Определенность (качество)

Бытие имеется неизвестное яркое. Оно вольно от определенности по отношению к сущности, равно как и от всякой определенности, которую оно может получить в самого себя. Это лишенное рефлексии бытие имеется бытие, как оно имеется конкретно только в самом себе.

Так как оно неизвестно, то оно бескачественное бытие. Но в себе ему свойствен темперамент неопределенности только в противоположность определенному либо качественному. Но бытию по большому счету противостоит определенное бытие, как таковое, а именно поэтому сама его неопределенность образовывает его уровень качества. Тем самым обнаружится, что первое бытие имеется определенное в себе и что, следовательно,

во-вторых, оно переходит в наличное бытие, имеется наличное бытие, но это последнее как конечное бытие снимает себя и переходит в нескончаемое соотношение бытия с самим собой,

переходит, в-третьих, в для-себя-бытие.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. БЫТИЕ

А. БЫТИЕ

Бытие, чистое бытие — без всякого предстоящего определения. В собственной неизвестной непосредственности оно равняется только самому себе, и не неравно в отношении иного, не имеет никакого различия ни в себя, ни по отношению к внешнему. Если бы в бытии было какое-либо различимое определение либо содержание либо же оно именно поэтому было бы положено как хорошее от некоего иного, то оно не сохранило бы собственную чистоту. Бытие имеется пустота и чистая неопределённость. — В нем нечего созерцать, в случае если тут может идти обращение о созерцании, в противном случае говоря, оно имеется лишь само это чистое, безлюдное созерцание. В нем кроме этого нет ничего для того чтобы, что возможно было бы мыслить, в противном случае говоря, оно равным образом только это безлюдное мышление. Бытие, неизвестное яркое, имеется на деле ничто и не более и не меньше, как ничто.

В. НИЧТО

Ничто, чистое ничто; оно простое равенство с самим собой, идеальная пустота, содержания и отсутствие определений; неразличенность в самом себе. — Как тут возможно сказать о созерцании либо мышлении, направляться заявить, что считается небезразличным, созерцаем ли мы, либо мыслим ли мы что-то либо ничто. Следовательно, выражение «созерцать либо мыслить ничто» что-то свидетельствует. Мы проводим различие между что-то и ничто; так, ничто имеется (существует) в отечественном созерцании либо мышлении; либо, вернее, оно само мышление и пустое созерцание; и оно имеется то же безлюдное созерцание либо мышление, что и чистое бытие. — Ничто имеется, значит, то же определение либо, вернее, то же отсутствие определений и, значит, по большому счету то же, что и чистое бытие.

С. СТАНОВЛЕНИЕ

Единство бытия и ничто

Чистое бытие и чистое ничто имеется, следовательно, одно да и то же. Истина — это не бытие и не ничто, она пребывает в том, что бытие не переходит, а перешло в ничто, и нет ничего, что переходит, а перешло в бытие. Но точно так же истина не есть их неразличенность, она пребывает в том, что они не одно да и то же, что они полностью разны, вместе с тем нераздельны и неразделимы и что каждое из них конкретно исчезает в собственной противоположности. Их истина имеется, следовательно, это перемещение яркого исчезновения одного в другом: становление; такое перемещение, в котором они оба разны, но благодаря такому различию, которое столь же конкретно растворилось.

Примечание 1

[Противоположность бытия и ничто в представлении! [28]

Ничто в большинстве случаев противопоставляют [всякому] что-то; но что-то имеется уже определенное сущее, отличающееся от другого что-то; так и ничто, противопоставляемое [всякому] что-то, имеется ничто какого-нибудь что-то, определенное ничто. Но тут до?лжно брать ничто в его неизвестной простоте. — Если бы кто-нибудь вычислял более верным противопоставлять бытию не ничто, а небытие, то, имея в виду итог, нечего было бы возразить против этого, потому что в небытии содержится соотношение с бытием; оно и то и другое, его отрицание и бытие, выраженные в одном, ничто, как оно имеется в становлении. Но в первую очередь обращение обязана идти не о форме противопоставления, т. е. одновременно и о форме соотношения, а об абстрактном, ярком отрицании, о ничто, забранном чисто само по себе, о безотносительном отрицании, — что, в случае если угодно, возможно было бы выразить кроме этого и несложным не.

Несложную идея о чистом бытии как об полном и как о единственной истине в первый раз высказали элеаты, в особенности Парменид, что в дошедших до нас фрагментах высказал ее с чистым энтузиазмом мышления, в первоначальный раз постигшего себя в собственной безотносительной абстрактности: лишь бытие имеется, а ничто вовсе нет. — В восточных совокупностях, в особенности в буддизме, ничто, пустота, образовывает, как мы знаем, безотносительный принцип. — Глубочайший мыслитель Гераклит выдвигал против указанной несложной и односторонней абстракции более высокое, целокупное понятие становления и сказал: бытия нет совершенно верно так же, как нет ничто, либо, высказывая эту идея в противном случае, все течет, т. е. все имеется становление. — Общедоступные изречения, в особенности восточные, гласящие, что все, что имеется, имеет зародыш собственного уничтожения в самом собственном рождении, а смерть, напротив, имеется вступление в новую судьбу, высказывают в сущности то же единение бытия и ничто. Но эти выражения предполагают субстрат, в котором совершается переход: бытие и ничто обособлены друг от друга во времени, представлены как чередующиеся в нем, а не мыслятся в их абстрактности, и исходя из этого мыслятся не так, дабы они сами по себе были, одним и тем же.

Ex nihilo nihil fit — это одно из положений, которым в метафизике приписывалось громадное значение. В этом положении возможно или усматривать только малосодержательную тавтологию: ничто имеется ничто; или, в случае если настоящим смыслом этого положения должно быть [высказывание о] становлении, то направляться заявить, что так как из ничего делается лишь ничто, то в действительности тут нет речи о становлении, потому что ничто так и остается тут ничем. Становление свидетельствует, что нет ничего, что остается ничем, а переходит в собственный иное, в бытие. — В случае если позднее метафизика, в особенности христианская, отвергла положение о том, что из ничего ничего не происходит, то она этим утверждала, что ничто переходит в бытие; как бы она ни брала последнее положение — в виде ли синтеза либо легко в виде представления, — кроме того в самом несовершенном соединении имеется точка, в которой бытие и ничто видятся и их различие исчезает. — Положение: из ничего ничего не происходит, ничто имеется как раз ничто, получает собственный настоящее значение за счет того, что противопоставляется становлению по большому счету и, следовательно, кроме этого сотворению мира из ничего. Те, кто высказывает а также горячо отстаивает положение: ничто имеется как раз ничто, не сознают, что они тем самым соглашаются с абстрактным пантеизмом элеатов и по сути дела кроме этого и со спинозовским пантеизмом. Философское воззрение, которое вычисляет принципом положение «бытие — это лишь бытие, ничто — это лишь ничто», заслуживает заглавия совокупности тождества; это абстрактное тождество образовывает сущность пантеизма.

В случае если вывод, что бытие и ничто сущность одно да и то же, забранный сам по себе, думается необычным либо парадоксальным, то не нужно больше обращать на это внимания; скорее приходится удивляться удивлению тех, кто показывает себя таким новичком в философии и забывает, что в данной науке видятся совсем иные определения, чем определения обыденного сознания и без того именуемого здравого людской рассудка, что не обязательно здравый, а бывает и рассудком, возвышающимся до абстракций и до веры в них либо, вернее, до суеверного отношения к абстракциям. Было бы нетрудно продемонстрировать это единство бытия и ничто на любом примере, во всякой настоящей вещи либо мысли. О бытии и ничто направляться сообщить то же, что? было сообщено выше о непосредственности и опосредствовании (заключающем в себе некое соотношение между собой (aufeinander) и, значит, отрицание), в частности, что нет ничего ни на небе, ни на земле, что не содержало бы в себе и бытие и ничто. Очевидно, поскольку наряду с этим речь идет о каком-то что-то и настоящем, то в этом что-то указанные определения наличествуют уже не в той идеальной неистинности, в какой они выступают как бытие и ничто, а в некоем предстоящем определении и понимаются, к примеру, как хорошее и отрицательное; первое имеется положенное, рефлектированное бытие, а последнее имеется положенное, рефлектированное ничто; но хорошее и отрицательное содержат как собственную абстрактную базу: первое — бытие, а второе — ничто. — Так, в самом всевышнем уровень качества, деятельность, творение, могущество и т. д. содержат как что-то сущностное определение отрицательного, — они создают некое иное. Но эмпирическое пояснение указанного утверждения примерами было бы тут совсем излишне. Так как это единство бытия и ничто раз окончательно лежит в базе как первая истина и образовывает стихию всего последующего, то кроме самого становления все предстоящие логические определения: наличное бытие, уровень качества, да и по большому счету все понятия философии являются примерами этого единства. А так именующий себя обыденный либо здравый человеческий рассудок, потому, что он отвергает нераздельность бытия и ничто, пускай постарается найти пример, в котором одно выяснилось бы отделенным от другого (что-то от границы, предела, либо нескончаемое, всевышний, как мы только что упомянули, от деятельности). Лишь безлюдные порождения мысли (Gedankendinge) — бытие и ничто — лишь сами они и сущность для того чтобы рода раздельные, и их-то данный рассудок предпочитает истине, нераздельности того и другого, которую мы везде имеем перед собой.

Отечественным намерением не может быть давать предупреждение все случаи, в то время, когда обыденное сознание сбивается с толку при рассмотрении подобного рода логических положений, потому что случаи эти неисчислимы. Мы можем коснуться только некоторых из них. Одной из обстоятельств таковой путаницы помогает, кстати, то событие, что сознание привносит в такие абстрактные логические положения представления о некоем конкретном что-то и забывает, что речь заходит вовсе не о нем, а только о чистых абстракциях бытия и ничто, и что лишь их нужно придерживаться.

небытие и Бытие сущность одно да и то же; следовательно, одно да и то же, существую ли я либо не существую, существует ли либо не существует данный дом, владею ли я либо не владею ста талерами. Это умозаключение либо использование указанного положения совсем меняет его суть. В указанном положении говорится о чистых абстракциях бытия и ничто; использование же делает из них определенное бытие и определенное ничто. Но об определенном бытии, как уже сообщено, тут речь не идет. Определенное, конечное бытие — это такое бытие, которое соотносится с другим бытием: оно содержание, находящееся в отношении необходимости с другим содержанием, со всем миром. Имея в виду взаимоопределяющую сообщение целого, метафизика имела возможность выставить — в сущности говоря, тавтологическое — утверждение, что если бы была стёрта с лица земли одна пылинка, то обрушилась бы вся Вселенная. В примерах, приводимых против разглядываемого нами положения, представляется небезразличным, существует ли что-то либо его нет, не из-за бытия либо небытия, а из-за его содержания, связывающего его с другим содержанием. В то время, когда предполагается некое определенное содержание, какое-то определенное наличное бытие, то это наличное бытие, по причине того, что оно определенное, находится в многообразном соотношении с другим содержанием. Для него небезразлично, имеется ли второе содержание, с которым оно соотносится, либо его нет, потому что лишь через такое соотношение оно по собственному существу имеется то, что оно имеется. То же самое имеет место и в представлении (потому, что мы берем небытие в более определенном смысле — как представление в противоположность действительности), в связи с которым небезразлично, имеется ли бытие либо отсутствие содержания, которое как определенное представляется соотнесенным с другим содержанием.

Это мысль касается того, что образовывает один из основных моментов в кантовской критике онтологического доказательства бытия всевышнего, которую, но, мы тут разглядываем только в отношении видящегося в ней различения между бытием и ничто по большому счету и между определенными бытием либо небытием. — Как мы знаем, это так именуемое подтверждение заблаговременно предполагает понятие существа, которому свойственны все действительности и, следовательно, кроме этого существование, каковое кроме этого было принято за одну из действительностей. Кантова критика напирает, в основном, на то, что существование либо бытие (каковые тут считаются равнозначными) не есть свойство либо настоящий предикат, т. е. не есть понятие чего-то для того чтобы, что возможно прибавить к понятию какой-нибудь вещи6*. — Кант желает этим заявить, что бытие не есть определение содержания. — Значит, продолжает он, настоящее не содержит в себе чего-либо большего, чем вероятное; сто настоящих талеров не содержат в себе ни на каплю больше, чем сто вероятных талеров, в частности первые не имеют другого определения содержания, чем последние. Для этого, разглядываемого как изолированное, содержания в действительности безразлично, быть либо не быть; в нем нет никакого различия бытия либо небытия, это различие по большому счету не затрагивает его: сто талеров не сделаются меньше, в случае если их нет, и больше, если они имеется. Различие должно прийти откуда-то извне. — «Но, — напоминает Кант, — мое имущество больше при наличии ста настоящих талеров, чем при одном только понятии их (т. е. возможности их). В действительности, при действительности предмет не только аналитически содержится в моем понятии, но и прибавляется синтетически к моему понятию (которое является определением моего состояния), нисколько не увеличивая эти мыслимые сто талеров этим бытием вне моего понятия» [30].

Тут предполагаются — в случае если сохранить выражения Канта, не свободные от запутывающей тяжеловесности, — неоднозначного рода состояния: одно, которое Кант именует понятием и под которым направляться осознавать представление, и второе — состояние имущества. Для одного, как и для другого, — для имущества, как и для представления, сто талеров сущность определение содержания, либо, как выражается Кант, «они прибавляются к нему синтетически». Я как обладатель ста талеров либо как необладатель их либо же я как воображающий себе сто талеров либо не воображающий себе их — это, само собой разумеется, различное содержание. Выразим это в более неспециализированном виде: абстракции бытия и ничто перестают быть абстракциями, в то время, когда они приобретают определенное содержание; в этом случае бытие имеется действительность, определенное бытие ста талеров, ничто имеется отрицание, определенное небытие этих талеров. Само же это определение содержания, сто талеров, разглядываемое кроме этого абстрактно, само по себе, остается без трансформаций, одним и тем же и в том, и в другом случае. Но в то время, когда, потом, бытие берется как имущественное состояние, сто талеров вступают в сообщение с некоторым состоянием, и для последнего для того чтобы рода определенность, которую они составляют, не равнодушна; их бытие либо небытие имеется только изменение; они перенесены в сферу наличного бытия. Исходя из этого, в случае если против единства бытия и ничто возражают, что, дескать, не безразлично, имеется ли то-то (100 талеров) либо не имеется, то заблуждаются, относя различие между моим обладанием и необладанием ста талерами лишь за счет бытия либо небытия. Это заблуждение, как мы продемонстрировали, основано на односторонней абстракции, опускающей определенное наличное бытие, которое имеется в для того чтобы рода примерах, и удерживающей только небытие и бытие, так же как и, напротив, превращающей абстрактное бытие и [абстрактное] ничто, которое до?лжно постигнуть, в определенное бытие и ничто, в наличное бытие. Только наличное бытие содержит настоящее различие между бытием и ничто, в частности что-то и иное. — Это настоящее различие предстает перед понятием вместо абстрактного бытия и чистого ничто и только мнимого различия между ними.

Как выражается Кант, «при помощи существования что-то вступает в контекст совокупного опыта». «Именно поэтому мы приобретаем одним предметом восприятия больше, но отечественное понятие о предмете этим не обогащается» [31].— Это, как вытекает из прошлого разъяснения, свидетельствует следующее: при помощи существования, в основном вследствие того что что-то имеется определенное существование, оно находится в связи с иным, и, кстати, кроме этого с неким принимающим. — Понятие ста талеров, говорит Кант, не обогащается от того, что их принимают. Понятием Кант тут именует означенные выше изолированно воображаемые сто талеров. В таковой изолированности они, действительно, сущность некое эмпирическое содержание, но содержание оторванное, не связанное с иным и не имеющее определенности в отношении иного. Форма тождества с собой лишает их соотношения с иным совершает их равнодушными к тому, восприняты ли они либо нет. Но это так именуемое понятие ста талеров — фальшивое понятие; форма несложного соотношения с собой не в собственности самому такому ограниченному, конечному содержанию; она форма, приданная ему субъективным рассудком и заимствованная им у этого рассудка; сто талеров — это не что-то соотносящееся с собой, а что-то изменчивое и преходящее.

Мышлению либо представлению, перед которыми предстает только какое-то определенное бытие — наличное бытие, — направляться указать на упомянутое выше начало науки, положенное Парменидом, что собственный представление и тем самым и представление последующих поколений очистил и возвысил до чистой мысли, до бытия, как такового, и этим создал стихию науки. — То, что? образовывает первый ход в науке, должно было явить себя первым и исторически. И единое либо бытие в учении элеатов мы должны разглядывать как первый ход знания о мысли; вода [32] и тому подобные материальные начала, не смотря на то, что, согласно точки зрения выдвигавших их философов, представляли собой общее, но как материи они не чистые мысли; числа [33] же — это не первая несложная и не остающаяся самой собой идея, а идея, целиком и полностью внешняя самой себе.

Отсылку от отдельного конечного бытия к бытию, как таковому, забранному в его совсем абстрактной всеобщности, направляться разглядывать как самое первое теоретическое а также практическое требование. В частности, в случае если поднимают шумиху около этих ста талеров, утверждая, что для моего имущественного состояния не безразлично, владею ли я ими либо нет, и тем более не безразлично, существую ли я либо нет, существует ли иное либо нет, то не говоря уже о том, что бывают такие имущественные состояния, для которых такое обладание ста талерами будет безразлично, — возможно напомнить, что человек обязан встать в собственном образе мыслей до таковой абстрактной всеобщности, при которой ему в действительности будет безразлично, существуют ли либо не существуют эти сто талеров, каково бы ни было их количественное соотношение с его имущественным состоянием, как ему будет столь же безразлично, существует ли он либо нет, т. е. существует ли он либо нет в конечной судьбе (потому что имеется в виду некое состояние, определенное бытие) и т. д. Кроме того si fractus illabatur orbis, impavidum ferient ruinae [34], сообщил один римлянин, а тем более должно быть свойственно такое безразличие христианину.

направляться еще отметить яркую связь между возвышением над ста талерами и по большому счету над онтологическим доказательством и конечными вещами и упомянутой кантовской критикой его. Эта критика показалась всем убедительной благодаря приведенному ею популярному примеру; кто же не знает, что сто настоящих талеров хороши от ста только вероятных талеров? Кто не знает, что они составляют отличие в моем имущественном состоянии? Так как на примере ста талеров обнаруживается так эта отличие, то понятие, т. е. определенность содержания как безлюдная возможность, и бытие хороши друг от друга; значит, и понятие всевышнего превосходно от его бытия, и без того же как я из возможности ста талеров не могу вывести их реальность, совершенно верно так же не могу из понятия всевышнего «вылущить» (herausklauben) его существование; а в таком вылущивании существования всевышнего из его понятия и состоит-де онтологическое подтверждение. Но в случае если без сомнений правильно, что понятие превосходно от бытия, то всевышний еще более отличен от ста талеров и других конечных вещей. В том и состоит дефиниция конечных вещей, что в них бытие и понятие разны, реальность и понятие, тело и душа отделимы друг от друга, и потому преходящи и смертны; наоборот, абстрактная дефиниция всевышнего состоит как раз в том, что его его бытие и понятие нераздельны и неотделимы. Подлинная критика разума и категорий содержится именно в том, дабы сделать познание этого различия ясным и удерживать его от применения к всевышнему соотношений и определений конечного.

Примечание 2

[Неудовлетворительность выражения: единство, тождество бытия и ничто]

направляться еще указать и на другую обстоятельство, усиливающую неприязнь к положению о бытии и ничто. Эта обстоятельство — то, что вывод, вытекающий из рассмотрения бытия и ничто, несовершенно выражен в положении: бытие и ничто — одно да и то же. Ударение падает в основном на «одно да и то же», как и по большому счету в суждении, потому, что в нем только предикат высказывает, что? представляет собой субъект [суждения]. Исходя из этого думается, словно бы суть [вывода] — в отрицании различия, которое, но, одновременно с этим конкретно имеется в положении, потому что оно высказывает оба определения, бытие и ничто, и содержит их как разные. — И не в том суть этого положения, что направляться от них отвлечься и удерживать только единство. Подобный суть сам обнаруживал бы собственную односторонность, поскольку то, от чего якобы до?лжно отвлекаться, все же имеется и названо в положении. — Итак, потому, что положение: бытие и ничто — одно да и то же, высказывает тождество этих определений, но в действительности кроме этого содержит эти два определения как разные, постольку оно противоречиво в самом себе и разлагает себя. В случае если выразиться более совершенно верно, то тут дано положение, которое, как обнаруживается при более тщательном рассмотрении, устремлено к тому, дабы вынудить само себя провалиться сквозь землю. Но тем самым в нем самом совершается то, что? должно составить его настоящее содержание, в частности становление.

Разглядываемое нами положение, так, содержит вывод, оно в самом себе имеется данный вывод. Но тут мы должны обратить внимание на следующий недочёт: сам вывод не выражен в положении; лишь внешняя рефлексия познает его в нем. — По этому поводу направляться уже в начале сделать неспециализированное замечание, что положение в форме суждения не пригодно для выражения спекулятивных истин. Знакомство с этим событием имело возможность бы устранить многие недоразумения довольно спекулятивных истин. Суждение имеется отношение тождества между предикатом и субъектом, наряду с этим абстрагируются от того, что у субъекта еще многие [другие] определенности, чем те, которыми владеет предикат, и от того, что предикат шире субъекта. Но в случае если содержание спекулятивно, то и нетождественное в предикате и субъекте образовывает значительный момент, но в суждении это не выражено. Парадоксальный и необычный свет, в котором не освоившимся со спекулятивным мышлением представляются многие положения новейшей философии, довольно часто зависит от формы несложного суждения, в то время, когда она используется для выражения спекулятивных выводов.

Дабы выразить спекулятивную истину, указанный недочёт ликвидируют в первую очередь тем, что к положению прибавляют противоположное положение: бытие и нет ничего, что одно да и то же, каковое положение кроме этого было высказано выше. Но тогда появляется еще второй недочёт, в частности: эти положения не связаны между собой и, значит, излагают содержание только в антиномии, в это же время как их содержание касается одного и того же, и определения, выраженные в этих двух положениях, должны быть непременно соединены, — окажется соединение, которое возможно высказано только как некое беспокойство несовместимых между собой [определений], как некое перемещение. Самая простая несправедливость, совершаемая по отношению к спекулятивному содержанию, содержится в том, что его делают односторонним, т. е. выпячивают только одно из положений, на каковые оно возможно разложено. Запрещено при таких условиях отрицать, что это положение [действительно] утверждается; но как верно то, что? в нем указывается, так же оно и ложно, потому что раз из области спекулятивного берут одно положение, то следовало бы как минимум совершенно верно так же обратить внимание и на второе положение и указать его. — Наряду с этим необходимо еще очень отметить, так сообщить, злополучное слово «единство». «Единство» еще в большей мере, чем «тождество», обозначает субъективную рефлексию. Оно берется в основном как соотношение, получающееся из сравнивания, из внешней рефлексии. Потому, что последняя находит в двух различных предметах одно да и то же, единство имеется так, что наряду с этим предполагается полное безразличие самих сравниваемых предметов к этому единству, так что это единство и сравнивание вовсе не касаются самих предметов и сущность некое внешнее для них действование и определение. «Единство» высказывает исходя из этого совсем абстрактное «одно да и то же» и звучит тем резче и более необычно, чем больше те предметы, о которых оно высказывается, являют себя легко разными. Постольку было бы исходя из этого лучше вместо «единства» сказать только «нераздельность» и «неразделимость»; но эти слова не высказывают того, что? имеется утвердительного в соотношении целого.

Так, полный, подлинный итог, выявившийся тут, это — становление, которое не есть только одностороннее либо абстрактное единство бытия и ничто. Становление пребывает в следующем перемещении: чистое бытие конкретно и просто; оно исходя из этого в такой же мере имеется чистое ничто; различие между ними имеется, но в такой же мере снимает себя и не есть. Итог, следовательно, утверждает кроме этого и различие между бытием и ничто, но как такое различие, которое лишь предполагается (gemeinten).

Предполагают, что бытие имеется скорее целиком и полностью иное, чем ничто, и ничего нет яснее того, что они полностью разны, и, думается, ничего нет легче, чем указать их различие. Но столь же легко убедиться в том, что это нереально, что это различие невыразимо. Пускай те, кто настаивает на различии между бытием и ничто, возьмут на себя труд указать, в чем оно состоит. Если бы бытие и ничто различала какая-нибудь определенность, то они, как мы уже говорили, были бы определенным бытием и определенным ничто, а не чистым бытием и чистым ничто, каковы они еще тут. Исходя из этого различие между ними совсем пусто, каждое из них в равной мере имеется неизвестное. Это различие имеется исходя из этого не в них самих, а только в чем-то третьем, в предполагании (Meinen). Но предполагание имеется форма субъективного, которое не имеет касательства к этому изложению. Но третье, в котором имеют собственный существование бытие и ничто, должно иметь место и тут; и оно, вправду, имело тут место; это — становление. В нем они имеются как разные; становление имеется только постольку, потому, что они разны. Это третье имеется что-то иное, чем они. Они существуют только в другом. Это кроме этого свидетельствует, что они не существуют очень (fur sich). Становление имеется существование (Bestehen) бытия в той же мере, что и существование небытия, в противном случае говоря, их существование имеется только их бытие в одном; именно это их существование и имеется то, что? кроме этого снимает их различие.

Требование указать различие между бытием и ничто заключает в себе и требование заявить, что? же такое бытие и что? такое ничто. Пускай те, кто отказывается признать, что и бытие, и ничто имеется только переход одного в второе, и утверждает о бытии и ничто то и се, — пускай они укажут, о чем они говорят, т. е. пускай дадут дефиницию бытия и ничто и пускай докажут, что она верна. Без удовлетворения этого первого требования ветхой науки, логические правила которой они в других случаях признают и используют, все их утверждения о бытии и нет ничего, что более как заверения, лишенные научной значимости. В случае если, к примеру, раньше говорили, что существование, потому, что в первую очередь его вычисляют равнозначным бытию, имеется дополнение к возможности, то этим предполагается второе определение — возможность, и бытие выражено не в собственной непосредственности а также не как что-то независимое, а как обусловленное. Для обозначения опосредствованного бытия мы сохраним выражение существование. Действительно, люди воображают себе бытие, — скажем, прибегая к образу чистого света, как ясность непомутненного ви?дения, а ничто — как чистую ночь, и связывают их различие с данной прекрасно привычной чувственной отличием. Но в действительности, в случае если правильнее представить себе и это ви?дение, то легко подметить, что в полной ясности мы столь же большое количество и столь же мало видим, как и в полной тьме, что и то и другое ви?дение имеется чистое ви?дение, т. е. ничегоневидение. чистая тьма и Чистый свет — это две пустоты, каковые сущность одно да и то же. Только в определенном свете — а свет определяется тьмой, — следовательно, в помутненном свете, и совершенно верно так же только в определенной тьме — а тьма определяется светом, — в освещенной тьме возможно что-то различать, поскольку только помутненный свет и освещенная тьма имеют различие в самих себе и, следовательно, сущность определенное бытие, наличное бытие.

Примечание 3

[Изолирование этих абстракций]

Единство, моменты которого, бытие и ничто, даны как неразделимые, одновременно с этим превосходно от них самих и так имеется в отношении их некое третье, которое в собственной самой характерной форме имеется становление. Переход имеется то же, что? и становление, с той только отличием, что оба [момента], от одного из которых совершается переход к второму, в становлении воображают себе скорее как находящиеся в покое приятель вне приятеля, а переход — как совершающийся между ними. Где бы и как бы ни шла обращение о бытии либо ничто, обязательно должно наличествовать это третье; так как бытие и ничто существуют не сами по себе, а только в становлении, в этом третьем. Но это третье имеет многоразличные эмпирические образы, каковые абстракция оставляет в стороне либо которыми она пренебрегает, дабы фиксировать любой из ее продуктов — бытие и ничто — очень и продемонстрировать их защищенными от перехода. В противовес такому несложному методу абстрагирования направляться столь же только на эмпирическое существование, в котором сама эта абстракция имеется только что-то, владеет наличным бытием. Либо же фиксировать разделение неразделимых должны другие формы рефлексии. В таком определении само по себе имеется его противоположность, так что и не восходя к природе вещей и не апеллируя к ней, возможно изобличить это определение рефлексии в нем самом, беря его так, как оно само себя дает, и в нем самом обнаруживая его иное. Было бы тщетно стараться как бы схватить все извороты, все неожиданные мысли рефлексии и ее рассуждения, дабы отнять у неё возможности пользоваться увёртками и теми лазейками, при помощи которых она скрывает от себя собственный несоответствие с самой собой. Исходя из этого я и отказываюсь принимать к сведенью те бессчётные, так именующие себя опровержения и возражения, каковые приводились против того [взгляда], что ни бытие, ни ничто не есть что-то подлинное, а что их истина — это лишь становление. Культура мысли, требующаяся чтобы усмотреть ничтожность этих опровержений, либо, вернее, дабы отогнать от самого себя такие неожиданные мысли, достигается только благодаря критическому познанию форм рассудка. Но те, кто щедрее всего на подобного рода возражения, сходу нападают со собственными мыслями на первые положения, не давая себе труда до либо затем методом предстоящего изучения логики оказать помощь себе понять природу этих плоских мыслей.

Тут направляться разглядеть кое-какие явления, появляющиеся от того, что изолируют друг от друга бытие и ничто и полагают одно вне сферы другого, так что тем самым отрицается переход.

Парменид признавал лишь бытие и был как запрещено более последователен, говоря одновременно с этим о ничто, что его вовсе нет; имеется только бытие. Бытие, забранное совсем раздельно, имеется неизвестное, следовательно, никак не соотносится с иным; исходя из этого думается, что, исходя из этого начала, в частности из самого бытия, нельзя двигаться дальше, что, чтобы двинуться дальше, нужно присоединить к нему извне что-то чуждое. Предстоящее перемещение, [выражаемое положением о том], что бытие имеется то же самое, что ничто, представляется, значит, как второе, полное начало — как переход, стоящий раздельно и снаружи примыкающий к бытию. Бытие по большому счету не было бы полным началом, если бы у него была какая-нибудь определенность; оно тогда зависело бы от иного и не было бы ярким, не было бы началом. В случае если же оно неизвестно и тем самым имеется подлинное начало, то у него и нет ничего для того чтобы, посредством чего оно переходило бы в иное, оно одновременно с этим имеется и финиш. Столь же мало может что-либо вырваться из него, как и ворваться в него; у Парменида, как и у Спинозы, нет продвижения от бытия либо полной субстанции к отрицательному, конечному. В случае если же все-таки совершается такое продвижение (что, исходя из бытия, лишенного соотношений и, значит, лишенного продвижения, возможно, как мы увидели, осуществить лишь снаружи), то это перемещение имеется второе, новое начало. Так, у Фихте его абсолютнейшее, абсолютное основоположение А=А имеется полагание; второе основоположение — противополагание; это второе основоположение, в соответствии с Фихте, частично обусловлено, частично непременно (оно, следовательно, имеется несоответствие в себя). Это — продвижение внешней рефлексии, которое опять так же отрицает то, с чего оно начинает как с чего-то безотносительного, — противополагание имеется отрицание первого тождества, — как в тот же час же определенно делает собственный второе абсолютное обусловленным. Но если бы [здесь] поступательное перемещение, т. е. снятие первого начала, было по большому счету правомерно, то в самом этом первом должна была бы заключаться возможность соотнесения с ним некоего иного; оно, значит, должно было бы быть чем-то определенным. Но бытие либо кроме того полная субстанция не выдает себя за таковое. Наоборот. Оно имеется яркое, еще целиком и полностью неизвестное.

ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ Уровень качества


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: