Переход от капитализма к коммунизму

…Между капиталистическим и коммунистическим обществом — продолжает Маркс — лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, не считая как революционной диктатурой пролетариата…

Данный вывод покоится у Маркса на анализе той роли, которую играется пролетариат в современном капиталистическом обществе, на информации о развитии этого общества и о непримиримости противоположных буржуазии и интересов пролетариата.

Раньше вопрос ставился так: дабы добиться собственного освобождения, пролетариат обязан свергнуть буржуазию, завоевать политическую власть, установить собственную революционную диктатуру.

Сейчас вопрос ставится пара в противном случае: переход от капиталистического общества, развивающегося к коммунизму, в коммунистическое общество неосуществим без политического переходного периода, и страной этого периода возможно только революционная диктатура пролетариата.

Каково же отношение данной диктатуры к народовластию? Мы видели, что Коммунистический Манифест ставит легко рядом два понятия: превращение пролетариата в господствующий класс и завоевание народовластия. На основании всего изложенного выше возможно правильнее выяснить, как изменяется народовластие в переходе от капитализма к коммунизму.

В капиталистическом обществе, при условии самоё благоприятного развития его, мы имеем более либо менее полный демократизм в демократической республике. Но данный демократизм неизменно сжат тесными рамками капиталистической эксплуатации и постоянно остаётся исходя из этого, в сущности, демократизмом для меньшинства, лишь для имущих классов, лишь для богатых. Свобода капиталистического общества постоянно остаётся примерно такой же, какова была свобода в древних греческих республиках: свобода для рабовладельцев. Современные наемные рабы, в силу условий капиталистической эксплуатации, остаются так задавленными нищетой и нуждой, что им не до демократии, не до политики, что при простом, мирном течении событий большая часть населения от участия в публично-политической жизни отстранено.

Правильность этого утверждения всего нагляднее, возможно, подтверждается Германией как раз вследствие того что в этой стране конституционная легальность продержалась страно продолжительно и устойчиво практически полвека (1871 — 1914), а социал-народовластие за это время значительно больше, чем в других государствах, сумела сделать для применения легальности и для организации таковой высокой доли рабочих в политическую партию, как нигде в свете.

Какова же эта самая высокая из наблюдавшихся в капиталистическом обществе часть политически сознательных и деятельных наемных рабов? Один миллион участников партии социал-демократов — из 15 миллионов наемных рабочих! Три миллиона профессионально организованных — из 15-ти миллионов!

Народовластие для ничтожного меньшинства, народовластие для богатых, вот каков демократизм капиталистического общества. В случае если присмотреться поближе к механизму капиталистической народовластии, то мы заметим везде, и в небольших, якобы небольших, подробностях избирательного права (ценз оседлости, исключение дам и т.д.), и в технике представительных учреждений, и в фактических препонах праву собраний (публичные сооружения не для нищих!), и в чисто капиталистической организации ежедневной прессы и без того потом и без того потом, — мы заметим ограничения да ограничения демократизма. Эти ограничения, изъятия, исключения, препоны для бедных кажутся небольшими, в особенности на глаз того, кто сам ни при каких обстоятельствах потребности не видал и с угнетенными классами в их массовой жизни близок не был (а таково девять десятых, если не девяносто девять сотых политиков и буржуазных публицистов), — но в сумме забранные эти ограничения исключают, выталкивают бедноту из политики, из активного участия в демократии.

Маркс великолепно схватил эту сущность капиталистической народовластии, сообщив в собственном анализе опыта Коммуны: угнетенным раз в пара лет разрешают решать, какой как раз из представителей угнетающего класса будет в парламенте воображать и подавлять их!

Но от данной капиталистической демократии, — неизбежно узкой, тайком отталкивающей бедноту, а исходя из этого полностью лицемерной и лживой, — развитие вперед не идет легко, прямо и гладко, ко все большей и большей демократии, как воображают дело мелкобуржуазные оппортунисты и либеральные профессора. Нет. Развитие вперед, т. е. к коммунизму, идет через диктатуру пролетариата и в противном случае идти не имеет возможности, потому что сломить сопротивление эксплуататоров капиталистов больше некому и иным методом запрещено.

А диктатура пролетариата, т. е. организация авангарда угнетенных в господствующий класс для подавления угнетателей, не имеет возможности дать легко лишь расширения, демократии. Вместе с огромным расширением демократизма, в первый раз становящегося демократизмом для бедных, демократизмом для народа, а не демократизмом для богатеньких, диктатура пролетариата дает последовательность изъятии из свободы по отношению к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам. Их мы должны подавить, дабы высвободить человечество от наемного рабства, их сопротивление нужно сломить силой, — ясно, что в том месте, где имеется подавление, имеется принуждение, нет свободы, нет демократии.

Энгельс замечательно выразил это в письме к Бебелю, сообщив, как отыщет в памяти читатель, что пролетариат испытывает недостаток в стране не в интересах свободы, а в интересах подавления собственных соперников, а в то время, когда возможно будет сказать о свободе, — не будет страны.

Народовластие для огромного большинства народа и подавление силой, т. е. исключение из народовластия, эксплуататоров, угнетателей народа, — вот каково видоизменение народовластия при переходе от капитализма к коммунизму.

Лишь в коммунистическом обществе, в то время, когда сопротивление капиталистов уже совсем сломлено, в то время, когда капиталисты провалились сквозь землю, в то время, когда нет классов (т. е. нет различия между участниками общества по их отношению к публичным средствам производства), — лишь тогда исчезает государство и возможно сказать о свободе. Лишь тогда вероятна и будет осуществлена народовластие вправду полная, вправду без всяких изъятий. И лишь тогда народовластие начнет отмирать в силу того несложного события, что, избавленные от капиталистического рабства, от бесчисленных кошмаров, дикостей, нелепостей, гнусностей капиталистической эксплуатации, люди неспешно привыкнут к соблюдению элементарных, столетиями известных, тысячелетиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблюдению их мирным путем, добровольно, без подчинения, без особенного аппарата для принуждения, что именуется страной.

Выражение государство отмирает выбрано весьма удачно, потому что оно показывает и на постепенность процесса и на стихийность его. Лишь привычка может оказать и без сомнений окажет такое воздействие, потому что мы кругом себя замечаем миллионы раз, как легко привыкают люди к соблюдению нужных для них правил общежития, в случае если нет эксплуатации, в случае если нет ничего для того чтобы, что раздражает, приводит к протесту и восстание, формирует необходимость подавления.

Итак: в капиталистическом обществе мы имеем народовластие урезанную, убогую, фальшивую, народовластие лишь для богатых, для меньшинства. Диктатура пролетариата, период перехода к коммунизму, в первый раз даст народовластие для народа, для большинства, наровне с нужным подавлением меньшинства, эксплуататоров. Коммунизм один лишь в состоянии дать народовластие вправду полную, и чем она полнее, тем скорее она станет ненужной, отомрет сама собою.

Вторыми словами: при капитализме мы имеем государство в собственном смысле слова, особенную машину для подавления одного класса вторым и притом большинства меньшинством. Ясно, что для успеха для того чтобы дела, как систематическое подавление меньшинством эксплуататоров большинства эксплуатируемых, необходимо крайнее свирепство, зверство подавления, необходимы моря крови, через каковые человечество и идет собственный путь в состоянии рабства, крепостничества, наемничества.

Потом, при переходе от капитализма к коммунизма подавление еще нужно, но уже подавление меньшинства эксплуататоров большинством эксплуатируемых. Особенный аппарат, особенная машина для подавления, государство еще нужно, но это уже переходное государство, это уже не государство в собственном смысле, потому что подавление меньшинства эксплуататоров большинством вчерашних наемных рабов дело так, относительно, легкое, простое и естественное, что оно будет стоить значительно меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наемных рабочих, что оно обойдется человечеству значительно дешевле. И оно совместимо с распространением народовластия на такое большинство населения, что надобность в особенной машине для подавления начинает исчезать. Эксплуататоры, естественное дело, не в состоянии подавить народа без сложнейшей автомобили для исполнения таковой задачи, но народ подавить эксплуататоров может и при весьма простой машине, практически что без автомобили, без особенного аппарата, несложной организацией вооруженных весов (наподобие солдатских депутатов и Советов рабочих — увидим, забегая вперед).

Наконец, лишь коммунизм формирует полную ненадобность страны, потому что некого подавлять, — некого в смысла класса, в смысле систематической борьбы с определенной частью населения. Мы не утописты и нисколько не отрицаем неизбежности и возможности эксцессов отдельных лиц, а равняется необходимости подавлять такие эксцессы. Но, во-первых, для этого не нужна особенная машина, особенный аппарат подавления, это будет делать сам вооруженный народ с такой же лёгкостью и простотой, с которой каждая масса людей цивилизованных людей кроме того в современном обществе разнимает дерущихся либо не допускает насилия над дамой. А, во-вторых, мы знаем, что коренная социальная обстоятельство эксцессов, пребывающих в нарушении правил общежития, имеется эксплуатация весов, нищета и нужда их. С устранением данной основной обстоятельства, эксцессы неизбежно начнут отмирать. Мы не знаем, как скоро и в какой постепенности, но мы знаем, что они будут отмирать. С их отмиранием отомрет и государство.

Маркс, не пускаясь в утопии, выяснил подробнее то, что возможно сейчас выяснить довольно этого будущего, как раз: различие низшей и высшей фазы (ступени, этапа) коммунистического общества.

Борис Юлин — Про переход от капитализма к коммунизму


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: