малых участках, в мозгу вторых он распространяется во всю ширину пути. Отгадать эти условия для нас, по-видимому, нет никакой возможности. Каковы бы они ни были, по крайней мере в них коренится глубокое различие между прозаической натурой и гением — рабом рутинного образа и привычки мыслей. В главе «Мышление» мы возвратимся к этому вопросу.

Произвольное течение мыслей. До сих пор мы разглядывали процесс ассоциации в форме непроизвольного течения мыслей. Образы фантазии сменяют друг друга независимо от отечественного жажды, то следуя прочно проложенным дорогам обыденной привычки, то носясь хаотичными скачками по всему протяжению пространства и времени. Таковы мечты, грезы. Но большая часть в потоке отечественных идей связана обыкновенно со рвениями к известным целям, с сознательным интересом; при таких условиях течение мыслей именуют произвольным.

С физиологической точки зрения мы должны высказать предположение, что рвение к цели выражается в преобладании деятельности в полной мере определенных мозговых процессов за все время течения отечественных мыслей. Отечественное обыденное мышление не простые мечты, не бесцельное блуждание — оно постоянно вращается около какого-нибудь центрального интереса, около главной темы, к которой большая часть отечественных представлений имеет известное отношение и к которой мы по окончании минутных отступлений возвращаемся опять. Мы высказали предположение, что таковой интерес поддерживается постоянным возбуждением нервных дорог. В смешанных ассоциациях, каковые мы изучали до сих пор, части каждого объекта мысли, служащие для нее поворотными пунктами, воображают для нас интерес, в большой доле обусловленный их отношением к неспециализированному интересу, что временно овладел отечественным сознанием. Пускай Z будет нервный процесс, обусловливающий неспециализированный интерес, тогда в случае если авс есть объектом мысли, а b имеет более ассоциаций с Z , нежели а либо с , то b станет занимательной, руководящей частью объекта и будет вызывать лишь элементы собственных ассоциаций. Потому что энергия, позванная возбуждением нервного пути b , будет увеличена активностью Z , которая не повлияет ни на а , ни на с , благодаря отсутствия всякой предшествующей связи между Z и а и между Z и с . В случае если я, к примеру, думаю о Париже, будучи голоден, то очень возможно, что объектом моей мысли будут парижские рестораны.

Неприятности. Но как в теоретической области, так и в практической судьбе существуют интересы более узкие, принимающие формы определенных образов-целей, каковые мы стремимся осуществить. Цепь идей, появляющихся под влиянием для того чтобы интереса, обыкновенно образовывает идея о средствах, нужных для осуществления данной цели. В случае если идея о цели сама собой не говорит о средствах, то нахождение последних образует проблему, совсем необычную независимую цель, к достижению которой мы очень сильно стремимся, но природы которой мы не можем себе светло представить, как бы мы ни хотели этого.

То же самое отмечается, в то время, когда мы желаем припомнить что-нибудь забытое либо отыскать логическое основание для суждения, сделанного интуитивным методом. Желание тут влечет нас в том направлении, которое думается верным, но к такому пункту, что невидим. Другими словами, отсутствие образа является таким же хорошим руководящим мотивом для отечественных представлений, как и его присутствие. Пробел в отечественном сознании воображает наряду с этим не идеальную вакуум, но чувствительный недочёт. Если бы мы захотели растолковать с физиологической стороны, как идея, находящаяся еще в потенциальном состоянии, все-таки проявляет известную активность, то мы должны были бы высказать предположение, что наряду с этим нервные дороги возбуждены, но в мельчайшей степени и на полусознательном уровне. Попытайтесь, к примеру, символически охарактеризовать состояние человека, что ломает голову, стараясь припомнить идея, пришедшую ему на ум семь дней назад. Элементы ассоциации, связанной с данной мыслью, в этом случае налицо, но они не в состоянии оживить в памяти забытую идея. Мы не можем допустить, что мозговые процессы, обусловливающие эти ассоциации, не совершаются вовсе в человеке в таковой момент вследствие того что искомая идея вот-вот возможно охвачена его сознанием. Ритм фразы, высказывающей искомую идея, уже звучит в ушах, соответствующие слова крутятся на языке, но не припоминаются совсем. Вся отличие в это же время случаем, в то время, когда мы припоминаем забытое, и тем, в то время, когда ищем средств к осуществлению некоей цели, в следующем: первый случай относится к прошлому опыту, а второй— нет. В случае если мы сперва проанализируем метод припоминания забытого, то нам легче будет осознать сознательные поиски малоизвестного.

Разрешение неприятностей. Забытый объект «чувствуется» нами как некий пробел между вторыми определенными объектами. Наряду с этим мы смутно не забываем, где, в то время, когда и при каких событиях нам пришла в голову в последний раз забытая сейчас мысль. Мы не забываем в общем и тему, к которой она относится. Но все эти частности не сливаются в одно прочное целое, которое имело возможность бы заместить чувствуемый нами пробел; мы ощущаем неудовлетворенность и разламываем себе голову в отыскивании вторых частностей забытого факта. От каждой частности лучеобразно расходятся линии ассоциаций, и это событие дает предлог ко множеству попыток вернуть забытую идею по ассоциации с какой-нибудь из частностей. Тут сходу обнаруживается, что многие из них не имеют к искомой мысли никакого отношения, исходя из этого сходу теряют каждый интерес и ускользают от отечественного сознания. Другие элементы мысли ассоциируются одинаково прекрасно и с искомой идеей, и с другими представлениями, находящимися в отечественном сознании. При появлении в сознании таких ассоциаций мы начинаем испытывать необычное чувство, побуждающее нас хвататься за них и сосредоточивать на них отечественное внимание. Так ход за шагом мы вспоминаем сперва, что нам пришла в голову искомая идея, в то время, когда мы сидели за столом; что наряду с этим был отечественный хороший привычный X; потом, что толковали тогда за столом о том-то и том-то; наконец, что идея эта была в нас позвана каким-то смешным рассказом, в котором определенную роль игралась какая-то французская цитата.

Все добавочные элементы ассоциации появляются в нас независимо от упрочнений воли, при помощи самопроизвольного течения мыслей. Роль воли наряду с этим содержится лишь в подчеркивании тех элементов ассоциации, каковые кажутся самые подходящими, в сосредоточении на них внимания и в игнорировании остальных элементов. При помощи аналогичного блуждания отечественного внимания по соседству с искомым объектом мысли элементов ассоциации накапливается так много, что неспециализированное напряжение всех нужных нервных процессов преодолевает нервный ток и преграду, соответствующий в далеком прошлом искомому объекту мысли, быстро пробегает по собственному пути. И в то время, когда полусознательный «зуд», в случае если возможно так выразиться, испытываемый нами при отыскивании известной мысли, внезапно преобразовывается в живое чувство, отечественный дух ощущает невыразимое облегчение.

Рис. 13

Целый обрисованный нами процесс возможно грубо изображен в виде диаграммы (рис. 13). Назовем забытый объект мысли Z, первые факты, имеющие к нему отношение, — а, b и с , а подробности, имеющие важное значение для припоминания этого объекта, — l, m и n. Тогда любой кружок на диаграмме будет изображать нервный процесс, в основном соответствующий той идее, которая обозначена стоящей на кружке буквой. Сперва активность Z выразится некоторым несложным внутренним напряжением, но, в то время, когда возбуждения а, b и с неспешно повлекут за собой l, т и n и в то время, когда все эти процессы так или иначе начнут действовать на Z , их совместное давление на Z пробудит в последнем сильнейшую активность и цель будет достигнута.

Разглядим сейчас случай, в то время, когда нами изыскиваются неизвестные средства для в полной мере определенной цели. Цель тут играет роль а, b, с в диаграмме, они являются исходными пунктами влияния элементов ассоциации на искомое Z . Тут, как и в прошлом случае, произвольное внимание лишь ликвидирует неподходящие элементы ассоциации и сосредоточивается на тех, каковые кажутся благоприятными; обозначим их через l, m и n . Последние, слагаясь с первыми, приводят к возбуждению в Z , которому психологически соответствует ответ отечественной неприятности. Единственная отличие между этим и предшествующим случаем содержится в том, что тут не было необходимости ни в каком предварительном возбуждении Z .

При ответе неприятности мы сознаем заблаговременно лишь отношения (конечного результата к искомым средствам для его осуществления). Такими отношениями должны быть отношения обстоятельства к действию, либо атрибута к вещи, либо средств к цели и т. п. Другими словами, мы знаем очень многое об искомом объекте, но все-таки не привычны с ним. Сознание того, что один из объектов имеется в итоге отечественное quaesitum, обусловлено установлением тождества взаимоотношений отечественных к данному объекту и к искомому малоизвестному, установлением, для которого требуется достаточно медленный акт суждения. Каждый знает, что некое время вероятно сознавать объект, не устанавливая никаких взаимоотношений между ним и другими объектами. Совсем так же вероятно сознавать узнаваемые отношения, еще не сознавая объекта.

Посредством как раз для того чтобы процесса мысли мы усматриваем в таинственных газетных недомолвках события национальной важности. Мы должны тут положиться на законы нервной деятельности, которая доставляет нам подходящие идеи, но верный выбор между последними должен быть сделан нами.

Подробный анализ разных классов психологических явлений, подобных только что обрисованным мною, выходит за рамки настоящего произведения. самые яркие образцы этих явлений мы можем отыскать в области научных открытий. Исследователь отправляется от факта к отысканию его обстоятельств либо от догадки к ее фактическому подтверждению. И в том, и в другом случае он обязательно обсуждает в уме имеющиеся в его распоряжении эти, пока при происхождении последовательности элементов ассоциации (то по смежности, то по сходству) он не натолкнется на таковой элемент, что окажется искомым. Данный процесс может длиться годы.

Исследователю нельзя предложить определенные правила, при помощи которых он имел возможность бы всего скорее достигнуть конечного результата, но и тут, как при припоминании забытого, накопление запасных элементов ассоциаций возможно создавать скорее при помощи некоторых избитых приемов. Так, стараясь припомнить какую-нибудь забытую идея, мы стараемся преднамеренно возобновить в памяти в определенном порядке те события, с которыми эта идея могла быть объединена, сохраняя надежду натолкнуться на элемент ассоциации, которая связана с искомым объектом. К примеру, мы можем припомнить последовательно все места, где мы имели возможность иметь интересующую нас идея, всех лиц, с которыми нам сравнительно не так давно случалось говорить, либо все книги, сравнительно не так давно прочтённые нами. Припоминая известное лицо, мы можем перечислить про себя последовательность улиц либо последовательность профессий, которые связаны с ним. Какая-нибудь подробность при таких методических перечислениях возможно ассоциирована с искомой идеей и может оказать нам помощь, а в это же время, не сделай мы систематического обзора разных событий, которые связаны с искомой идеей, эта имеющая важное значение подробность ни при каких обстоятельствах бы не пришла нам в голову.

В научных изучениях накопление элементов ассоциаций было возведено в совокупность Дж. Ст. Миллем в его «четырех способах умелого изучения». Разные случаи в научных открытиях группируются тут по «способу согласия», «способу различия», «методу и» методу «остатков сопутствующих трансформаций»; при помощи этих четырех классов искомая обстоятельство возможно легко вскрыта нами. Но эти способы лишь подготавливают открытие, которое совершается кроме них. Решающим мотивом для открытия все-таки помогает гармоническое сочетание нервных процессов, без которого мы блуждали бы в потемках. Но мы ни при каких обстоятельствах не должны закрывать глаза на тот факт, что в мозгу одних лиц неизвестно из-за чего нервные разряды чаще совершаются верно, чем в мозгу вторых. Кроме того образуя перечни подобных случаев по способу Милля, мы зависим от произвола нервных процессов, соответствующих вскрытию сходства в объектах мысли. Как смогут быть сгруппированы в один класс факты, сходные с тем, обстоятельство коего мы стараемся выяснить, если не высказать предположение, что один из них скоро вызывает в отечественном уме идея о втором при помощи ассоциации по сходству?

Сходство не есть элементарный закон. Итак, мы проанализировали три основных типа ассоциации сперва при непроизвольном, после этого при произвольном течении мысли. Необходимо подметить, что снова появляющийся при ассоциации объект может не иметь никакого логического отношения к вызывающему его объекту. Нужное условие для деятельности закона ассоциации лишь одно: тускнеющий объект мысли должен быть позван нервным процессом, где кое-какие элементы связаны со снова образующимся объектом мысли. Как раз в данной форме проявляется закон причинности во всех родах ассоциации, не кроме и ассоциации по сходству. Сходство между объектами само по себе не играется никакой роли при смене ассоциаций. Оно лишь итог простых факторов, обусловливающих смену представлений, в то время, когда они сочетаются известным образом.

Психологи обыкновенно рассуждают так, как словно бы сходство объектов — само по себе некий фактор, действующий наровне с привычкой, свободный от нее и талантливый, подобно ей, оказывать влияние на смену представлений. Но таковой метод объяснения совсем непонятен. Сходства двух объектов не существует, пока нет самих объектов; нельзя говорить о сходстве как факторе, создающем что-то, все равно — в собственности ли это что-то области физической либо психологической. Сходство имеется известное отношение, познаваемое нами по окончании факта, совершенно верно так же, как мы познаем отношения превосходства, расстояния, причинности, содержания и формы, акциденции и субстанции либо контраста между двумя объектами, связанными между собой механизмом ассоциаций.

Заключение. Подводя итоги, еще раз повторяю: отличие между тремя видами ассоциации чисто количественная и сводится к большему либо меньшему возбуждению нервных дорог, соответствующих той части исчезающего объекта мысли, которая есть формирующим началом для следующей мысли. Но modus operandi данной активной части везде тот же, независимо от ее величины. Элементы, образующие новый объект мысли, готовы появиться перед сознанием каждую 60 секунд, по причине того, что соответствующие им нервные дороги были в один раз возбуждены сходу за нервными элементами, соответствующими предшествующему объекту мысли либо его активной части. Данный конечный физиологический закон — закон привычки — распространяется на перемещение тока, пробегающего по нервным дорогам. Направление его пути и виды его модификаций зависят частично от условий, каковые мы имели возможность найти посредством отечественного анализа, но каковые совсем еще не узнаны при так называемой ассоциации по сходству.

Я полагаю, что изучающий психологию согласится со мной в необходимости развивать «нервную физиологию» для выяснения смены отечественных идей. Нужно, но, сознаться, что далек тот сутки, в то время, когда физиолог будет в состоянии проследить ход за шагом, от одной группы нервных клеток к второй, гипотетически намеченный нами механизм душевных явлений. Быть может, данный сутки не наступит ни при каких обстоятельствах. Кроме того, схематизм, которым мы пользовались при анализе, заимствован нами из анализа внешних объектов и только по аналогии перенесен на мозг. Однако лишь использование этого схематизма к мозговым процессам разрешает нам распространять закон причинности на психофизические явления; для меня это мысль дает право заявить, что порядок в смене психологических явлений возможно узнан при помощи данных одной «нервной физиологии».

Явления случайного преобладания некоторых процессов над вторыми также будут быть отнесены к области мозговых возможностей. Благодаря неустойчивости нервной ткани разряды неизменно должны происходить в одних ее пунктах скорее и посильнее, чем в других, и пункты, преобладающие по интенсивности разряда над остальными, должны временами поменять собственные места в зависимости от случайных обстоятельств, давая нам возможность выразить в виде правильных диаграмм капризную игру ассоциаций по сходству в самых очень способных умах. Анализ сновидений подтверждает эти мысли. Обыкновенно у дремлющего число дорог для нервного разряда значительно уменьшается. Немногие из них дешёвы току, и последний, как вихрь носясь лишь по тем дорогам, каковые питание мозга в данную 60 секунд сделало ему дешёвыми, вызывает в сознании дремлющего самые причудливые сочетания идей.

Внимание, возбужденное каким-нибудь интересом, и воление сохраняют роль психологических факторов и в явлении ассоциации. Эта роль выражается в подчеркивании некоторых элементов ассоциации, в фиксировании их с целью сделать их влияние преобладающим на образование предстоящих ассоциаций. Это событие должны особенно не упускать из виду соперники механистической психофизиологии при анализе ассоциаций. Мое вывод о произвольной деятельности духа при активном внимании я высказал выше (см. с. 126). Но кроме того в случае если допустить существование психологической самопроизвольности, то по крайней мере нельзя согласиться с тем, что она действует ex abrupto (неожиданно), вызывая и созидая идеи. Роль ее ограничивается выбором между теми идеями, каковые предоставляются ей ассоционным механизмом. Если бы дух имел возможность произвольно подчеркивать, усиливать либо задерживать какой-либо элемент ассоциации, то он имел возможность бы делать все, что необходимо для самого ревностного защитника свободы воли, потому что при таких условиях дух воздействовал бы решающим образом на образование последующих ассоциаций, ставя их в зависимость от выделенного элемента ассоциации и таким методом предопределяя предстоящий образ мыслей человека, а вместе с тем и его поступки.

Глава XVII

Чувство времени

Чувствуемое настоящее имеет известную длительность. Попытайтесь, я не сообщу уловить, но заметить настоящее мгновение. Такая попытка совсем бесплодна. Где оно, это настоящее? Оно провалилось сквозь землю прежде, чем мы успели схватить его, растаяло, перелилось в следующее мгновенье. Поэт, цитируемый Годжсоном, говорит:

Le moment ой je parle est deja loin de moi.

(А также тот миг, в то время, когда я еще говорю, уже далек от меня.)

И вправду, настоящее в строгом смысле слова возможно схвачено человеком лишь как часть более широкого промежутка времени, заполненного живым, подвижным органическим процессом. Настоящее имеется несложная абстракция, не только ни при каких обстоятельствах не существующая в опыте, но, возможно, ни при каких обстоятельствах не появляющаяся кроме того в виде понятия у лиц, не привыкших к философскому мышлению. Размышление приводит нас к убеждению, что настоящее должно существовать, но само существование его ни при каких обстоятельствах не может быть для нас фактом яркого опыта. Опыт дает нам то, что так прекрасно названо «видимым воочию настоящим», — какой-то отрезок времени, как бы седло на его хребте, на котором мы сидим боком и с которого воображаем себе два противоположных направления времени. Части восприятия времени объединяются известной длительностью с двумя противоположными финишами. Отношения последовательности от одного финиша к второму познаются как части данного отрезка длительности. Мы не ощущаем появления сперва одного финиша, позже другого и от восприятия последовательности не заключаем к существованию промежутка времени между ними, по мы, по-видимому, ощущаем сам промежуток как целое с двумя противоположными финишами. Опыт как объект психотерапевтического анализа имеется что-то сложное: элементы его в чувственном восприятии неотделимы друг от друга, не смотря на то, что, направляя внимание на смену явлений опыта, мы можем легко отличить в нем конец и начало.

Временной отрезок более чем нескольких секунд перестает быть ярким восприятием длительности для отечественного сознания и делается мнимой фикцией. Дабы реализовать перед сознанием кроме того час времени, мы должны вычислять in indefinituin (вечно): «сейчас», «сейчас», «сейчас». Каждое «сейчас» соответствует ощущению некоего отдельного промежутка времени, правильная же сумма этих промежутков ни при каких обстоятельствах не осознается нами светло. Долгий временной отрезок, какой мы можем конкретно охватывать сознанием, отличая его от громадных и меньших (если судить по опытам, произведенным в лаборатории Вундта для второй цели), равняется примерно 12 с. Малейший временной отрезок, чувствуемый нами, равняется, по-видимому, 1/500 с: Экснер различал две электрические искры, следовавшие друг за другом через данный промежуток.

Мы не владеем эмоцией безлюдного времени. Попытайтесь не обращать внимания, совсем отвлечься от внешнего мира и направить внимание только на течение времени, подобно тому человеку, что, по выражению поэта, «бодрствовал, дабы заметить полет времени во мраке ночи и приближение мира ко дню ужасного суда». При таких условиях, по-видимому, нет никакого разнообразия в материальном содержании отечественной мысли и объектом яркого созерцания есть как словно бы само течение времени. Так ли это в действительности либо нет? Вопрос данный ответствен, потому что, предположив, что опыт в этом случае есть как раз тем, чем он с первого взора думается, мы должны будем признать в себе существование особенного чистого эмоции времени, эмоции, для которого стимулом является ничем не заполненная продолжительность. Предположив же в этом случае несложную иллюзию, нужно будет допустить, что восприятие полета времени в приведенном выше примере обусловлено заполнением его отечественным воспоминанием о его содержании в предшествующее мгновение и эмоцией сходства этого содержания с содержанием данной 60 секунд.

Не нужно особенных упрочнений самонаблюдения чтобы продемонстрировать, что подлинна последняя альтернатива и что мы не можем сознавать ни длительности, ни протяжения без какого именно бы то ни было чувственного содержания. Подобно тому как с закрытыми глазами мы видим, совершенно верно так же при полном отвлечении от впечатлений внешнего мира мы все-таки загружены в то, что Вундт где-то назвал «полусветом» неспециализированного отечественного сознания. Биение сердца, дыхание, пульсация внимания, обрывки фраз и слов, проносящиеся в отечественном воображении, — вот что заполняет эту туманную область со» знания. Все эти процессы ритмичны и сознаются нами в яркой цельности; пульсация и дыхание внимания воображают падения и периодическую смену подъёма; то же отмечается в биении сердца, лишь тут волна колебания значительно меньше; слова проносятся в отечественном воображении не в одиночку, а связанными в группы. Другими словами, как бы мы ни старались высвободить отечественное сознание от всякого содержания, некая форма сменяющегося процесса постоянно будет сознаваться нами, воображая не устранимый из сознания элемент. Наряду же с сознанием этого процесса и его ритмами мы сознаем и занимаемый им временной отрезок. Так, осознание смены есть условием для осознания течения времени, но нет никаких оснований предполагать, что течения полностью безлюдного времени достаточно, дабы породить в нас осознание смены. Эта смена обязана воображать известное настоящее явление.

Оценка более долгих промежутков времени. Пробуя замечать в сознании течение безлюдного времени (безлюдного в относительном смысле слова, в соответствии с вышесказанному), мы следим в мыслях за ним с перерывами. Мы говорим про себя: «сейчас», «сейчас», «сейчас» либо: «еще», «еще», «еще» по мере течения времени. Сложение известных единиц длительности воображает закон прерывного течения времени. Прерывность эта, но, обусловлена лишь фактом прерывности восприятия либо апперцепции того, что оно имеется. В действительности чувство времени так же непрерывно, как и всякое второе подобное чувство. Мы именуем отдельные куски постоянного ощущения. Каждое отечественное «еще» отмечает некую конечную часть истекающего либо истекшего промежутка. В соответствии с выражению Годжсона, чувство имеется измерительная тесьма, а апперцепция — делительная машина, отмечающая на тесьме промежутки. Прислушиваясь к непрерывно-однообразному звуку, мы принимаем его при помощи прерывной пульсации апперцепции, в мыслях произнося: «тот же звук», «тот же», «тот же»! То же самое мы делаем, замечая течение времени. Начав отмечать промежутки времени, мы весьма не так долго осталось ждать теряем чувство от их неспециализированной суммы, которое делается очень неизвестным. Определить сумму мы можем, лишь полагая, либо смотря за перемещением часовых стрелок, либо пользуясь каким-нибудь вторым приемом символического обозначения временных промежутков.

Представление о промежутках времени, дни и превосходящих часы, совсем символично. Мы думаем о сумме известных промежутков времени, либо воображая себе только ее наименование, либо выбирая в мыслях самые крупные события этого периода, нимало не претендуя воспроизводить в мыслях все промежутки, образующие данную 60 секунд. Никто не имеет возможности заявить, что он принимает временной отрезок между первым столетием и нынешним столетием до Р. X. как более долгий период относительно с промежутком времени нынешним и X столетиями. Действительно, в воображении историка более долгий временной отрезок приводит к большему количеству хронологических дат и большее число событий и образов и потому думается более богатым фактами. По той же причине многие лица уверяют, что они конкретно принимают двухнедельный временной отрезок как более долгий относительно с недельным. Но тут в действительности вовсе нет интуиции времени, которая имела возможность бы служить для сравнения.

Большее либо меньшее количество событий и дат есть в этом случае только символическим обозначением большей либо меньшей длительности занимаемого ими промежутка. Я уверен, что это так кроме того В том случае, в то время, когда сравниваемые промежутки времени — не более часа либо около того. То же самое не редкость, в то время, когда мы сопоставляем пространства в пара миль. Критерием для сравнения в этом случае помогает число единиц длины, заключающееся в сравниваемых промежутках пространства.

Сейчас нам естественнее всего обратиться к анализу некоторых общеизвестных колебаний в отечественной оценке длины времени. По большому счету говоря, время, заполненное разнообразными и увлекательными впечатлениями, думается скоро протекающим, но, протекши, представляется при воспоминании о нем весьма продолжительным. Напротив, время, не заполненное никакими впечатлениями, думается долгим, протекая, а протекши, представляется маленьким. семь дней, посвященная путешествию либо посещению разных зрелищ, в воспоминании чуть оставляет чувство одного дня. При мысленном взоре на протекшее время его длительность думается большей либо меньшей, разумеется, в зависимости от количества вызываемых им воспоминаний. Обилие предметов, событий, изменений, бессчётные подразделения срочно делают отечественный взор на прошлое более широким. Бессодержательность, однообразие, отсутствие новизны делают его, напротив, более узким.

По мере того как мы стареем, тот же временной отрезок нам начинает казаться более маленьким — это справедливо относительно дней, месяцев и лет; относительно часов — вызывающе большие сомнения; что же касается секунд и минут, то они, по-видимому, постоянно кажутся примерно однообразной длины. Для старика прошлое, по всей видимости, не думается дольше, чем оно казалось ему в юные годы, не смотря на то, что в действительности оно возможно в 12 раза больше. У многих людей все события зрелого возраста так привычного рода, что личные впечатления не на много удерживаются в памяти. Одновременно с этим более ранние события все в большем и большем количестве начинают забываться потому, что память не в состоянии удержать для того чтобы количества отдельных определенных образов.

Вот всё, что я желал сообщить по поводу кажущегося сокращения времени при взоре на прошлое. В настоящем время думается меньше, в то время, когда мы так поглощены его содержанием, что не подмечаем течения самого времени. Сутки, занятый сильными впечатлениями, скоро проносится перед нами. Напротив, сутки, преисполненный неудовлетворённых желаний и ожиданий перемены, покажется вечностью. Taedium, ennui, Langweile, boredom, скука — слова, для которых в каждом языке найдется соответствующее понятие. Мы начинаем чувствовать скуку тогда, в то время, когда благодаря относительной бедности содержания отечественного опыта внимание сосредоточивается на самом течении времени. Мы ожидаем новых впечатлений, готовимся воспринять их — они не появляются, вместо них мы переживаем практически ничем не заполненный временной отрезок. При постоянных бессчётных повторениях отечественных разочарований длительность самого времени начинает ощущаться с чрезвычайной силой.

Закройте глаза и попросите кого-нибудь сообщить вам, в то время, когда пройдет одна 60 секунд: эта 60 секунд полного отсутствия внешних впечатлений покажется вам поразительно долгой. Она так же томительна, как первая семь дней плавания по океану, и вы нечайно удивляетесь, что человечество имело возможность волноваться несравненно более долгие периоды томительного однообразия. Все дело тут содержится в направлении внимания на эмоцию времени per se (само по себе) и в том, что внимание в этом случае принимает очень узкие подразделения времени. В аналогичных опытах для нас нестерпима бесцветность впечатлений, потому что возбуждение есть непременным условием для наслаждения, чувство же безлюдного времени имеется наименее возбуждающий отечественную чувствительность опыт из всех, какие конкретно мы можем иметь. По выражению Фолькмана, taedium воображает как бы протест против всего содержания настоящего.

Чувство прошедшего времени имеется настоящее. Рассуждая о modus operandi отечественного познания временных взаимоотношений, возможно поразмыслить при первом взоре, что это несложная вещь на свете. Явления внутреннего эмоции сменяются в нас одно вторым: они осознаются нами как таковые; следовательно, возможно, по-видимому, заявить, что мы поймём и их последовательность. Но таковой неотёсанный метод рассуждения не может быть назван философским, потому что между последовательностью в смене состояний отечественного сознания и осознанием их последовательности лежит такая же широкая пропасть, как между всякими субъектом познания и другими объектом. Последовательность ощущений сама по себе еще не есть чувство последовательности. В случае если же к последовательным ощущениям тут присоединяется чувство их последовательности, то таковой факт нужно разглядывать как некое добавочное душевное явление, требующее особенного объяснения, более удовлетворительного, чем приведенное выше поверхностное отождествление последовательности ощущений с ее осознанием.

В случае если мы обозначим временное течение отечественной мысли в виде горизонтальной линии, то идея об этом потоке либо о любом отрезке его пути — прошедшем, настоящем либо будущем — возможно обозначена перпендикуляром, опущенным на эту линию в известной точке. Протяженность перпендикуляра высказывает содержание либо объект мысли, которым в этом случае помогает время, соответствующее какому-нибудь моменту во временном потоке отечественной мысли.

Так, в отечественном сознании происходит что-то наподобие перспективной проекции явлений прошлого опыта, что-то подобное проекции широких ландшафтов на экране камеры-обскуры.

Мало выше мы указали, что максимум четко принимаемой длительности чуть превышает 12 с (максимум же неясно принимаемой длительности, возможно, не более 1 мин либо около того), ввиду чего мы должны высказать предположение, что данный временной отрезок совершенно верно отмечается при течении потока отечественного сознания какой-нибудь узкой чертой в соответствующих физиологических процессах. Эта черта в физиологическом механизме душевной деятельности, в чем бы она ни заключалась, есть обстоятельством того, что мы по большому счету познаем временные отношения. Так, конкретно принимаемая продолжительность чуть ли имеется что-то большее, чем «видимое воочию настоящее». Содержание настоящего всегда меняется: явления перемещаются в нем от «заднего» к «переднему» финишу, и каждое из них меняет собственный временной коэффициент, начиная от «еще не» либо «не совсем еще» и заканчивая «уже», «только что».

Тем временем «видимое воочию настоящее», конкретно принимаемая продолжительность остается неподвижной, как радуга на водопаде, не изменяясь как следует при смене проходящих через нее явлений. Каждое из последних, проходя через сознание, удерживает за собой возможность быть воспроизведенным и воспроизводится в связи с ближайшими окружающими явлениями и с их неспециализированной длительностью. Но, прошу читателя обратить внимание на тот факт, что воспроизведение событий в памяти, по окончании того как оно совсем перешло от «заднего» к «переднему» финишу, имеется психологическое явление, быстро отличающееся от созерцания того же события в «видимом воочию настоящем» как объекта яркого прошлого. Возможно представить себе существо, совсем лишенное воспроизводящей памяти и однако владеющее эмоцией времени; но последнее было бы у него ограничено промежутком в пара секунд. В следующей главе, принимая чувство времени за конкретно данное, мы обратимся к анализу явлений воспроизведений памяти, и в частности, к припоминанию явлений, которые связаны с временными датами.

Глава XVIII

Память

Анализ явлений памяти. Память имеется знание о прошлом душевном состоянии по окончании того, как оно уже прекратило конкретно сознаваться нами, либо, говоря правильнее, она имеется знание о событии либо факте, о котором мы в данную 60 секунд не думали и что осознается нами сейчас как явление, имевшее место в отечественном прошлом. Наиболее значимый элемент для того чтобы знания, по-видимому, оживание в сознании образа прошлого явления, его копии. И многие психологи утверждают, что воспоминание о прошлом событии сводится к несложному оживанию в сознании его копии. Но чем бы ни было такое оживание, оно по крайней мере не есть память; это легко дубликат первого события, некое второе событие, не имеющее с первым никакой связи и лишь сходное с ним. Часы бьют сейчас, били день назад и смогут бить еще миллион раз, пока не испортятся. Ливень льет через водосточную трубу, так же лил он несколько дней назад и без того же будет лить на следующий день, через год… Но разве часы при каждом новом ударе сознают прошлые удары либо текущий сейчас поток воды сознает вчерашний, по причине того, что они походят друг на друга и повторяются? Разумеется, нет. Запрещено возражать на отечественное замечание, говоря, что примеры неподходящи, что в них речь заходит не о психологических, а о физических явлениях, потому что психологические явления (к примеру, ощущения), следуя одни за вторыми и повторяясь, в этом отношении ничем не отличаются от боя часов. В несложном факте воспроизведения еще вовсе нет памяти. Последовательное повторение ощущений воображает последовательность не зависящих друг от друга событий, из которых каждое замкнуто в самом себе. Вчерашнее чувство погибло и погребено — наличность сегодняшнего еще не дает никаих поводов для того, чтобы наровне с ним воскресло и вчерашнее. Необходимо еще одно условие чтобы созерцаемый в настоящем образ являлся помощником прошлого оригинала.

ЕЖЕДНЕВНИК МЫСЛЕЙ РАБОТА С МЫШЛЕНИЕМ ЛЕЧЕНИЕ НЕВРОЗА И ВСД


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: