От социальной истории к истории общества

Данный очерк — попытка наблюдения и анализа, за исключением светло оговоренных утверждений,—не есть выражением личного кредо автора, его оценок и предпочтений. Об этом приходится сказать сначала не только чтобы отграничить отечественный очерк от вторых, каковые являются скорее апологии либо же призывы трудиться в тех областях истории, где трудятся их авторы (на данный момент социальная история не испытывает недостаток ни в защите, ни в призывах), но и чтобы избежать двух недоразумений. С последними особенно довольно часто сталкиваешься в дискуссиях остроидеологического содержания. Таковы все дискуссии по социальной истории.

Первое недоразумение — это тенденция читателей отождествить взоры автора с теми, о которых он пишет. Тут время от времени не оказывают помощь кроме того совсем недвусмысленные протесты с его стороны. Второе недоразумение — это тенденция смешивать идеологические либо политические мотивы изучения, методы его применения с его научной сокровищем. В то время, когда идеологические установки либо побуждения автора приводят к тривиальностям либо неточностям, как это часто бывает в публичных науках, мы можем с легким сердцем осудить мотивацию автора, его результаты и методы. Но жизнь была бы значительно несложнее, если бы отечественное познание исторических событий развивалось лишь благодаря работам тех историков, со взорами которых по всем публичным и даже личным вопросам мы или согласны, или же им симпатизируем. Социальная история сейчас в моде. Никто из тех, кто занимается ею, не весьма бы хотел, дабы его идеологические установки были отождествлены с установками вторых историков, трудящихся в том же самом направлении. И все-таки сейчас не так принципиально важно правильное определение собственных собственных позиций, как ответ вопро-[289]cа о том, каково место социальной истории по окончании ее плодотворного, не смотря на то, что и несистематического, периода двадцатилетнего развития и каковы ее будущие возможности.

I

Термин «социальная история» всегда был тяжело определим. До недавнего времени к этому особенно и не стремились, поскольку на правильных разграничениях настаивали по большей части в силу ведомственных и профессиональных заинтересованностей, каковые, но, не выражались в достаточно четкой форме. По большому счету говоря, до современной моды на эту дисциплину (либо по крайней мере на ее название) термин «социальная история» употреблялся в трех, время от времени перекрывающихся смыслах.

Во-первых, им обозначали историю низших классов, правильнее говоря — историю перемещений бедноты («социальные перемещения»). Термин имел возможность бы быть еще более конкретизирован, в случае если его отнести к истории профсоюзных и социалистических организаций и идей. Множество истонаправляться;риков был привлечен в эту область исторической науки[1].

Во-вторых, данный термин употреблялся для обозначения исторических работ по самым разнообразным вопросам людской деятельности. Последние было бы трудно выяснить, не обращаясь к таким понятиям, как «манеры, обычаи, повседневная жизнь».

Таково познание социальной истории англосаксами, для которого по каким-то, возможно, лингвистическим обстоятельствам в английском отсутствуют подходящие термины для соответствующего обозначения; немцы, пишущие по тем же самым вопросам, очень поверхностно и по-журналистски назвали бы его Кultur-Sittengeshichte (нем.: «история культуры», «история нравов»). Данный тип социальной истории не был целиком и полностью ориентирован на низшие классы. Скорее дело обстояло в противном случае, не смотря на то, что политические радикалы в данной области и обращали на них громадное внимание. Таковой суть термина создавал не очевидно выраженную базу тому, что возможно названо «остаточным» подходом к социальной истории. Последний был на-[290]иболее рельефно выяснен Дж. М. Тревельяном в его работе «Британская социальная история» (Лондон, 1944). Для него—это «история, из которой исключена политика». Данное определение не испытывает недостаток в комментариях.

Третье значение этого термина, непременно, есть самый распространенным. Оно очень принципиально важно для отечественных целей. Термин «социальная» употребляется в этом случае в совокупности с термином «экономическая история». И вправду, до второй мировой, вне англосаксонского мира заглавия самых серьёзных особых журналов в данной области постоянно объединяли оба эти термина, как, к примеру: Vierteljahrschrift fur Sozial-u. Wirtschaftgeschichte, Revue d’Histoire E. and S, Annales d’Histoire E. And S. Нужно признать, но, что экономическая добрая половина в таковой комбинации терминов очевидно господствовала. Чуть ли существовала социальная история, которую возможно было бы сопоставить по количеству с бессчётными томами, посвященными экономической истории разных государств, отраслей и периодов. Действительно же экономических и социальных историй было мало. До 1939 года мы можем назвать лишь пара работ этого типа, не смотря на то, что и написанных маститыми авторами (Пиренн, М. Ростовцев, Дж. Томпсон, возможно, Допш)*. журналов и Монографических исследований по этим вопросам было еще меньше. Однако очень примечательно ставшее привычным объединение в один термин понятий экономического и социального как при определениях неспециализированного предмета исторической специализации, так и в более специальных рамках экономической истории.

Тут обнаруживалось рвение к такому подходу к истории, которое бы принципиально отличалось от подхода Ранке. Историков этого типа интересовало развитие экономики, поскольку оно проливало свет на структуру и трансформации в обществе, более конкретно — на отношения между социальными группами и классами, как это отметил Джордж Анвин**[2]. Данный социальный параметр прослеживается кроме того в работах самый осторожных историков-экономистов, коль не так долго осталось ждать они притязают на то, дабы быть историками. Кроме того Клэпхэм*** доказывал, что экономическая история есть самой фунда-[291] ментальной из всех разновидностей истории, поскольку ней рассматривается база общества[3]. Преобладание экономического над социальным в данной комбинации, согласно нашей точке зрения, разъяснялось двумя обстоятельствами. Частично оно было связано с определенными положениями самой экономической теории, которая, как, к примеру, в марксизме либо же в германской исторической школе, отказывалась изолировать экономику от социальных, институциональных и других элементов общества. Частично — с тем, что политическая экономия в собственном развитии опережала другие публичные науки. В случае если история намеревалась органически включиться в другие публичные науки, то ей в первую очередь надлежало установить взаимопознание с политической экономией. Возможно было бы пойти и дальше, обосновывая вместе с Марксом, что при всей неразделимости экономического и социального аналитической базой исторического изучения эволюции людских обществ должен быть процесс общественного производства.

Ни одна из этих трех предположений социальной истории не сложилась в специальную отвлечённую дисциплину до 50-х годов отечественного века, не смотря на то, что и было время, в то время, когда известные «Анналы» Марка Люсьена и Блока Февра отказались от экономической части собственного заглавия. Однако это было временным эпизодом армейских лет и название, под которым данный издание известен уже в течение четверти столетия, в частности как Annales: economies, societetes, civilisations (Анналы: экономики, общества, цивилизации.— Ю. А.), равно как и его содержание, отражают глобальные и всеохватывающие установки его основателей. Ни сама социальная история, ни темперамент рассмотрения ее неприятностей не развивались без шуток до 1950 года. Особые издания, все еще весьма немногочисленные, показались только в конце 50-х годов. В качестве первого издания в данной области (1958 г.) мы можем накликать «Comparative studies in Society and History».Так, социальная история как специальная отвлечённая дисциплина совсем нова.

Чем же разъясняется столь стремительное развитие и все возрастающая самостоятельность социальной истории за [292] последние двадцать лет? На данный вопрос возможно ответить, лишь учтя методические и организационные трансформации в публичных науках, в частности планомерно осуществляемую специализацию экономической истории, отвечающую требованиям скоро развивающейся анализа и экономической теории. Хорошим примером данной специализации есть «новая экономическая история». Превосходное и всеохватывающее развитие социологии как независимой области знания и как моды со своей стороны потребовало создания запасных исторических дисциплин. Тут дело обстояло равно как и с развитием экономической теории. И мы не можем пренебрегать всеми этими факторами. Многие историки, ранее именовавшие себя экономическими, не нашли себе места в скоро сужающихся рамках экономической истории. Они-то и приветствовали звание «социальных историков». В атмосфере 50-х и 60-х годов таковой исследователь, например, как Р. Тони*, чуть ли был бы принят в число экономических историков, будь он молодым историком, а не президентом Общества экономической истории. Но подобные отвлечённые переименования и профессиональные перемещения вряд ли смогут растолковать очень многое, не смотря на то, что их и не нужно упускать из виду.

Намного более ответственна неспециализированная историзация общественных наук, которая ретроспективно представляется наиболее значительным явлением. Тут нет необходимости детально растолковывать обстоятельства этих изменений в публиченных науках, достаточно лишь указать на огромное значение борьбы и революций за политическое и экономическое освобождение колониальных и полуколониальных государств, каковые привлекли интерес правительственных, международных и исследовательских организаций, а следовательно, и экспертов по публичным наукам к тому, что, в сущности, есть проблемами исторического преобразования[4] . Все эти неприятности до настоящего времени были вне либо в лучшем случае на периферии внимания отвлечённой ортодоксии в публичных науках и неизменно пренебрегались историками.

Как бы то ни было, исторические по собственному существу понятия и проблемы (время от времени это только сырые полуфабрикаты: «модернизация» либо «экономический рост») пробрались в дисциплины ранее очень невосприимчивые к истории, если не прямо враждебные ей, как, к примеру при социальной антропологии Редклифа-Брауна. Прогрессирующее проникновение истории в публичные науки особенно наглядно на примере экономической науки. Тут в так называемой «экономике роста» предписания (не смотря на то, что и достаточно утонченные, но все же напоминающие рецепты из поварской книги) претерпели существенное изменение благодаря растущему пониманию того, что развитие экономики определяют и внеэкономические факторы. Меньше, ученый-обществовед, пренебрегающий понятиями социальных структур и их трансформацией, игнорирующий историю обществ, может взять лишь самые тривиальные результаты в собственных исследованиях. Забавный парадокс сейчас содержится в том, что экономисты начинают нащупывать кое-какие пути к пониманию социального (либо же по крайней мере не чисто экономического). Одновременно с этим историки-экономисты, осваивая экономические модели пятнадцатилетней в далеком прошломсти, так озабочены тем, дабы их построения высмотрели максимально твёрдыми, что забывают обо всем, не считая статистики и уравнений.

Какой вывод возможно сделать из этого краткого обзора развития и возникновения социальной истории? Чуть ли данный обзор может служить хорошим введением в ее предмет и разглядываемую ею проблематику. Но он может растолковать, из-за чего кое-какие более либо менее различнородные предметы объединились в дисциплину с неспециализированным на-[294]званием и как именно развитие вторых публичных наук подготовило землю для отвлечённой теории, названной этим термином. В лучшем случае в нем находятся кое-какие намеки, на одном из которых нам хотелось бы остановиться.

Обзор социальной истории в прошлом, по-видимому, говорит о том, что ее самые крупные и узнаваемые представители постоянно испытывали определенное неудобство при применении этого термина. Они либо по примеру великих французов, которым мы стольким обязаны, предпочитали именовать себя легко историками, а собственную задачу — «тотальной» либо «глобальной» историей, либо же но примеру некоторых вторых исследователей пробовали включить в состав истории все завоевания социальных наук, не уповая в отдельности на какую-либо из них. Марк Блок, Фернан Бродель, Жорж Лефевр — все это имена, каковые непросто включить в рубрику социальных историков. Они являются таковыми только постольку, покакое количество все они принимают утверждение Фюстель де Куланжа: «История — это не совокупность фактов, случившихся в прошлом. Это наука о людских обществах».

Социальная история ни при каких обстоятельствах не сможет стать специализированной дисциплиной, как, к примеру, экономическая либо каждая другая история, поскольку ее предмет невозвозможно изолировать. Кое-какие виды людской деятельности возможно выяснить как экономические, по крайней мере с целью их анализа, и подвергнуть их историческому изучению. Не смотря на то, что это выделение экономического (в случае если лишь наряду с этим не преследуются строго определенные цели) возможно и неестественным, оно не безтолку. Совершенно верно так же, как небесполезна история идей ветхого типа, в которой цели, зафиксированные в письменной форме, изолированы от их человеческого контекста, и их филиация прослеживается от одного автора к второму. Но социальные либо же социетальные нюансы людской бытия не смогут быть отделены от вторых его качеств. Такая разделение может основываться только на тавтологии либо же на чрезмерных упрощениях неприятности. Их запрещено кроме того на мгновение отделить от способов, благодаря которым человек приобретает средства к существованию из собственного материального окружения. Совершенно верно так же эти нюансы нельзя отделить и от его идей, потому что отношения людей между собой выражаются [295] и формулируются в языке, что органически связан с понятиями. Данный список связей возможно было бы продолжить. Историк идей может и не обращать внимания на экономику, а историк экономики — на Шекспира. Но социальный историк, что выпустил бы из поля собственного зрения то либо иное, продвинулся бы не через чур на большом растоянии. И не смотря на то, что в высшей степени поразительно, дабы монография по провансальской поэзии была экономической историей, а изучение по инфляции в XVI веке — интеллектуальной историей, оба эти явления смогут рассматриваться так, что они войдут в социальную историю.

II

Разглядим сейчас неприятности создания истории общества. Первый вопрос, с которым сталкивается социетальный историк, пребывает в том, чем он может воспользоваться в других публичных науках и в какой мере они остаются науками об обществе, в то время, когда они обращаются к прошлому? Это резонный вопрос, и опыт двух последних десятилетий говорит о том, что на него возможно дать два ответа. С одной стороны, очевидно, что с 1950 года социальная история формировалась не только под влиянием опытных структур вторых публичных наук (к примеру, своеобразных требований к университетским направлениям для студентов, изучающих эти дисциплины) и их методик и методов, вместе с тем и под влиянием их проблематики. Чуть ли будет преувеличением заявить, что недавний расцвет изучений по промышленной революции в Англии (вопрос, которым специалисты по экономической истории пренебрегали, сомневаясь в правильности самого термина «промышленная революция») разъясняется в первую очередь стимулирующими требованиями экономистов ответить на вопросы, как происходят индустриальные революции, что к ним приводит в каковы их социально-политические последствия. За некоторыми выдающимися исключениями данный поток стимулирующего влияния за прошедшие двадцать лет был однонаправленным. Иначе, взглянуть на недавнее развитие публичных наук под иным углом зрения, мы будем поражены очевидным сближением представите-[296]лей разных дисциплин в направлении социоисторической проблематики. Примером тут может служить исследование долгосрочных процессов. Среди авторов, пишущих по данной проблематике, мы встречаем иантропологов, и социологов, и историков, и представителей политических наук, не говоря уже об исследователях религий и литератур. Не смотря на то, что, как я знаю, экономисты еще не видятся. Возможно также подчеркнуть случаи, в то время, когда исследователи с неисторической опытной подготовкой, по крайней мере временно, занимаются работой, которую историки назвали бы исторической. Примером смогут служить социологи Ч. Тилли и Н. Смелсер, антрополог Э. Вольф, эксперты по политической экономии Э. Хаген и Дж. Хикс*.

Не нужно забывать, что в случае если обществоведы (неисторики) начинают задавать фактически исторические вопросы и обращаются к историкам за ответами, то это происходит вследствие того что у них самих этих ответов нет. И если они время от времени сами преобразовываются в историков, то только вследствие того что историки, трудящиеся в данной области, не дают им нужных ответов. Заметное исключение в этом отношении воображают марксисты [5].

Помимо этого, не смотря на то, что на данный момент и имеется кое-какие представители вторых публичных наук, обнаруживающие достаточную компетентность в отечественной области, все же больше выясняется таких, каковые ограничиваются применением нескольких не хорошо усвоенных механических понятий и моделей. Я уже не говорю о большом числе вторых ученых-обществоведов, отваживающихся на рискованные экскурсы в области исторических источников без достаточного знания опасностей, каковые [298] их тут подстерегают, либо же средств преодоления и избежания этих опасностей. Одним словом, обстановка в настоящее время такова, что историки, при всей их готовности обучаться у других наук, скорее, должны обучаться сами. Запрещено создать историю общества, применяя фрагментарные модели вторых наук. Она требует адекватных новых моделей либо по крайней мере разработки существующих набросков к ним.

Все это, само собой разумеется, не относится к вопросу о методах и методиках. Тут историки не только в большой степени должники, но и одалживают им необходимое. Я не собираюсь разглядывать этот нюанс неприятности истории общества, но одно либо два замечания в данной связи возможно было бы сделать. Учитывая темперамент отечественных источников, мы вряд ли можем ожидать громадного прогресса в методологии исторических изучений без методик обнаружения, статистической группировки и обработки громадного количества данных. Мы должны чаще прибегать к разделению труда в изучении и техническим средствам, созданным вторыми публичными науками. Вне всего этого история останется комбинацией догадок и случайных фактических иллюстраций к ним.

В равной мере мы нуждаемся и в методиках наблюдения и глубинного анализа отдельных индивидов, небольших ситуаций и групп. Все эти методики были разработаны вне истории и смогут быть применены для отечественных целей. К примеру, включенное наблюдение социальной антропологии, глубинные интервью, вероятно кроме того некоторые психоаналитические способы. По крайней мере, все они смогут стимулировать поиск их эквивалентов и видоизменений для отечественной области. Это может оказать помощь отыскать ответы на вопросы, каковые до сих пор были неразрешимы[6].

Я весьма сомневаюсь в действительности возможности превращения социальной истории в спроектированную в прош-[298]лое социологию, равно как и экономической истории в ретроспективную экономическую теорию. Эти науки в настоящее время не дают нам нужных моделей либо же неспециализированных аналитических схем для изучения долгих по времени исторических социально-экономических трансформаций. За исключением таковой школы, как марксизм, возможно заявить, что главная масса мыслей в них была направлена не на изучение этих трансформаций. Они кроме того не интересовались ими. Помимо этого, возможно было бы доказать, что аналитические модели в этих науках были взяты в их систематической и самая убедительной форме как раз посредством абстракции от исторического изменения. Я бы заявил, что это особенно правильно применительно к социальной антропологии и социологии.

Основоположники социологии мыслили более исторически если сравнивать с основной школой неоклассической экономической теории*. Но социология — менее развитая наука. Стенли Хоффман совсем справедливо указал на различие между «моделями» экономистов и «опросными страницами» социологов и социальных антропологов[7]. Эти науки кроме этого дают определенное видение схемы возможных структур, образованных из элементов, каковые возможно скомбинировать различными методами, пара напоминающими кольцо Кекуле. Но их недочётом есть их неверифицируемость. В лучшем случае такие структурно-функциональные схемы смогут быть эвристически нужными, как минимум для некоторых исследователей. При более скромной их оценке мы можем сказать, что они снабжают нас хорошими метафорами, понятиями либо же терминами (такими, как «роль»), представляя эргономичные средства для упорядочивания собранного материала.

Помимо этого, возможно было бы продемонстрировать, что какое количествоские конструкции социологии (либо же социальной антропологии) появились самые плодотворными тогда, в то время, когда они исключали историю как направленное либо же ориентированное изменение[8]. В целом же структурно-[299] функциональные схемы выявляют то общее, что характерно для разных обществ, тогда как отечественная проблема содержится в обнаружении своеобразных различий. Вопрос совсем не в том, какой свет смогут пролить племена Амазонки, изученные Леви-Строссом, на современное (либо любое иное) общество. Настоящая проблема заключается в том, как человечество перешло от первобытнообщинного строя к современному индустриальному либо постиндустриальному обществу; какие конкретно трансформации в обществе имели место вследствие этого перемещением, были необходимы для этого прогресса и явились его следствием. Либо же, в противном случае говоря, задача состоит не в том, дабы констатировать постоянную необходимость для всех человеческих обществ снабжать себя пищей, выращивая ее либо же получая каким-либо иным методом. Принципиально важно изучить, что происходит, в то время, когда эта функция, с периода неолитической революции в подавляющем большинстве случаев делаемая классом крестьян, преобладающим в любом аграрном обществе, начинает выполняться маленькими группами вторых производителей сельскохозяйственных продуктов или же передается неаграрному производству. Как это происходит и почему? Я не пологаю, что социология и социальная антропология, сколь бы ни были они нужны, смогут дать сейчас ответы на эти и все другие подобные вопросы.

Иначе, не смотря на то, что кое-какие и проявляют известный скепсис в отношении свойства большинства положений современных экономических теорий являться категориальной базой для исторического анализа обществ (откуда направляться необходимость новой экономической истории), я все же склонен думать, что. вероятное значение экономической теории для истории весьма велико. По собственной природе она имеет дело с тем элементом истории, что динамичен по самому собственному существу, в частности с процессом и (в случае если применять громадные масштабы времени) прогрессом публичного производства. В той мере, в какой экономическая теория исследует эти стороны производства, она, как это светло заметил Маркс,— историческая наука. Приведем один пример. Понятие экономического прибавочного продукта, с таким успехом возрожденное и использованное Полем Бараном, совсем нужно для любого историка публичен-[300]ного развития[9]. Оно представляется мне не только более объективным и квантифицируемым но и, говоря в терминах анализа, более первичным, чем дихотомия Ое-шешзсЬагк — СеееПзспаЙ (нем. общность — общество) *. Непременно, Маркс полагал, что экономические модели, владеющие некоей сокровищем для исторического анализа, не смогут быть оторваны от социальных и институциональных действительностей, включающих главные типы людских общностей, совокупности родства, не говоря уже о предпосылках и социальных структурах, специфичных для конкретных социально-экономических формаций либо культур. И однако, не смотря на то, что Маркс с полным базанием считается одним из основоположников современной социологической мысли (прямо либо косвенно, через его последователей либо критиков), его главное интеллектуальное достижение—«Капитал»—есть работой, посвященной экономическому анализу. Мы не требуем соглашаться ни с его выводами, ни с его методикой. Но было бы неразумным пренебрегать трудом мыслителя, который больше, чем кто бы то ни было, сформулировал и поставил исторических вопросов, разрешением которых занимаются сейчас публичные науки.

III

Как мы должны трудиться над историей общества? Я не могу предложить читателю определение либо модель того, что мы понимаем под обществом, либо же то, что мы желаем знать о его истории. Кроме того если бы я и мог это сделать, я не уверен, как все это было бы полезно. Но представляется целесообразным предложить маленький список требований к таковой истории для того, чтобы ориентировать и предостеречь будущих исследователей.

1) История общества — это история. Это значит, что одним из измерений общества есть настоящее хронологическое время. Мы изучаем не только структуры и механизмы их изменения и сохранения, не только схемы и общие возможности их изменений, но да и то, что[301] имеет место в конечном итоге. В случае если мы итого не делаем, то, как напомнил нам Фернан Бродель в собственной статье «История и долговременность», мы не историки[10]. Гипотетическая история характерна и для отечественной дисциплины, не смотря на то, что ее главная сокровище пребывает в том, что она помогает нам осмыслить возможности не столько прошлого, сколько настоящего и будущего. Применительно к прошлому этим целям помогает сравнительная история. Но отечественная задача пребывает в объяснении настоящих исторических событий. Анализ возможностей развития капитализма в императорском Китае, к примеру, серьёзен для нас только постольку, потому, что он оказывает помощь нам объяснить тот настоящий факт, что этот тип экономической совокупности развился в первый раз всецело, по крайней мере в одном, и лишь одном, регионе мира. Это обстоятельство со своей стороны возможно не без пользы противопоставлено (снова же в свете неспециализированных моделей экономического развития) существующей тенденции других систем социальных взаимоотношений, к примеру феодальных, развиваться в существенно большем числе регионов. Таким образом, история общества — это сотрудничество неспециализированных моделей изменений и социальной структуры конкретных, практически совершившихся феноменов. Последнее остается верным как для временных, так и для пространственных рамок отечественных изучений.

2) История общества — это, помимо этого, те конкретные общности людей, различия между которыми определяются социологией. Это история людской общества в отличие, скажем, от сообществ (мартышек и муравьев) либо определенных типов обществ и их вероятных взаимоотношений. К таким типам общества применимы термины «буржуазное» либо «пастушеское». История общества — это вместе с тем история неспециализированного развития человечества, разглядываемого как единое целое. Определение общества в этом смысле поднимает множество сложных вопросов, даже в том случае, если мы допустим, что отечественное определение содержит что-то объективно настоящее, что очень вероятно. Трудности остаются, в случае если мы не отбросим как незаконные такие, к примеру, утверждения, как «Японское общество в первой половине 30-ых годов двадцатого века отличалось от британского общест-[302]ва»*. Но кроме того в случае если мы устраним путаницу разных значений слова «общество», мы столкнемся с целым рядом неприятностей, по причине того, что, во-первых, размеры, объём и сложность этих объединений изменяются на различных исторических периодах либо стадиях развития, и, во-вторых, то, что мы именуем обществом, имеется одна из совокупностей людских взаимоотношений. Существуют и другие степени полноты и иных масштабов понятия, с помощью которых возможно классифицировать объединения людей, причем мы довольно часто сталкиваемся с одновременным и перекрещивающимся потреблением вероятных классификаций. В таких крайних случаях, как племена папуасов и племена бассейна Амазонки, различные совокупности межчеловеческих взаимоотношений смогут определять одну и ту же группу людей. Но это очень маловероятно. В большинстве случаев, эти группы не совпадают ни с этими ответственными для социологии единицами, как, к примеру, община, ни с более широкими совокупностями взаимоотношений, из которых строятся те либо иные его части и каковые в функциональном отношении смогут быть либо значительны (к примеру, совокупность экономических взаимоотношений), либо же несущественны (отношения культуры).

ислам и Христианство существуют и рассказать о качестве некоторых самоклассификаций. Но не смотря на то, что они и могут определять некий класс обществ, имеющих общие характеристики, они не являются обществами в том смысле, в котором мы говорим о греках либо о современной Швеции. Иначе, не смотря на то, что Детройт и Куско являются сейчас частями единой совокупности функциональных взаимозависимостей (к примеру, как части единой экономической совокупности), только весьма немногие стали бы разглядывать их в качестве частей одного и того же общества с социологической точки зрения. Совершенно верно так же не стали бы относить к одному обществу гуннов и римлян, каковые, очевидно, вступали в сложные взаимоотношения между собой. Как выяснить совокупности для того чтобы рода? На данный вопрос ответить достаточно трудно, не смотря на то, что большая часть из нас решили бы его (либо же ушли от ответа), выбрав некий внешний критерий объединения — территориальный, этнический, политический и т. д. Но это решение не всегда удовлетворительно. Неприятность группировки сталкивается не только с методологическими трудностями. Одной из основных тенден-[303]ций истории современных обществ есть увеличен их масштабов, внутренней однородности (либо по крайней ясности и меря централизации социальных взаимоотношений переход от значительно плюралистической к значителен но унитарной структуре. В свете всего этого неприятности определения становятся весьма затруднительными. И об этом знает любой исследователь.

3) История обществ требует от нас использовать если не формализованную и шепетильно отработанную модель таких структур, то по крайней мере приближенную схему, устанавливающую первостепенные и второстепенные исследовательские задачи. Мы должны применять и рабочие догадки по отношению к тому, что образует центральное звено либо комплекс связей предмета отечественноего изучения. Все это, само собой разумеется, предполагает существование некоей модели общества. Любой социальный историк практически пользуется такими догадками и устанавливает относительную важность предметов своего изучения. Так, я сомневаюсь, что исследователь Бразилии XVIII века придал бы большее значение ее католицизму, чем ее рабству. Вызывающе большие сомнения кроме этого, дабы исследователь Англии XIX века разглядывал бы родственные связи как главные социальные связи.

По-видимому, среди историков установилось без звучноливое согласие относительно принятия достаточно неспециализированных рабочих моделей для того чтобы рода с некоторыми вариантами. Начинают с материального и исторического окружения, переходят к методам и производительным силам производства (демография занимает некое промежуточное положение); после этого исследуется структура соответствующих экономических взаимоотношений (разделение труда, обмен, накопление, распределение прибавочного продукта и т. д.); после этого переходят к социальным отношениям, возникающим из экономических. Потом может направляться изучение университетов общества тех представлений об обществе и его функциях, каковые лежат в базе этих институтов. Так устанавливается форма социальной структуры, определяются ее детали и специфические характеристики. Последнее, в большинстве случаев, сопоставляется с ДРУГИ~ ми источниками способом сравнительного изучения. Так, практика исторического изучения пребывает в том, что от процесса публичного производства в его своеобразном окружении идея историка[304] движется «вверх» и «вовне». Историки постоянно будут подвергаться искушению (с моей точки зрения, совсем оправданному) выбрать один из комплексов взаимоотношений как центральный и характерный для данного общества, а целый другой материал собирать около него. Так, к примеру, сделал Марк Блок, выбрав «отношения взаимозависимости» в собственном изучении «Феодальное общество». Таким ядром смогут быть и отношения промышленного производства в любом индустриальном обществе. Что же касается капиталистической формы такого общества, то тут анализ этих взаимоотношений в качестве ядра социальной структуры необходим. Коль не так долго осталось ждать установлена структура общества, оно может рассматриваться в его историческом перемещении. Во французском языке термин «структура» достаточно тесно связан с понятием «конъюнктура», не смотря на то, что последняя и не должна представляться как единственная и самая существенная форма исторических трансформаций. И опять мы сталкиваемся с тенденцией разглядывать экономическое перемещение (в самом широком смысле) как базу анализа исторического трансформации по большому счету. Напряженность, которой подвергается общество в ходе трансформации и исторического изменения, разрешает историку распознать: 1) неспециализированный механизм, благодаря которому структура общества одновременно проявляет тенденции к утрата и восстановлению равновесия, 2) феномены, каковые по традиции интересуют социальных историков (к примеру, коллективное сознание, социальные перемещения, социальные измерения интеллектуальных и культурных трансформаций и т. д.).

Суммируя и обобщая то, что я именую (возможно, и ошибочно) обширно распространенным рабочим замыслом социальных историков, я не ставлю перед собой задачи советовать его вторым, не смотря на то, что лично высказываюсь за него. Моя цель, скорее, в обратном. Я предлагаю попытаться распознать в эксплицитной форме скрытые предпосылки отечественных изучений, поставить вопрос о том, является ли данный замысел наилучшим для определения природы и механизмов и структуры общества их исторических изменений (либо стабилизации).

Мы должны задаться вопросом, как другие планы изучения совместимы с данным, направляться ли отдать им предпочтение либо же мы можем легко наложить их один на другой, создав исторический эквивалент[305] тех портретов Пикассо, каковые в один момент передают лицо и в анфас и в профиль.

Меньше, в случае если отечественная задача как историков общества пребывает в том, дабы оказать помощь всем остальным социальным наукам выработать значимые модели социоисторической динамики, мы должны добиться большего единства практики и нашей теории. На данный момент, по-видимому, ответ данной задачи сводится к наблюдению за тем, что мы делаем, корректировке и обобщению нашей практики в свете неприятностей, вырастающих из отечественных изучений.

IV

Исходя из этого я желал бы завершить стат

§ 19. Трансформации В СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: