Основные этапы формирования античной культуры

Древняя культура – колыбель отечественной цивилизации, как раз тут сформировались философия, наука, мастерство, рациональное мышление, и формы судьбы греков, их гений до сих пор тревожит и частично воодушевляет людей Нового времени. Не обращая внимания на то, что древней культуре посвящены тысячи и тысячи изучений, ясного понимания природы данной путей и культуры ее формирования так и не существует.

Если судить по всему к древней культуре вели два главных процесса: попытки преодолеть то, что возможно назвать кризисом мировоззрения личности, и преодоление кризиса сознания, позванного изобретением рассуждений, приводящих к парадоксам. Первая обстановка, сформировавшаяся на закате культуры древних царств (это приблизительно 1 тыс. лет до н.э.), была связана с переживанием древним человеком безрадостной возможности загробной судьбе. Покидая тело, душа человека вела печальную судьбу в загробном царстве мертвых, фактически, это была не жизнь, а не сильный подобие (тень) настоящей судьбе. Все это не имело возможности не подавлять человека, погружая его в глубочайший пессимизм. В древней лирике раннего периода возможно встретить следующие стихи, отражающие подобное пессимистическое умонастроение:

Приятелю Меланипу

Выпивай же, выпивай Меланип, До забвения выпивай со мной. В случае если рок в Ахеронт, В эту грустную мглу, меня Окунул, – что грезить, Словно бы к солнцу возвратимся снова! Полно так высоко Заноситься умом не нам. И Сизиф возомнил Превзойти здравый толк людской: Смерть надменно смирить. Но принудил бахвала рок. Хоть и был царь умён, Безвозвратно, покорно снова Переплыть Ахеронт. И придумал ему Кронид Невиданную казнь, Неизбывный Сизифов труд, В том месте, под тёмной почвой. Не горюй же о смерти, приятель. Ты же ропщешь,- к чему? Плачь не плачь – неминуем путь. Нам без жалоб терпеть Подобает потерю. Пускай Свирепеет буран И буянит север. Мы Будем выпивать и хмелеть: Нам лекарство от зол – вино.

(Алкей, финиш VII – начало VI века до н.э.) [1].

Но кого тут имеет в виду храбрец, говоря полно так высоко заноситься умом, хотя преодолеть смерть? Возможно, не только Сизифа, но и пифагорейцев, учивших, что имеется три типа существ: смертные люди, существа и бессмертные боги, подобные Пифагору. позднее Платон и Пифагорейцы думали, что человек, подобно храбрецу, ведя особенный образ судьбы, близкий к смелому, может блаженно закончить собственную жизнь, т.е. преодолеть саму смерть, стать бессмертным. И как раз в этом цель судьбе умных (философов). На пути к бессмертию нужно было, но, совершить необычные подвиги: не только вести аскетический образ судьбы, но и, как это ни необычно, познавать природу, числа и чертежи. Из-за чего последнее? А вследствие того что на Востоке (в Египте и Вавилоне), куда первые философы и пифагорейцы ездили за мудростью, писцы и жрецы, говоря о их деяниях и богах, сопровождали собственные рассказы демонстрацией вычислений. Как мы писали выше, в культуре древних царств, откуда греки заимствовали мудрость, познание их деяний и жизни богов было неотделимо от построения вычислений с чертежами и числами и получения несложных знаний о природе. Вот из-за чего в сознании греков знание мудрости, снабжающее бессмертие, слилось, склеилось с вычислениями, чертежами и числами. Исходя из этого же представление о настоящем мире (действительности), познавание которого разрешает блаженно закончить собственные дни (о том, что существует, а не просто думается), неспешно трансформируется в том же направлении. Существующее – это и настоящее, и данное в числах, вычислениях и чертежах.

Вторая обстановка была связана с изобретением греками рассуждений. Тут, возможно, кроме этого не обошлось без влияния Востока. С культурологической точки зрения формирование в Греции науки и философии было предопределено двумя задачами: необходимостью усвоить мудрость (в первую очередь мифологические представления) вторых населений (украины, вавилонян, персов, финикийцев) и растолковать эту мудрость самим грекам. Тут необходимо иметь в виду следующее. Во-первых, довольно таких древних культур, как египетская либо вавилонская, греческая культура была юной и менее опытной (умной). Исходя из этого первые греческие мыслители (Фалес, Пифагор, Анаксимандр, Гераклит и др.) с радостью заимствовали с Востока мудрость, но, конечно, так, как они ее осознавали, т.е. переосмысливая. Во-вторых, сами греки – народ свободолюбивый, торговый и свободный – не доверяли на слово кроме того своим глубокоуважаемым соплеменникам. Их необходимо было еще убедить, склонить к чужой мудрости, привести доводы в ее подтверждение, доказать, что она правдива, что положение дел как раз таково, как эта мудрость утверждает. Иначе говоря необходимо было не просто пересказать восточную мудрость как собственный собственное убеждение, но и обосновать эту мудрость, апеллируя к каким-то известным вещам. В-третьих, в сознании древних греков без особенного несоответствия уживались такие две установки как вера в культ собственных героев и богов и вера в естественные отношения, каковые во многом мыслились по торговому примеру (эквивалентный обмен, расчет, подтверждение перед торговым партнером либо третьим лицом эквивалентности обмена и т.п.).

Возможно высказать предположение, что воздействие указанных трех моментов вместе с какими-то вторыми событиями приводят к созданию в греческой культуре утверждений о действительности, имеющих структуру А имеется В (все имеется вода, все имеется пламя, все складывается из атомов, человек смертен, животное дышит и т.п.). Что они собой воображают? С одной стороны, это осмысленная греческими мыслителями восточная мудрость. К примеру, утверждения древних вавилонян о том, что Океан (всевышний) рождает почву, рыб, людей, животных и т. д., могли быть осознаны Фалесом следующим образом. Океан – это то, что имеется в действительности (вода и бог в один момент), т. е. мудрость. Люди, рыбы, почва, животные и т. д. – все то, что человек видит глазами, что лежит на поверхности эмоций. В случае если же наблюдать вглубь (в сущность вещей), знать мудрость, то вместо этих видимых вещей заметишь воду. Разъясняя эту мудрость своим соплеменникам, Фалес действовал и как жрец, и как торговец: он апеллировал как к сакральным началам, так и к тому, что видимые – эти эмоциям вещи и вода, божественное начало – это одно да и то же (в плане равного обмена). Все имеется вода, – сказал Фалес, – потому, что сами всевышние клянутся водами Стикса.

В высказывании типа А имеется В – в зародыше все греческое мышление: разделение действительности на два замысла (что имеется в действительности, другими словами существует и что видится, лежит на поверхности эмоций), установка на созерцательность (необходимо было усмотреть в видимых вещах то, что имеется в действительности), установление эквивалентных взаимоотношений (имеется, быть, существовать и т. д.) между двумя предметами.

Что собой воображает выражение А имеется В с семиотической точки зрения? Тут в одной сложной знаковой форме существуют два различных семиотических образования. С одной стороны, выражение А имеется В – это разъяснение, описание чего-либо; тут основное – осмысленность и определённость. Иначе говоря в этом потреблении выражение А имеется В есть привычен-выделением, оно разрешает осознать чужое утверждение (мудрость), отнеся его к известной действительности. Иначе, это же выражение есть чёртом определенного предмета, в частности: мы определим, что А владеет свойством В. С семиотической точки зрения В тут выступает в качестве символа-обозначения (и в один момент символа-выделения), отнесенного ко вторичному предмету А. Как символ-выделение, снабжающий познание мудрости, выражение А имеется В строится в полной мере произвольно довольно вторичных предметов А и В (эквивалентность аналогичных предметов только надеется; нет таких весов, на которых возможно было бы уравновесить воду и все). Но как отношение между вторичным предметом А и его привычен-обозначением В это выражение А имеется В должно быть в полной мере определенным, удовлетворять своевременным параметрам. Вправду, дабы в своевременном мышлении взять символ В, отнесенный к А, объект (предмет) А нужно сопоставить с публично присвоенным эталоном либо же заместить в символе-модели (символе-знаке), с которым, со своей стороны, возможно функционировать вместо объекта А.

Так, в выражении А имеется В сосуществуют два различных семиотических образования: символ-выделения (А имеется В) и символ-обозначение (символ В, отнесенный к А). Первый символ только манифестирует (произвольно думает) отношения между предметами А и В; второй задает (оперативно) между ними определенные отношения. Конечно, что манифестировать между двумя предметами возможно каждые отношения (только бы обеспечивалось познание мудрости), а оперативно задать возможно лишь те отношения, каковые между предметами А и В распознаны в практической деятельности. Следовательно, в выражении А имеется В имплицитно содержится источник объективных противоречий, т. е. структура, которая может приводить к рассогласованию двух различных типов взаимоотношений.

Выражения типа А имеется В были очень эргономичными и нужными в юный греческой культуре. В условиях межкультурного (при заимствовании знаковых средств и мудрости с Востока – у Вавилона, Египта, Персии, Финикии и т.д.) и внутрикультурного общения (наличия в Греции городов-стран с различной субкультурой) эти выражения разрешали не только ассимилировать разные интересующие оперативные средства и греков представления, но и психологически оправдывать такую ассимиляцию. Оправдание, обоснование ассимилированных представлений было нужным условием разглядываемого культурного процесса, потому, что он осуществлялся в контексте общения различных пониманий и сознаний, на земле обмена знаковыми средствами и представлениями.

Все это ведет к тому, что начинается перевод на язык выражений А имеется В самых сведений и разнообразных представлений. Во-первых, как мы уже отмечали, ассимилируются и переводятся на данный язык фундаментальные мифологические представления (и чужие, и собственные). Так появляются первые представления о строении природы типа (Все имеется вода, Все имеется почва, Все имеется пламя, Все складывается из атомов, Все изменяется, Все неизменно, без движений) и т.д. Все эти утверждения строились на пересечении двух действительностей: мифологической и практической (рациональной), заданной торговым мироощущением. Во-вторых, на язык высказываний А имеется В переводятся переходы между вторичными предметами, установленные в семиозисе и опыте (к примеру, переходы в вычислениях от прямоугольного поля к двум треугольным, от одних чисел к вторым и т.д.). Так формируются выражения типа прямоугольник равен двум треугольникам, число А равно В и др.

Но был еще один источник новых представлений типа А имеется В. Как и любой символ, сложное знаковое выражение А имеется В делается вторичным предметом. Наряду с этим в одном случае предметы А и В сопоставляются с эталонами либо замещаются в символах-моделях либо символах-знаках; итог этих замещений и сопоставлений фиксируется в символах-обозначениях. К примеру, в выражении Все имеется вода вода как вторичный предмет может стать объектом высказывания и рассмотрения (мокрая, жидкая, прозрачная и т.д.). Потому, что в один момент предмет В (вода) входит в выражение А имеется В, соответствующие характеристики – мокрая, жидкая, прозрачная и т.д. – усматриваются в выражении А имеется В. К примеру, смогут быть взяты утверждения Все мокрое, Все прозрачное, Все жидкое и т.д. (мы не обсуждаем, противоречат ли эти утверждения замечаемым фактам).

Во втором случае предметы А и В смогут входить в другие высказывания типа А имеется В. К примеру, вторичный предмет вода может входить в высказывания типа вода – это благо либо кровь имеется вода. Снова же, потому, что в один момент предмет В (вода) входит в исходное выражение А имеется В, в нем усматриваются соответствующие характеристики (Все имеется благо, Все имеется кровь).

Те же два случая имеют место и в нарождающейся греческой геометрии. Так в фигурах , с одной стороны, как в объектах выявляются новые чёрта (к примеру, что в треугольник АВС входят треугольники АВD и DВС, и углы А и С), с другой – уже узнаваемые выражения типа А имеется В (треугольник АВD равен треугольнику DВС). Из этого в фигурах усматриваются новые выражения типа А имеется В (угол А треугольника АВD равен углу С треугольника DВС и угол А треугольника АВС равен углу С этого же треугольника). Психологически новые свойства как раз усматривались (созерцались) в выражениях и предметах типа А имеется В, не смотря на то, что, как мы показываем, условием этого была сложная деятельность (замещение вторичных предметов А и В в символах, включение этих предметов в другие выражения типа А имеется В, включение новых взятых черт этих предметов в исходные выражения типа А имеется В и т.д.).

В довольно маленький срок в греческой культуре было получено много высказываний типа А имеется В (при ассимиляции восточной мудрости, интерпретации в новом языке типа А имеется В умелых знаний; наконец, действий с высказываниями типа А имеется В как с вторичными предметами). Они высказывались различными мыслителями и частично с различными целями. Одни (Фалес, Парменид, Гераклит) стремились осознать, как устроен мир, что имеется (существует), а что лишь думается. Наряду с этим различные мыслители, как мы отмечали выше, вычисляли существующим (в выражении типа А имеется В – это второй член В) воду, воздушное пространство, пламя, почву, перемещение, покой (бытие), атомы, идеи, единое и т.д. Другие мыслители (первые софисты, учителя мудрости и языка) стали использовать высказывания типа А имеется В и методы их построения для практических целей (в судебной практике, для обучения, в народных собраниях для ведения споров). Третьи (поздние софисты, помогавшие делать человека сильным в речах) применяли эти высказывания в целях мастерства «спора (эристики) для спора» и просто в игровых целях. Четвертые (ученые в узком смысле – пифагорейцы, геометры, оптики и т.д.) эти же выражения А имеется В применяли для эзотерических и частично практических целей. К примеру, ранние пифагорейцы сперва осмысляли в новом языке переходы в планах и числах полей, заимствованные ими из Вавилона и Египта, а после этого стали усматривать в взятых высказываниях типа А равняется В (А параллельно В, А подобно В и т. д., где А и В – числа либо фигуры) новые геометрических (отношения) фигур и характеристики чисел; за счет этого им удалось взять цепи высказываний типа А равняется В.

Необходимо кроме этого учесть культурную обстановку этого периода. В Греции V в. до н.э. в условиях демократического народного правления, спора городов-стран, столкновения заинтересованностей различных слоев населения получает огромное значение умение вести спор, убеждать вторых, усматривать в предметах их характеристики, строить новые высказывания типа А имеется В. По сути, от способностей и умения делать все это довольно часто зависели жизнь и благосостояние целых групп и отдельного человека населения. Вопросы о том, что имеется в действительности, а что лишь думается, кто прав, а кто ошибается, в чем как раз ошибается некто, утверждающий что-то, не были лишь умозрительными, это были вопросы самой жизни, бытия человека греческого полиса. Появилась твёрдая борьба в области самих представлений; они не могли уже мирно сосуществовать, любой мыслитель и стоящая за ним школа (приверженцы) отстаивали собственную правду (истину), утверждая, что именно их представления верны, а все другие неверны. Примером аналогичной твёрдой полемики с другими школами есть деятельность Парменида, Зенона, Сократа, Платона.

Эти мыслители перевоплотили в регулярный сознательный прием (способ) процесс получения противоречий (антиномий). Стихийно несоответствия появлялись и раньше, к этому вела сама практика построения высказываний типа А имеется В. Как мы уже отмечали, они имели двойную природу: коммуникативную (снабжая познание) и своевременную (связывая предметы А и В в своевременном смысле). Один член противоречий получался в следствии интерпретации в языке А имеется В явлений, замечаемых реально (т. е. предметов, связанных за счет своевременного мышления). К примеру, реально видно, что тела (вещи, планеты, животные, солнце и т.д.) двигаются, исходя из этого возможно получено утверждение Все движется. Второй член несоответствия возможно было взять, осмысляя, к примеру, восточную мудрость. Так из представлений Все имеется вода (Океан) и Океан неподвижен возможно было взять утверждение Все без движений (позднее подобные утверждения начали получать на совершенных объектах, как к примеру, это делал Зенон, замещая пройденный телом путь геометрическим отрезком и дробя его до бесконечности).

Кроме бессчётных противоречий, стихийно либо сознательно взятых в это время, появились и другие неприятности. Потому, что школы и разные мыслители сформулировали приблизительно на одном и том же культурном материале различные группы утверждений типа А имеется В, появился вопрос, какие конкретно из них более верные (подлинные). Вторая неприятность появилась в связи с деятельностью софистов, каковые произвольно усматривали в высказываниях А имеется В новые чёрта. Так как никаких правил усмотрения не существовало, возможно было строить самые различные формулировки типа А имеется В, высказывая наряду с этим самые немыслимые утверждения о предметах А и В (подлинные, фальшивые, вызывающие большие сомнения, понятные и непонятные и т.д.).

В данный же период формируется натурфилософское знание (фактически знание), которое необходимо отличать от сакрального либо практического утверждения. Знание – это элемент В в выражении А имеется В, отнесенный к элементу А, характеризующий его. Соответственно элемент И приобретает новое познание – это то, о чем говорится (отражается), либо, в противном случае, подлежащее – то, что существует, о чем знание говорит. Формирование представления о знании – только принципиальный момент становления научного мышления. В большинстве случаев считается, что человек постоянно имел дело со знанием, приобретал знания. Мы утверждаем, что это не верно. Представление о знании формируется лишь в древней культуре, в связи с потреблением выражений А имеется В. Необходимость осознавать эти выражения, акцентировать и аргументировать член В как то, что существует в действительности, то, что характеризует предмет А, делает нужным выделение, фиксацию самой указанной функции (чёрта А через В). Представление о знании и имеется, по сути дела, фиксация таковой функции. Нужное условие аналогичной фиксации – формирование кроме этого представления об объекте знания (т. е. подлежащем).

Знание с семиотической точки зрения – это сверхсложное образование: с одной стороны, само выражение А имеется В, с другой – символ-выделения В, разрешающий осмыслить функцию В в отношении А, с третьей – знание выступает кроме этого и как вторичный предмет В.

Но знание в это время имеет еще одно познание: это мудрость. Вправду, греки именовали людей опытных умными, а умных – опытными. Умный человек – это не просто услышавший что-то либо вообразивший то, что ему пригрезилось. Умный связан с всевышним, направляем божеством, исходя из этого он знает, как обстоит дело в действительности, он информирует не собственный личное вывод, не простое наименование, в противном случае, что имеется. Аристотель сказал, что нельзя иметь знание о том, чего нет. Осознаваемое как мудрость, знание входит не только в действительность высказываний типа А имеется В, но и в другую действительность – действительность нарождающегося мышления. В отличие от мнения либо поэтического исступления мышление – это рассуждение и такое созерцание, которое соотносится с божественным разумом, руководствуется им, прислушивается к нему (подобно тому, как Гераклит прислушивался к божественному Логосу, а Сократ – к собственному божественному голосу), а исходя из этого разрешает выяснить, что имеется в действительности, существует и ведет к спасению, т.е. бессмертию.

Как же греческие мыслители преодолели кризис, вызванный деятельностью софистов, борьбой школ, преподавателей, разных групп знаний, наличием парадоксов? Если судить по всему свет в конце туннеля забрезжил по окончании того, как удалось развести само мышление (рассуждение), осознаваемое как деятельность (соединение глаголов и имён либо содержаний, которыми мыслящий оперировал – идеи по Платону, ноэмы по Аристотелю), да и то, о чем идея высказывалась, другими словами то, что существует, сущность (платоновский мир идей, подлежащее по Аристотелю). Неточности и несоответствия были отнесены за счет неправильного мышления (неправильного соединения мыслительных содержаний), тогда как существующее считалось непротиворечивым, единым. задача и Следующий шаг – выяснить какие конкретно же мышления и способы рассуждения возможно было вычислять неправильными и верными и в чем, фактически, неправильности и критерий правильности. Как раз тут Платон и за ним Аристотель делают решающий ход – соединяя поиск дорог решения проблем мышления с уже имеющимся ответом главного мировоззренческого вопроса о том, как блаженно закончить собственные дни. Они стали утверждать, что верное мышление – это такое, которое обрисовывает настоящее устройство мира, т.е. существующее. Психотерапевтические основания для того чтобы решения понятны: верное мышление не должно приводить к несоответствиям, но что, как не знание мудрости, т.е. настоящего устройства мира, вольно от противоречий. В частности, такие представления проглядывают в следующих рассуждениях Платона: В то время, когда душа ведет изучение сама по себе, она направляется в том направлении, где все чисто, всегда, бессмертно и неизменно, и без того как она близка и сродни всему этому, то постоянно оказывается вместе с ним, когда остается наедине с собой и не встречает препятствий. Тут наступает финиш ее блужданиям, и в постоянном соприкосновении с постоянным и неизменным она и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы именуем размышлением… Божественному, бессмертному, умопостигаемому, единообразному, неразложимому, постоянному и неизменному самому по себе в высшей степени подобна отечественная душа, а людской, смертному, постигаемому не умом, многообразному, разложимому и тленному, непостоянному и несходному с самим собою подобно – и также в высшей степени – отечественное тело [58, с. 79c, 80b]. Соответственно знания, полученные в верном мышлении, стали называться подлинными, а в неправильном фальшивыми. Но и тут была собственная история, на которой нужно остановиться подробнее.

Сначала стали рефлектировать методы получения знаний, отделять ошибочные рассуждения от верных, вести критику неверных рассуждений. Уже Сократ говорит о том, что в случае если рассуждающий принимает некое знание о предмете (определенное выражение А имеется В), то на базе этого исходного знания возможно взять второе в полной мере определенное знание, причем взять с необходимостью (т.е. новое знание усматривается в выражении А имеется В). А.С.Ахманов отмечает, что греческие мыслители не могли не обратить внимание на наличие в речи особенной принудительности, которая коренится в связях мысли: раз признано одно, то направляться сообщить и второе[11, с. 40]. Второе ответственное знание о мышлении пребывало в том, что не каждые связи между знаниями в рассуждении оправданы, одни ведут к парадоксам, а другие нет. Неспешно складывается представление, что ошибочность либо истинность рассуждений зависит от того, как ум человека соединяет, связывает между собой в рассуждении отдельные знания. Потому, что знания относятся к подлежащему (сказывают что-то о нем), в одних случаях соединение знаний соответствует тому, как устроен объект (подлежащее), а в других – не соответствует его устройству (как раз второй случай ведет к парадоксам). Выйти к этим представлениям, по сути, особенной модели рассуждения, помогли полученные Аристотелем и Платоном знания об объекте высказываний, т.е. о том, что существует в действительности. Как мы знаем, Платон думал, что в действительности существуют идеи, а вещи и другие представления – это копии идей (либо же копии копий); Аристотель объектом знания вычислял сущности (первые начала, обстоятельства) и вещи, т.е. принимал двойное начало. Но потому, что сами вещи сводились Аристотелем к сути бытия (сущностному определению вещи), материи и форме, где материя и форма – те же сущности (начала), постольку вещи кроме этого осмыслялись в действительности сущностей как их некий сгусток, конструкт.

От начал типа вода либо пламя понятия мысль и сущность отличаются кардинально: сущность и идея – это не только то, что имеется в действительности, но одновременно и исходный пункт (начало) рассуждения. Поиски Сократом неспециализированных определений (к примеру, что имеется мужество либо справедливость) являются одну из первых попыток понять, какие конкретно, фактически, характеристики выражения типа А имеется В применяет человек в исходном пункте рассуждения, приобретая после этого на их базе новые знания. Совмещение в одном понятии (идеи, сущности) представлений о объекте знания и началах рассуждения разрешило выйти к постановке вопроса о том, каковы различия верных и неправильных рассуждений. Ответ пребывало в лжи связи и установлении истины с тем, соответствует либо нет знание собственному объекту. Кто о сущем говорит, что оно имеется, тот говорит истину, – пишет Платон, – а кто говорит, что его нет, тот лгун [11, с. 65]. Прав тот, вторит ему Аристотель, кто вычисляет поделённое поделённым и соединенное соединенным, а в заблуждении тот, вывод которого противоположно настоящим событиям… [5, с. 162]. На первый взгляд лжи и эти определения истины тавтологичны, поскольку любой, кроме того тот, кто лжет, говорит, что он показывает, что имеется. Но суть этих параметров в другом: не в проверке конкретного рассуждения на истину либо неправда, а в утверждении самого принципа нормирования рассуждения, в требовании строить верные рассуждения, исходя из некоторых жёстких оснований.

В диалоге Федон Платон пробует поставить сообщение знаний в рассуждении в зависимость от связи идей. Он обосновывает, что потому, что мысль четного противоположна идее нечетного, а число три причастно идее нечетного, то мысль этого числа кроме этого противоположна идее четного (в современном языке формальной логики это платоновское рассуждение соответствует второй фигуре силлогизма). (Изложенные схемы силлогистических выводов, – пишет Ахманов, – Платон привел для доказательства бессмертия души, которая, будучи причастна идее судьбы, при приближении того, что неприятно жизни, т. е. при приближении смерти, не погибает, а, оставаясь бессмертной, удаляется в царство Аида) [11, с. 68].

С отечественной точки зрения реконструкции силлогизма тут нет. Платон сооружает не схему силлогистического вывода, а моделирует рассуждение, дабы его нормировать, обосновать как верное (подлинное). Вот моделирования рассуждения и этот момент нормирования есть еще одним кардинальным шагом в усилиях последовательности греческих мыслителей. Уже пифагорейцы, подчинив вещи и мироздание числовым отношениям, подготовили землю для этого поворота, Платон сделал первый ход, Аристотель же перевоплотил моделирование и нормирование рассуждения в регулярный прием. Какими идеями он наряду с этим руководствовался?

Во-первых, за Платоном Аристотель запрещает получение парадоксов, т. е. приписывает мышлению определенную структуру. Каждый парадокспо мнению Аристотеля, говорит об неточности в рассуждении; эта неточность должна быть вскрыта и исправлена, т.е. рассуждение выстроено верно. Во-вторых, в правильности либо ошибочности рассуждений возможно убедиться, с одной стороны, замечая их итог (получаются несоответствия либо нет, устанавливаются связи либо нет, происходит объяснение либо, напротив, появляется путаница); иначе, соотнося рассуждение с правилами (и началами самого мышления). Со своей стороны, правила мышления (рассуждения) устанавливаются на особенных моделях. Ими являются представления о суждении, силлогизме, доказательстве, знании, начале, науке. Что такое, к примеру, суждение? Это модель высказывания типа А имеется В. (Всякое суждение имеется либо суждение о том, что свойственно, либо о том, что нужно свойственно, либо о том, что вероятно свойственно; из этих суждений, в зависимости от того, приписывается ли «что-либо в них» либо не приписывается, одни бывают утвердительными, другие – отрицательными; потом одни утвердительные и отрицательные бывают неспециализированными, другие – частными, третьи – неизвестными[9, с. 11]). Наряду с этим высказывание – не просто модель, но и в один момент, как видно из цитаты Аристотеля, классификация высказываний типа А имеется В. Силлогизм – это, по сути, модель элементарного рассуждения, в то время, когда, исходя из двух высказываний типа А имеется В, не обращаясь к объекту и опыту, приобретают третье новое высказывание (силлогизм имеется кроме этого и некое начало, при помощи которого нам становятся известными термины [9, с. 195]). В случае если силлогизм – модель элементарного рассуждения, то подтверждение – модель верного, подлинного рассуждения; элементами данной модели являются начала и знания. Сама же наука является моделью , как бы сейчас сообщили, совокупности подлинных знаний, задающих определенный научный предмет.

Именно на базе всех этих моделей Аристотелю удается сформулировать, с одной стороны, правила верных (не приводящих к несоответствиям) рассуждений, с другой – охарактеризовать ошибочные рассуждения. К примеру, к первым, как мы уже отмечали, относились правила построения силлогизмов, включающие различение трех фигур силлогизмов и классификацию силлогизмов по модальностям (в соответствии с категориями существования, необходимости существования и возможности существования), и правила построения доказательств. Ко вторым относились неточности при построении силлогизмов, правила спора, запрещение доказательства по кругу, недопустимость перехода доказательства из одного рода в второй, ошибочные заключения при доказательствах и другие. В отечественную задачу не входит анализ всех этих положений логики Аристотеля, принципиально важно лишь осознать их статус как правил, и семиотическую природу.

Во-первых, это непременно предписания, т.е. такие знаковые образования, каковые фиксируют состав объектов и операций деятельности, и ее оценку по некоей шкале (верная, неверная, идеальный силлогизм, неточность и т.д.). К примеру, в правиле построения совершенного силлогизма (по первой фигуре – в случае если А приписывается всем Б, а Б – всем В, то А нужно приписывается всем В) указаны объекты деятельности (термины-знания А, Б, В), и операции (приписывается, содержится). Во-вторых, подобные правила, и модели, на базе которых они выстроены, являются символами-выделения, т.е. оказывают помощь осмыслить и в один момент задают метод построения элементарного рассуждения (метод усмотрения в выражении А имеется В нового знания). В-третьих, модели и эти правила, как и любой символ, с определенного момента становятся независимыми, т. е. вторичными предметами. С ними начинают оперировать: доказательства и силлогизмы сопоставляют между собой, сводят один к второму (более сложные к более несложным, несовершенные к идеальным), преобразуют (обращение суждений, подтверждение от противного). В-четвертых, в отношении к конкретным рассуждениям эти правила выступают как модель рассуждения и как его норма. Как модель, потому, что в правиле замещается конкретное рассуждение (и потом для каких-то целей возможно разглядывать это правило вместо рассуждения); как норма, потому, что в действительности мышления подобное правило конституирует структуру данного конкретного рассуждения. Обе последние функции (модельная и нормативная), как мы уже отмечали, поддерживаются принципом истинности: соответствие метода построения нового знания тому, что имеется в действительности, превращает правила рассуждения в норму и модель, потому, что они осознаются как высказывающие определенный объект (бытие, устроенное так, как показывают правила).

Приписывая началам такое свойство, как недоказуемость, Аристотель фиксировал, с одной стороны, сложившуюся практику (любой мыслитель что-то принимал как начало, а другие знания уже обосновывал на базе этого положения); иначе, он исходил из очевидного мысли, что при выяснении оснований доказательства нельзя идти в бесконечность, где-то приходится остановиться и это последнее положение уже не может быть доказано. Но как в этом случае быть с самими началами, как убедиться в их истинности? Вопрос непростой. Часть ответа на него Аристотель приобретает, рефлексируя практику построения начал: начала строили, обрабатывая и обобщая эмпирический материал, относящийся к определенному предмету.

Но это лишь часть ответа. Начала задают объект как такой; следовательно, они являются элементами того, что имеется в действительности, – последнего целого, вне которого ничего уже нет. Но последнее целое, об этом сказал еще Фалес, – это всевышний либо объектность (Все), мыслимая как всевышний. Соответственно для двух этих образований Аристотель находит два явления – разум и единое. Исходя из этого мироощущения Аристотель трактует все начала как принадлежащие одному целому (разуму и единству) и пытается упорядочить все науки и знания, устроить из них идеальный мир, управляемый разумом (В это же время, – говорит Аристотель, – мир не желает, дабы им руководили не хорошо. Не прекрасно многовластье: один да будет властитель [5, с. 217]). Но как именно единое и разум связать с отдельными началами, поскольку они все различные и их большое количество? Дабы преодолеть данный разрыв, Аристотель вводит особенные промежуточные начала – категории (сущность, сущность бытия, род, вид, количество, уровень качества, обстоятельство, форма, материя, природа, очень многое, возможность, реальность, свойство, владение, лишение и др.), из которых, как из конструктора создаются сами начала отдельных наук. К примеру, вещи Аристотель образовывает из сути бытия, материи и формы и относит к виду и определённому роду. Изменение (перемещение, рост, заболевание и т. д.) составляется из сущностей, сути бытия, форм, материи, способности, возможности, действительности, качества, количества, состояния. В совокупности Аристотеля категории стоят выше начал, но ниже разума (единого).

Сводя все рассуждения к последним основаниям, т.е. началам, Аристотель частично рефлексировал и собственную позицию (и позицию Платона) по отношению к вторым мыслителям. Так как Аристотель и Платон предписывали им, навязывали модели рассуждения и определённые правила. От чьего же имени они выступали? От имени божественного разума, от имени порядка и блага. Следующий вопрос, что тут появлялся, что такое божественный разум и единое. Раз сам Аристотель выступает от имени божественного разума то, рефлексируя собственную деятельность, Аристотель тем самым отвечает на вопрос, чем занят божественный разум. Что же делает Аристотель как философ? Во-первых, мыслит. Во-вторых, предписывает вторым мыслителям, т.е. мыслит (нормирует) их мышление. Из этого получалось, что божественный разум – это мышление о мышлении, т.е. созерцание и рефлексия (усмотрение, умозрение начал и новых знаний). Но, тут Аристотель всего лишь идет за своим преподавателем.

Старая Греция за 18 мин.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: