Основные положения, определяющие авторский подход

Неприятности, поставленные во введении, конечно, смогут решаться по-различному. Одно из требований современной методике – светло оговаривать подход к рассмотрению непростых философских неприятностей. Потом мы займемся как раз этим.

Первое положение, которое тут хотелось бы сформулировать, таково: так именуемое чисто объективное, незаинтересованное изучение техники сейчас мало продуктивно и может только усугубить кризис, вызванный, само собой разумеется, не только техникой, но и техникой а также. Наоборот, изучение техники предполагает признание неблагополучия, кризиса культуры и требование осознать технику как момент этого неблагополучия. В этом замысле техника есть неотъемлемой стороной культуры и современной цивилизации, органически связана с их сокровищами, совершенствами, традициями, несоответствиями. Но кризисы – не предмет любования. Кризисы, в особенности глобальные, угрожающие судьбы, нужно преодолевать. Следовательно, изучение техники должно оказать помощь в разрешении кризиса отечественной культуры, должно исходить из идей ограничения экстенсивного развития техники (либо кроме того отказа от традиционно осознаваемого технического прогресса), трансформации технического мира, концепций создания принципиально новой техники, другими словами таковой, с которой может дать согласие общество и человек, которое снабжает их существование и безопасное развитие.

Необходимо подметить, что положения, сформулированные так, само собой разумеется, опираются на определенные сокровища, исходят из определенной аксиологии. Правила данной аксиологии, на отечественный взор, достаточно удачно сформулировал новосибирский философ Н.С.Розов, отдельные суждения которого мы тут изложим.

Под сокровищем Н.Розов осознаёт предельное нормативное основание актов поведения и сознания людей [87, с. 89]. Предваряя собственную концепцию параграфом о значимости в наши дни аксиологического сознания, он пишет: Политический опыт второй половины ХХ века в целом разрешает сохранять надежду на укрепляющееся рвение к мирному ответу неприятностей, значит, необходимы компромиссы и диалог, необходимы неспециализированный язык, круг неспециализированных взаимоприемлемых оснований и понятий. Нужна возможность для представителей религии и каждой идеологии идти на частичные уступки и не быть обвиненными в предательстве. Нужна эластичная совокупность идей, разрешающая решать неприятности последовательно, по частям… Всем этим требованиям отвечает ценностное сознание – максимально широкое, плюралистическое в сферах религиозных, идеологических, социальных, культурных, экономических, национальных и других этносных сокровищ. Наряду с этим ценностное сознание на базе достигаемых соглашений твердо стоит на страже общезначимых сокровищ – витальных и гражданских прав человека, и всех нужных условий… [87, с. 80]. Потом Н.Розов выделяет следующие ключевые принципы.

построения двойственности ценности и Принцип обнаружения. “ценностные релятивисты и Ценностные абсолютисты, по-видимому, не сойдут со собственных позиций. Но кроме привычных взаимообвинений между ними вероятен продуктивный диалог. Элементом неспециализированного языка для того чтобы диалога может стать термин установление сокровищ, под которым абсолютисты смогут подразумевать обнаружение вечных истин, релятивисты – построение актуальных социокультурных регулятивов, а принимающие идею исторического платонизма – двойственный процесс разработки раскрывающихся духовных горизонтов [87, с. 92-93].

Принцип разделения режимов осуществление и установление сокровищ. Тут уместна аналогия с разделением режима разработки новых законов, режима и международных соглашений их исполнения. Наличие творческой свободы в первом режиме не свидетельствует возможности пренебрегать правилами и ограничениями во втором режиме [87, с. 93].

Принцип щадящей коррекции. Принцип щадящей коррекции направлен на смягчение больных процессов ценностного обновления. Он основан на представлении о двухслойном характере сокровищ: рациональный, понятийный слой более легко изменчив, теснее связан с целями, правилами, ограничениями поведения, а более глубочайший иррациональный, символический слой устойчив, прочно вплетен в культурную традицию, органически связан с бессознательными и эмоционально-образными компонентами поведения и психики… Из этого следует стратегия щадящей коррекции: сосредоточивать внимание на необходимости трансформации лишь понятийной, рациональной компоненты сокровищ, которая постоянно является личной, текущей, исторически преходящей [87, с. 94-95].

Принцип множественности опор. “В ситуации необходимости ценностной коррекции принцип множественности опор сосредоточивает внимание на двух направлениях работы. Во-первых, критика ветхого, неадекватного в новых условиях, понимания сокровищ обязана учитывать наличие множества связей, которыми это познание соединено с разными опорами в деятельности и жизни людей. Пренебрежение этими опорами – основная обстоятельство слабости всех рациональных аргументов. Во-вторых, относимое в публичное сознание новое познание сокровища будет принято сообществом лишь тогда, в то время, когда оно, со своей стороны, получит личные опоры в этнокультурной, социально-экономической, политико-правовой и других сферах [87, с. 96].

К перечисленным правилам конструктивной аксиологии создатель додаёт еще два, в случае если так возможно сообщить, реализационных принципа, каковые мы переформулируем применительно к философскому мышлению.

Принцип конструктивности свидетельствует рациональность, рефлексивность, открытость для коррекции и критики, логическую связность положений. В противном случае говоря, основания философского мышления должны иметь явный суть и явную структуру связи между собой. При условии обоснованной критики должна быть возможность исправления, дополнения либо замены отдельных звеньев данной структуры либо самих связей между основаниями.

Принцип ценностного обоснования свидетельствует установления неспециализированного языка сокровищ для самых мировоззрений и разных позиций, претендующих на обоснование философского мышления (сравни [87, с. 100-101]).

В случае если мы принимаем установку, что изучение техники должно в конечном итоге содействовать разрешению кризиса современной цивилизации и культуры, то следование положениям конструктивной аксиологии Н.Розова, разумеется, может нам оказать помощь в плане мышления.

Второе положение касается изюминок техники как объекта изучения (не по большому счету, в частности в философии техники). В свое время Хайдеггер подчеркивал, что объектом рассмотрения философии техники есть не просто феномен техники, а сущность техники. Выступая в 1989 г. на советско-германском заседании по философии техники, Ю.Н.Давыдов утверждал, что нужно исходить из центрального онтологического факта (а не сущности), и таким фактом для отечественного времени, уверен Ю.Давыдов, есть трагедия в Чернобыле. Вряд ли, но, тут различные точки зрения: да, необходимо исходить из сущности техники, но эту сущность необходимо раскрыть так, дабы светло было объяснение и решение главных онтологических неприятностей, к примеру: из-за чего случилось превращение мирного атома в фактор смерти, либо из-за чего современная техника приводит к экологическому кризису, либо, наконец, из-за чего техника порабощает человека. По Хайдеггеру, сущность техники – это раскрытие потаенного в современной культуре, конкретно – природы и превращение человека в по-став. С отечественной точки зрения, сущность техники более сложна. Говоря о сущности, мы имеем в виду такие представления, каковые разрешают осмыслить технические явления, растолковать парадоксы технического развития, ориентировать теоретическую деятельность, направленную на функционирования и изучение формирования техники, выстроить знания, нужные для ответа прикладных задач философии техники.

Следующее методологическое положение – это признание неэффективности прямого синтеза онтологических черт техники, попыток выстроить так именуемые обобщающие определения техники. Собирая и обобщая разные онтологические характеристики техники (предметные, деятельностные, аксиологические, культурологические и т.д.) в одно целое, исследователи, на отечественный взор, не приобретают никакого приращения знания. Все подобные обобщения механичны, если не противоречивы в понятийном отношении, не смотря на то, что наряду с этим создается определенная иллюзия теоретического объяснения. Но как в этом случае собрать и связать различные подходы к технике, различные методы ее описания, разнородные характеристики техники, полученные в отдельных дисциплинах?

Как возможно было осознать из отечественных размышлений, на вопрос, нужно ли в сущность и понятие техники включать ее познание и концептуализацию, мы склонны отвечать положительно. Но это указывает, что техника как объект изучения философии техники – совсем особенное образование: не смотря на то, что эмпирически она дана нам в качестве субстанции, конструкций и напоминает объекты естественных и технических наук, в философском изучении техника есть скорее объектом гуманитарного познания. В философии техники последняя не имеет возможности рассматриваться лишь подобно объектам первой природы, как не включенная в людскую существование, не воздействующая на бытие человека (действительно, сейчас подобный подход не проходит и довольно объектов первой природы). В технике человек видится сам с собой, со идеями и своими замыслами, но такими, каковые выступают в форме отчужденной технической действительности. Как действительность техника событийна, переживается и про-живается человеком. На данный момент в отношении к технике приходится решать не только неприятности эффективности либо надежности, но и такие как будущее техники, суть техники, сосуществование с техникой, освобождение от технической обусловленности и т.п. Другими словами вопросы сугубо гуманитарные и философские. Наряду с этим появляется достаточно непростая неприятность: в случае если техника (сущность техники) включает в себя познание и концептуализацию техники, каковые, как мы отмечали, изменялись в каждой культуре, и помимо этого, должна быть рассмотрена как особенная техническая действительность, то в каком тогда смысле возможно сказать о существовании техники. Ясно, в то время, когда мы говорим о физическом существовании техники; но в этом случае речь заходит не об этом. Тогда что означает существование техники не только в качестве физического, природного, не смотря на то, что и неестественного явления (вот данный конкретный механизм, машина, орудие), а в качестве понимания техники, как технической среды, технической действительности и т.д.? Необходимо заявить, что отношение существования и проблема существования к действительности в ее различных пониманиях в современной философии являются предметом дискуссии и стоят достаточно остро. Вследствие этого мы вынуждены разглядеть эту тему, параллельно затронув серьёзную для философии техники проблему естественнонаучного и гуманитарного подходов.

2. Существование и Действительность

Сюжет проникновения одних действительностей в другие, вымышленных в простые либо переход простых в вымышленные, как, к примеру, проникновение оживших телевизионных изображений в квартиру, где сидит телезритель, либо, наоборот, переход зрителя в экранную действительность, подобные сюжеты, выдаваемые за юмористические, а в действительности необычные и тревожащие сознание, стали сейчас настоящими знаками нового мироощущения человека. Центральными содержаниями этого мироощущения являются реальности и понятия перехода, причем они как бы попадают приятель в приятеля. Сюжет отсылает нас к второй действительности, которая со своей стороны символична. И в один момент – настояща. Настоящи, как утверждают современные психологи, отечественные сновидения, настоящи, на чем настаивают искусствоведы, первичные иллюзии искусства, полностью настоящи, утверждает религия, Всевышний, святые, ангелы, демоны, не меньше настоящи, говорят эзотерики и обосновывают это всей практикой собственной жизни, настоящие, эзотерические миры либо действительности. Но так как настоящ и отечественный простой мир, и природа с ее законами, что подтверждается без конца удачами инженерии и естествознания. В то время, когда мы говорим о том, что что-то существует, либо о действительности либо о существовании определенной действительности, как мы понимаем все выражения и эти понятия, однообразные ли значения и смыслы вкладываем мы в них? Сейчас понятие действительности употребляется все чаще и основное часто вместо понятия существования. Но действительностей возможно помыслить большое количество и различных: языковая действительность, культурная, религиозная, познавательная, художественная, эзотерическая, действительность сновидений, фантазии, общений и т.п., а вот можем ли мы представить большое количество различных существований? Не мыслим ли мы существование неизменно в единственном числе как единственное, скажем, как то, которое отвечает рвению к истине? Но тогда существование – это лишь мыслительная конструкция, причем связанная с наукой и познанием. А действительность? Представитель техногенной цивилизации, о кризисе которой сейчас модно сказать и писать, сообщит, что действительность задается образами современного естествознания, на каковые опирается инженерия и практическая индустриальная деятельность. В этом смысле, уточнит он, действительность одна: в одном отношении о ней возможно сказать как о познавательной действительности, а в другом – как о физической действительности; и эта одна действительность сходится с тем, что существует в действительности. Все другое: сновидения, переживание произведений искусств, язык, Всевышний, настоящая действительность эзотериков, фантазии и тому подобное – существуют только в той мере, в которой эти феномены возможно познать в науке и представить в рамках физической онтологии. Но имеет место и вторая, прямо противоположная, гуманитарная точка зрения на действительность. Самый последовательно и весьма интересно ее сформулировали Н.Бердяев и М.Бахтин. Н.Бердяев утверждал, что он не верит в объект, а лишь в объективацию, которая является проекцией вовне, в действительность активности субъекта. По сути, действительность, по Бердяеву, – это и имеется объективация познавательной свойстве личности, т.е. приписывание существованию для того чтобы устройства, которое человек в познании эмманирует и экзистенцирует из себя и собой.

М.Бахтин, отталкиваясь от изучения произведений искусства и признавая эстетический предмет и этетические переживания первичными, с одной стороны, близок к Н.Бердяеву в утверждении, что именно субъект (создатель либо читатель) собственной активностью делает форму формой, действительность действительностью, иначе, придает действительности статус диалога и коммуникации [51, с. 41]. По Бахтину, действительность существует между личностями как нужное условие их коммуникации. Тут мы сталкиваемся с проблемой, которая обсуждалась еще в средние века как неприятность универсалий, сейчас же она возможно заострена посредством семиотической интуиции. Одна позиция, несемиотическая, такова: реально и существует лишь физическая действительность. Вторая, семиотическая: реально и существует то, что задается текстом, символами, языком. Первичным, с позиций семиотики, есть не природа, это – всего лишь объективация определенных идей, концепта, понятия, появившихся, как показывают современные изучения, достаточно поздно, первичны отечественные семиотические построения, в этом случае с природой – модели и совершенные объекты естественной науки. Все более привлекательной выглядит точка зрения, по которой как раз семиозис и язык должны рассматриваться как порождающие действительность, правильнее, различные действительности.

Интерес к реальности и проблеме существования в их совместной постановке связан с еще одним событием: – с широким распространением эзотерических учений и идей (об мироощущении и эзотерическом движении см. подробнее [80; 81]). Анализ эзотерических учений разрешает выделить следующие положения, каковые характеризуют эзотерическое мироощущение: разделение бытия на две действительности (мира) – обыденную и (эзотерическую) настоящую; убеждение, что целью настоящей судьбе и спасения есть обретение эзотерической действительности; разработка эзотерических учений и идей, обрисовывающих, с одной стороны, эзотерический мир, с другой – путь и способ, ведущие в данный эзотерический мир. В самом эзотеризме, как мы знаем, различаются две традиции: закрытая, тайная, но мы о ней мало что знаем, и открытая, так сообщить, экзотерический эзотеризм. Как раз о последнем идет обращение, и эта традиция сейчас есть центральной. По большому счету говоря, деление бытия на две действительности достаточно в большинстве случаев и для науки, и для философии, и для мастерства. К примеру, в науке один мир – это мир явлений, второй – подлинного бытия. Но в эзотеризме настоящая действительность – это мир судьбы личности, конечный пункт усилий и жизненного пути эзотерика, мир, всецело отвечающий его совершенствам. В отличие от религиозного пути (пути к жизни и Богу в соответствии с законами и божественными начертаниями) эзотерический путь – это путь отдельного человека, не смотря на то, что позже, в большинстве случаев, складывается эзотерическая школа. На этом пути эзотерик открывает эзотерический мир и переделывает себя, дабы войти в данный мир. Открытие эзотерического мира включает в себя, с одной стороны, размышление и познание, к примеру мистические, с другой – необычное художественное творчество, поскольку эзотерик, высказывая устремления и свои идеалы, открывает эзотерический мир в форме его сочинительства. Такое сочинительство в значительной степени направляется рефлексией жизненного опыта, что складывается у эзотерика при переделке себя в эзотерическое существо. В этом смысле на эзотерическое учение возможно поглядеть двояко: как на особенное знание, обрисовывающее эзотерический мир, и как на художественное произведение, высказывающее совершенный замысел личности их творца. Представители каждой эзотерической школы не только обрисовывают настоящую действительность, как хорошую от простой физической и социологической действительности (кстати, между собой эзотерические действительности не совпадают), но, основное, опытом собственной жизни они удостоверяют истинность каждой таковой действительности. Само собой разумеется, ученый философ либо кроме того верующий не согласятся с параметрами истинности, выдвигаемыми эзотериком, и обвинят последнего в субъективизме. Но эзотериков такая критика мало тревожит, выдающиеся представители эзотерического перемещения, так именуемые гении эзотеризма, вправду в конце собственного жизненного пути попадают в мир собственного учения, обретая тем самым настоящую действительность. К сожалению либо к счастью, тяжело сообщить, нет никаких способов проверить существует ли эта действительность в действительности либо она имеется всего лишь плод сознания эзотериков. Кстати, совершенно верно так же, как мы не можем проверить имеется ли Всевышний либо его нет, что с отечественной душой происходит по окончании смерти либо, наоборот, что с ней было до отечественного рождения.

Но в случае если мы не можем удостовериться в неподлинности и несуществовании эзотерических миров, то как, спрашивается, в этом случае совершить границу, разделяющую реальности и человеческие вымыслы? Когда-то полеты в небе либо на Луну были выдумками, сейчас – это действительность. Когда-то кроме того ученые пологали, что сказки либо мифы – это произвольные построения людской ума, фантазии. На данный момент мы относимся к ним без шуток. И по большому счету, где мы живем в основном: разве не в мире слов, понятий, фантазий, каковые мы непременно превращаем в различные действительности? Что при таких условиях реально и существует: физический и обыденный мир, либо же данный мир имеется всего лишь привычная для отечественного времени объективация соответствующих концептов, наук, обыденных знаний. Но мы повторяемся. Обсудим сейчас как возможно решать намеченные тут дилеммы и проблемы.

На первый взгляд думается, что обстановка в познавательном отношении безнадёжная: дабы вести рассуждения, необходимо на чем-то находиться, сказать о том, что существует; еще Аристотель писал: Нет знания о том, что не существует. Мы же помой-му не знаем, что существует, какова действительность, и одновременно с этим желаем об этом думать. Но не такова ли по большому счету современная гносеологическая обстановка? С позиций С.Неретиной, квинтэссенцию данной ситуации четко выразил В.С.Библер. Философские и научные теории, – пишет С.Неретина, – предельно развив собственные элементарные понятия, были перед необходимостью пересмотра самого понятия элементарности, подкосившего наряду с этим аксиоматически дедуктивные начала прошлой логики. Хороший разум, действующий в сфере объективной логики развития человечества пал не в силах осознать (познать, объять) эту тотальную иррациональность. Его падение как единственного и общего стало особенно наглядным в связи с перекройкой карты мира, в то время, когда получивший самостоятельность Восток отказался принять разумения и западные образцы государственности: локомотив исторического процесса сошел с рельсов, и выбравшийся из-под его обломков индивид нашёл себя на перекрестке разных смысловых перемещений, каждое из которых претендует на всеобщность, каждое из которых для другого или бессмысленно, или требует согласия… В философской логике это выглядит так: при глубинном исчерпании всех способов познания мира субъект разумения (как субъект познания) доходит до полного собственного отрицания; прижатый к стенке собственного сумасшествия, он побуждается к выходу за личные пределы, в ничто, во внелогическое. Применяя неизвестную свойство суждения, индивид в самом этом ничто обнаруживает новые возможности бытия нового мира (мира в первый раз, в терминологии В.С.Библера) и соответственно нового субъекта, что и есть носителем другого разума, второй логики [51, с. 44-45]. Вряд ли лучше возможно охарактеризовать современную гносеологическую обстановку. Будем из этого исходить и отрефлексируем отечественное ничто, отечественную неизвестную свойство суждения.

В первую очередь мы желали бы придерживаться философской традиции, осознавая под этим определенные исторические и современные методы осмысления кардинальных неприятностей людской существования – бытия и соотношение мышления, проблему жизни и правильного поступка, вопросы о высших духовных реалиях и т.д. Потом мы разглядываем все отечественные конструкции и мыслительные построения как раз как интеллектуальное занятие, причем несущее на себе печать отечественной ее пристрастий и личности. В этом замысле отечественное познание имеется в один момент выражение в полной мере определенных устремлений отечественной личности, реализация отечественных сокровищ. реальность и Мир, каковые мы познаем, с одной стороны, воспроизводятся моделирующей свойством отечественного мышления, но, с другой – они конституируются работой отечественного мышления, порождаются им в акте философской объективации.

Что же моделирует, воспроизводит отечественное мышление, какую действительность? Мы утверждаем, что современное мышление в ответе неприятностей, аналогичных тем, каковые мы разбираем, воспроизводит в первую очередь гуманитарную действительность. Гуманитарное же мышление, считает В.С.Библер, предполагает работу с текстом как с истоком всемирный культуры и как с ориентиром на внетекстовой суть, заключенный в личности и в поступках его автора. Мир осознан как als ob произведение, возведенное в статус особого общего [51, с. 49]. Вот нужное и для нас главное выражение – мировая культура. Отечественное ничто – это культура. С одной стороны, мы желали бы осознать идею реальности и идею существования как раз как произведения мысли, как форму культурного произведения. С другой – как материал культуры, другими словами как идеи, уже воплощенные в действии и мышлении людей, в реальности и существовании. С данной точки зрения и существование, и действительность как явления для нас неотделимы от понятия существования, понятия действительности. Наряду с этим под культурой мы понимаем не объект, а объяснения и определённый способ мышления. Он включает в себя анализ текстов культуры, сопоставление различных культур, анализ творчества представителей культуры, создающих культурные тексты-произведения, за счет чего лишь и вероятно воспроизводство культурных реалий отдельными людьми, рассмотрение того, как эти тексты-произведения определяют поведение и деятельность представителей культуры, динамики культуры и описание устойчивости и т.п. Культура – это теоретический концепт, понятие, метод мышления, каковые, само собой разумеется, в рамках теоретического мышления приходится объективировать, но наивно думать, что полученный наряду с этим объект похож на газ либо солнечную совокупность.

3. Своеобразные формы рефлексии понятий реальность
и существование

Сейчас нам думается, что реальность и существование были неизменно. Так как недаром и ученые, и религиозные мыслители, и эзотерики довольно часто относят происхождение собственных объектов рассмотрения в вечность: постоянно существовала природа, всегда был Всевышний, постоянно имела место настоящая действительность. Но вот что страно, о существовании человек начал сказать лишь с древней культуры (одно из первых высказываний в данной области в собственности Фалесу Милетскому: Все имеется вода, потому, что сами Всевышние клянутся водами Стикса), а о действительности отправилась обращение фактически лишь в наши дни, во второй половине ХIХ–ХХ столетии. Примечательно, что чаще о действительности пишут не ученые, а искусствоведы, богословы, эзотерики. Разглядим один пример. Где-то в 70-х годах в искусствоведении показалось понятие художественная действительность. Ввел это понятие М.Я.Поляков. Автор, – пишет М.Я.Поляков, – в конкретной социально-литературной ситуации делает определенные публичные функции, переходя от социальной действительности к действительности художественной, формируя в совокупности (ансамбле) образов определенную концепцию сокровищ, либо правильнее, концепцию судьбы” [59, с. 18]. В литературном произведении, – продолжает М.Я.Поляков, – налицо двойная совокупность взаимоотношений с настоящей действительностью: это в один момент вымышление фиктивного мира и отражение действительности. Между действительностью и сознанием появляется третья действительность как своеобразный инструмент проникновения во внутренние законы окружающего [59, с. 45]. Но что тут М.Я.Поляков имеет в виду под действительностью, не формирует ли, скорее, художественное произведение и художник ту реальность, которую они позже отражают? В этом замысле увлекательна трактовка действительности, эта в конце сороковых годов Н.Бердяевым, что пишет следующее: «Объективированный мир не есть настоящий настоящий мир, это имеется только состояние настоящего настоящего мира, которое возможно поменяно. Объект имеется порождение субъекта. Только субъект экзистенциален, только в субъекте познается действительность… Бытие имеется понятие, а не существование… Самый враждебен я всякой натуралистической метафизике, которая объективирует и гипостазирует процессы мысли, выбрасывая их вовне и принимая их за объективные действительности» [16, с. 277].

То, что Н.Бердяев именует объективацией, М.Фуко связывает с интерпретацией, подчеркивая ее бесконечность и незавершённость. «В случае если интерпретация ни при каких обстоятельствах не имеет возможности завершиться, – пишет М.Фуко, – то легко вследствие того что не существует никакого трактуемого. Не существует ничего полностью первичного, что подлежало бы интерпретации, поскольку все, в сущности, уже имеется интерпретация, любой символ по собственной природе имеется не вещь, предлагающая себя для интерпретации, а интерпретация вторых знаков. В случае если угодно, не существует никакого interpretandum, которое не было уже interpretans. В интерпретации устанавливается скорее не отношение разъяснения, а отношение принуждения. Интерпретация не проясняет некоторый предмет, подлежащий интерпретированию и ей якобы пассивно отдающийся, – она может только насильственно овладеть уже имеющейся интерпретацией и обязана ее ниспровергнуть, перевернуть, сокрушить ударами молота… Интерпретируется не то, что имеется в означаемом, но, по сути дела, следующее: кто как раз осуществил интерпретацию. Главное в интерпретации – сам интерпретатор, и, возможно, этот суть Ницше придавал слову психология» [96, с. 52-53].

Хотелось бы обратить внимание на позицию, с позиций которой М.Поляков и Н.Бердяев выделяют и обсуждают понятие действительность. Во-первых, это позиция, идущая от сознания субъекта (личности, эстетического субъекта). Во-вторых, действительность появляется не сама собой, а в следствии активности этого субъекта, в то время, когда он мыслит, придумывает, переживает. В-третьих, оба автора не смотря на то, что и говорят о познании, анализ контекстов их высказываний, и литературы говорит о том, что понятие действительности расположено как бы на границе между другими сферами и сферой познания человеческого духа – художественной, религиозной, эзотерической и т.д. О действительности начинают сказать, в то время, когда задаются вопросом не столько о том, существует либо нет некоторый мир (художественный, религиозный, эзотерический), какое количество о том, каковы особенности этого мира, чем он отличается от других миров. К примеру, каковы особенности мира художественного произведения, чем данный мир отличается от других, скажем, от сновидений, фантазий, простого мира, религиозного и т.д.

Сейчас разглядим, как вводилось понятие существование. По Аристотелю и Платону, существует не случайным образом, а по природе только то, довольно чего вероятны размышление, познание, подтверждение, наука. В отличие от заблуждений и мнений (лжи, противоречий, рассуждений, по кругу, рассуждений заводящих в тупик и противоречащих здравому смыслу) научное мышление, с одной стороны, должно следовать правилам мышления, как мы знаем, их сформулировал Аристотель, с другой – обрисовывать существующее. Наряду с этим Аристотель и Платон утверждали, что правила, которым должно подчиняться научное мышление, отражают устройство существующего. Определяя, что такое ложь и истина, Аристотель пишет: Прав тот, кто вычисляет поделённое поделённым и соединенное соединенным, а в заблуждении тот, вывод которого противоположно настоящим событиям … [5, с. 162 ]. Но как мы знаем, что практически все большие древние философы обрисовывали устройство существующего по-различному. Одни утверждали, что существуют четыре начала (почва, вода, воздушное пространство, пламя), Демокрит настаивал на существовании атомов, Платон отстаивал существование идей, Аристотель возражал против платоновских идей, утверждая, что реально существуют вещи, складывающиеся из сути бытия, материи и формы. Думается, в этом случае должны были сложиться и большое количество различных норм мышления, различные персональные мышления. Но этого не случилось. Не свидетельствует ли это, что древние философы неправильно осознавали, как в действительности создавалось научное мышление? В частности, правила мышления вряд ли создавались с оглядкой на реальность, на то, как устроено существующее. Лишь Аристотелю удалось сформулировать, с одной стороны, правила верных (не приводящих к несоответствиям) рассуждений, с другой – охарактеризовать ошибочные рассуждения. К примеру, к первым относились правила построения силлогизмов, включающие различение трех фигур силлогизмов и классификацию силлогизмов по модальностям, и правила построения доказательств. Ко вторым относились неточности при построении силлогизмов, запрещение доказательства по кругу, недопустимость перехода доказательства из одного рода в второй, ошибочные заключения при доказательствах и другие. Но создавал Аристотель правила мышления как-то в противном случае, не копируя устройство существующего.

Во-первых, правила мышления строились Аристотелем так, дабы возможно было избежать других ошибок и противоречий в мышлении. Во-вторых, в этих правилах закрепляется сложившийся в древнем полисе культурный опыт, к примеру, ясный для греков факт, что человек смертен, а Всевышние бессмертны. В-третьих, правила должны обеспечить определенную организацию научных знаний, к примеру, упорядоточение их, иерархию, подчинение одних вторым.

Свидетельствует ли это, что Аристотель и Платон неправильно определяли, что такое ложь и истина? Нет, но эти правила показывают на то, что в действительности не правила мышления строились, исходя из копирования существующего, а, наоборот, существующему приписывалось такое строение, которое всецело отвечало созданным правилам мышления. Иначе говоря древнее существующее – это объективация и проекция древнего мышления. Частично указанный момент возможно проследить, разбирая такую ответственную чёрта древнего мышления как общезначимость научных знаний. Платон говорит, что существующее существует так (в качестве идей) как раз вследствие того что его создал Демиург (Всевышний). Аристотель по окончании продолжительных размышлений также склоняется к мысли, что первое начало и Единое, т.е. существующее – это Всевышний. Но Демиург у Платона и Всевышний у Аристотеля очевидно сконструированы известными философами, напоминая их самих. Платон, как в зеркале, отражается в Демиурге, что подобно Платону обожает числа, идеи и творчество. Аристотель не меньше ясно отражается в Едином, которое подобно Аристотелю мыслит существующее и нормирует чужое мышление. Стоит обратить внимание, что философская рефлексия существующего имела мало неспециализированного с классической, так сообщить, донаучной рефлексией, которая, в особенности сначала, задавалась религией и мифологией. Эта рефлексия закрепляла в первую очередь новый организации мышления – и культурный опыт упорядочения, придавая данной организации темперамент нормы. Иначе говоря обращение шла о социальном, а не личном опыте. Кстати, конструируя по подобию и своему образу фигуру Творца, Аристотель и Платон в первый раз создали условия для их мышления и познания и, следовательно, существования. Подведем итог.

Для древнего мыслителя существует только то, что снабжает мышление и познание. С точки же зрения современного культуролога древнее познание существования является объективацией нового социального опыта, снабжающего в рамках древней культуры упорядочение и организацию мышления. Именно это мышление и приобретает наименование научного и философского, а соответствующая свойство мышления – познания. Уже тут заметное различие понятий реальность и существование. Действительность связана с объективацией (в форме существования) опыта личности (субъекта), причем не только его познавательной активности, но и непознавательной (художественной, религиозной, эзотерической, по большому счету связанной с любыми формами судьбы – с активностью сновидений, творчества, фантазий и т.д.). Существование – это объективация социального опыта, причем в полной мере определенного, обусловленного научным мышлением и познанием. Думается, что древнее существование также задается в форме действительности, как личный опыт, поскольку Платон сказал, что существуют идеи, Аристотель отвергает идеи, ставя на их место сущности и вещи, а, к примеру, Демокрит утверждал, что все сущее – это атомы. Но как мы знаем, что любой древний философ утверждал существование сущего не как собственную личную точку зрения, а от имени Творца либо самой вечности, т.е. того же существования. Последнее событие – отсылка к Творцу либо вечности – делало древнее познание существования очень проблематичным. Но именно это скрываемое в античном мире несоответствие так понадобилось в средние века.

Свинг трейдинг на Форекс


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: