Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я испытывал не

Менее десяти. Я не лгу. А позже, в то время, когда приходил ее стрелка и час показывала

Полдень, оно кроме того и постоянно стучало , пока без стука, практически

Совсем очень тихо, не равнялись с окном ботинки с тёмными замшевыми

Накладками-бантами, стянутыми металлическими пряжками.

Время от времени она шалила и, задержавшись у второго оконца, постукивала носком

В стекло. Я в ту же секунду появился у этого окна, но исчезала туфля,

Тёмный шелк, заслоняющий свет, исчезал, — я шел ей открывать.

Не было человека, кто знал о отечественной связи, за это я вам ручаюсь, не смотря на то, что так ни при каких обстоятельствах и

Не бывает. Не знал ее супруг, не знали привычные. В стареньком особнячке, где

Мне принадлежал данный подвал, знали, само собой разумеется, видели, что приходит ко мне

Какая-то дама, но имени ее не знали.

— А кто она такая? — задал вопрос Иван, в высшей степени заинтересованный

Амурной историей.

Гость сделал жест, означавший, что он ни при каких обстоятельствах и никому этого не сообщит,

И продолжал собственный рассказ.

Ивану стало известным, что незнакомка и мастер полюбили друг друга так

Прочно, что стали совсем неразлучны. Иван воображал себе светло уже и

Две помещения в подвале особнячка, в которых были неизменно сумерки из-за сирени

И забора. Красную потертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые

Полчаса, и книги, книги от крашеного пола до закопченного потолка, и печку.

Иван выяснил, что гость его и тайная супруга уже в первые дни собственной связи

Заключили, что столкнула их на углу Тверской и переулка сама

Будущее и что созданы они приятель для приятеля навек.

Иван определил из рассказа гостя, как проводили сутки любимые. Она

Приходила, и первым долгом натягивала фартук, и в узкой передней, где

Пребывала та самая раковина, которой гордился почему-то бедный пациент, на

Древесном столе зажигала керосинку, и готовила ланч, и накрывала его в

Первой комнате на круглом столе. В то время, когда шли майские грозы и мимо

Подслеповатых окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить

Последний приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель. От

Картофеля валил пар, тёмная картофельная шелуха пачкала пальцы. В

Подвальчике слышался хохот, деревья в саду сбрасывали с себя по окончании дождя

Обломанные веточки, белые кисти. В то время, когда кончились грозы и пришло душное лето,

В вазе показались долгожданные и обоими любимые розы.

Тот, кто именовал себя мастером, трудился, а она, запустив в волосы

Узкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала написанное, а

Перечитав, шила вот эту самую шапочку. Время от времени она сидела на корточках у

Нижних полок либо стояла на стуле у верхних и тряпкой вытирала много пыльных

Корешков. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то нарекла

Мастером. Она ждала этих обещанных уже окончательных слов о пятом

Прокураторе Иудеи, нараспев и звучно повторяла отдельные фразы, каковые ей

Нравились, и сказала, что в этом романе ее жизнь.

Он был дописан в августе месяце, был дан какой-то безвестной

Машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И, наконец, настал

Час, в то время, когда было нужно покинуть тайный приют и выйти в судьбу.

— И я вышел в судьбу, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась,

— тихо сказал мастер и поник головой, и продолжительно качалась печальная тёмная

шапочка с желтой буквой М. Он повел дальше собственный рассказ, но тот стал

Пара бессвязен. Возможно было осознать лишь одно, что тогда с гостем Ивана

Произошла какая-то трагедия.

— Я в первый раз попал в мир литературы, но сейчас, в то время, когда уже все кончилось

и смерть моя налицо, вспоминаю о нем с кошмаром! — празднично тихо сказал

мастер и поднял руку. — Да, он очень поразил меня, ах, как поразил!

— Кто? — чуть слышно шепнул Иван, опасаясь перебивать взволнованного

Рассказчика.

— Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочёл. Он наблюдал

На меня так, как словно бы у меня щека была раздута флюсом, как-то косился в

Угол а также сконфуженно хихикнул. Он без потребности мял манускрипт и крякал.

Вопросы, каковые он мне задавал, показались мне безумными. Не говоря

Ничего по существу романа, он задавал вопросы меня о том, кто я таков и откуда я

Взялся, в далеком прошлом ли пишу и из-за чего обо мне ничего не было слышно раньше, а также

Задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто это меня надоумил

Сочинить роман на такую необычную тему?

Наконец, он мне надоел, и я задал вопрос его напрямик, будет ли он печатать

Роман либо не будет.

Тут он засуетился, начал что-то мямлить и объявил, что самолично решить

Данный вопрос он не имеет возможности, что с моим произведением должны ознакомиться другие

Члены редакционной коллегии, как раз критики Латунский и Ариман и писатель

Мстислав Лаврович. Он просил меня прийти через 14 дней.

Великая Война. 1 Серия. Барбаросса. StarMedia. Babich-Design


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: