Парадоксы личности печорина

Адресую старшеклассников и коллег к книге Л.Гинзбург «Творческий путь Лермонтова». В главе, посвящённой «Храбрецу отечественного времени», очень доказательно говорится о раздвоенности Печорина как элементе иронического сознания (наровне с резкими переходами и маскировкой чувства от ужасного к комическому, от возвышенного к тривиальному).

Отделившись от храбреца, создатель применяет возможность объективной оценки его. Не просто так, нарушая хронологию происходящих событий, Лермонтов подчиняет композицию основной идее — постепенному раскрытию образа Печорина. Не просто так в первый раз читатель выясняет о нём кроме того не из уст повествователя, а от простодушного и наивного Максима Максимыча, не склонного к анализу внутреннего мира Печорина: “Таковой уж был человек” — так всегда комментирует он противоречивость поведения собственного сослуживца. Но как раз Максим Максимыч в первый раз характеризует Печорина как необычного человека: “Славный был небольшой, смею вас уверить; лишь самую малость необычен. Так как, к примеру, в дождик, в мороз весь день на охоте; все иззябнут, утомятся — а ему ничего. А второй раз сидит у себя в помещении, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем ударит, он содрогнётся и побледнеет, а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьёшься, но уж время от времени как начнёт говорить, так животики надорвёшь со хохота… Да-с, с громадными странностями…”

“Вы необычный человек!” — говорит Печорину Мери. Те же самые слова повторяет Печорину Вернер.

Предметом наблюдения в сочинении на эту тему будут эпизоды, в которых проявляется противоречивость Печорина. Психотерапевтическое, историческое, философское обоснование данной противоречивости — главные выводы произведения.

Один из серьёзных вопросов в данной связи: может ли Печорин в полной мере внутренне “отстраниться” от той игры, которую ведёт. “…Я думаю, он в состоянии был выполнить в действительности то, о чём сказал шутя. Таков уж был человек, Всевышний его знает!” — говорит Максим Максимыч.

Печорин уверен, что живёт, заблаговременно зная, что будет дальше, но жизнь опровергает его представления, время от времени как словно бы смеясь (как в «Тамани»), время от времени сталкивая его лицом к лицу с катастрофой (история с Мери, утрата Веры, дуэль с Грушницким). Его игра перестаёт быть игрой и распространяется не только на него. В этом и вина, и беда Печорина.

В «Бэле» Печорин признаётся Максиму Максимычу: “…У меня несчастный темперамент: воспитание ли меня сделало таким, Всевышний ли так меня создал, не знаю; знаю лишь то, что в случае если я обстоятельством несчастия вторых, то и сам не меньше несчастлив…” Иначе, он записывает в ежедневнике: “…Я наблюдаю на радости и страдания вторых лишь в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душеные силы”.

С одной стороны — “и для чего было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов”, а с другой — “какое дело мне до бедствий и радостей людских”. С одной стороны — рассуждение о том, как увлечь молоденькую девушку, с другой — “уж не влюбился ли я в действительности?” С одной стороны — “я обожаю неприятелей…”, с другой — “За что они все меня ненавидят? Неужто я принадлежу к числу тех людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство?”

Признание Печорина — “…У меня врождённая страсть противоречить; целая моя жизнь была лишь цепь грустных и неудачных противоречий сердцу либо рассудку” — поднимает чувства и тему разума в «Храбрец отечественного времени». Как и в лирике, ум, рассудок мешают проявлению искреннего эмоции. Иллюстрацией этому может служить, к примеру, эпизод, в то время, когда Печорин пробует догнать Веру. “Посмотрите, — говорит Печорин Вернеру, — вот нас двое умных людей; мы знаем заблаговременно, что обо всём возможно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем практически все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого отечественного эмоции через тройную оболочку. Печальное нам смешно, забавное безрадостно, а по большому счету, по правде, мы ко всему достаточно равнодушны, не считая самих себя”.

Несоответствия Печорина имеют в собственном основании борьбу со скукой. В записи от 3 июня Печорин рассуждает о обстоятельствах собственных желаний и собственных действий. Счастье понимается им как “насыщенная гордость”, желание возбуждать к себе чувство любви, страха и преданности — “величайшее торжество и признак власти”; “зло порождает зло; первое страдание даёт понятие об наслаждении мучить другого”.

Мысль неосуществима без воплощения (уже при рождении облекается она в форму действия), мысль при первом собственном развитии — страсть, которая вероятна только в молодости. “глубина и Полнота мыслей и чувств не допускает неистовых порывов: душа, страдая и наслаждаясь, даёт во всём строгий отчёт и убеждается в том, что так должно… Она проникается собственной судьбой, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребёнка. Лишь в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие Божие”.

Связи с миром рвутся (“Я время от времени себя ненавижу… не оттого ли я ненавижу и других? Я стал неспособен к добропорядочным порывам; я опасаюсь показаться забавным самому себе”), смешиваются понятия добра и зла (“ни в ком зло не бывает так привлекательно”, — говорит о Печорине Вера). “Наш век… это век… разъединения, индивидуальности, век личных интересов и страстей”, — пишет Белинский в первой половине 40-ых годов XIX века. Печорин одинок. Не случайна противопоставленность его Грушницкому — храбрецу-двойнику, пародии, порождённой временем.

Особенного комментария заслуживает дневниковая запись Печорина перед дуэлью с Грушницким — в момент, в то время, когда честность перед самим собой достигает собственного апогея. Рассуждения Печорина касаются главных позиций его мировоззрения:

  • в первую очередь, оценка собственного “бытия”, его значения и цели, места в мире — “погибнуть так погибнуть! Утрата для мира маленькая”;
  • уверенность в том, что “необъятные силы” его души имели “высокое назначение”;
  • попытка оценить степень его собственной вины — “я не предугадал этого назначения, я увлёкся приманками страстей безлюдных и неблагодарных”;
  • роль, которую призван он играться — “как орудие казни, упадал я на голову обречённых жертв, довольно часто без злобы, неизменно без сожаленья…”;
  • размышление о любви, которая “никому не принесла счастья”, по причине того, что он “ничем не жертвовал для тех, кого обожал”;
  • вместо толпы и романтического противопоставления героя — горькое сознание одиночества, неоценённости, непонятости.

Показателен и необычный вывод, сделанный уже по прошествии времени в следующей дневниковой записи: “Я думал погибнуть; это было нереально: я ещё не осушил чаши страданий и сейчас ощущаю, что мне ещё продолжительно жить”. Печорин снова осознаёт себе в один момент “топором в руках судьбы” и её жертвой.

Данный комментарий — нужная часть произведения, представляющего собой анализ эпизода «Дуэль Печорина с Грушницким».

Непременно, нужно подчернуть, что Грушницкий изначально представлен как двойник Печорина и пошлый вариант демонизма.

направляться обратить внимание на чёрта Грушницкого, данную Печориным, доминанты которой — позёрство, внутренняя пустота (юнкер — солдатская шинель; ему возможно дать 25 лет, не смотря на то, что ему чуть ли 21; “он из тех людей, каковые на все случаи судьбы имеют готовые пышные фразы, которых легко красивое не трогает и каковые принципиально важно драпируются в неординарные эмоции…”; эпиграммы забавны, но ни при каких обстоятельствах не бывают метки и злы; Грушницкий слывёт храбрецом; “я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и кидается вперёд, зажмуря глаза”). Появляется мотив маски. Время от времени Грушницкого и маски Печорина совпадают (к примеру, “петербургский покрой сюртука ввёл их в заблуждение, но, не так долго осталось ждать определив армейские эполеты, они с негодованием отвернулись… Жёны властей… привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум” — Печорин; “эта гордая знать наблюдает на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, имеется ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?” — Грушницкий). Но в случае если лицо Печорина получает кое-какие черты в продолжение романа, то под маской Грушницкого так и остаётся пустота.

Что касается самого предложенного для разбора эпизода, он складывается из двух частей — ночь перед дуэлью, рассуждения Печорина и сама дуэль, которая (и об этом не следует забывать) обрисована уже большое количество позднее по окончании самого события. Как раз исходя из этого второй части свойствен простой для Печорина иронический стиль. Пример тому — описание секунданта, доктора Вернера.

отношение и Утренний пейзаж к нему Печорина, по большому счету весьма чуткого к природе (и в «Тамани», и в «Фаталисте», и в «Княжне Мери» возможно отыскать множество подтверждений этому).

“Я в далеком прошлом уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живёт в полном смысле этого слова, второй мыслит и делает выводы его”. Это рассуждение неизбежно ведет к беседе о вере, но Печорин (а скорее — создатель) намеренно прерывают рассуждение.

Печорин замечательно видит внутреннюю борьбу в Грушницком, но остаётся непоколебим. Он пытается лишить Грушницкого компромисса с совестью и тем самым ставит его перед нравственным выбором: “…Я желал испытать его; в душе его имела возможность проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но слабость и самолюбие характера должны были торжествовать…” Но это рвение одновременно и попытка избавить от необходимости нравственного выбора себя: “Я желал дать себе полное право не щадить его, если бы будущее меня помиловала. Кто не заключал таких условий со собственной совестью?”

Казалось бы, поведение Грушницкого снимает с Печорина всякие нравственные обязательства, но ужасный финиш дуэли не приносит ему удовлетворения: “У меня на сердце был камень. Солнце казалось мне тускло, лучи его меня не грели”.

Фабульно дуэль обусловливает движение предстоящих событий (возможно, как раз благодаря её Печорин отправляется в крепость), композиционно роль этого эпизода значительно более велика: раскрываются черты характера Печорина, подвергнутые замечательному самоанализу, перед лицом опасности поставлены наиболее значимые философские вопросы.

Лермонтов. Сложность Печорина в «Храбрец отечественного времени». Русская классика. Начало


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: