Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и

Прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, потому что не имела возможности же ее

Растолковать мелькнувшая как тут и молния же погасшая какая-то маленькая вторая

идея: Бессмертие… пришло бессмертие… Чье бессмертие пришло? Этого не

Осознал прокуратор, но идея об этом таинственном бессмертии вынудила его

Похолодеть на солнцепеке.

— Прекрасно, — сообщил Пилат, — да будет так.

Тут он посмотрел назад, окинул взглядом видимый ему мир и удивился случившейся

Перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие

Верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама

Зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багряная гуща, в ней закачались

Водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Сейчас

Его уносил, удушая и обжигая, самый ужасный бешенство, бешенство бессилия.

— Тесно мне, — вымолвил Пилат, — тесно мне!

Он холодною мокрой рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на

Песок.

— Сейчас душно, где-то идет гроза, — отозвался Каифа, не сводя глаз

С покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, каковые еще предстоят.

О, какой ужасный месяц нисан в текущем году!

— Нет, — сообщил Пилат, — это не оттого, что душно, а тесно мне стало

С тобой, Каифа, — и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: — Побереги

Себя, первосвященник.

Чёрные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее

Прокуратор, он выразил на своем лице удивление.

— Что слышу я, прокуратор? — гордо и нормально ответил Каифа, — ты

Угрожаешь мне по окончании вынесенного решения суда, утвержденного тобою самим? Может

Ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова,

Перед тем как что-нибудь сообщить. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?

Пилат мертвыми глазами взглянуть на первосвященника и, оскалившись,

Изобразил ухмылку.

— Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас на данный момент тут?

Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сейчас казнят? Мальчик

Ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так

что и мышь не проберётся ни в какую щель! Да не только мышь, не проберётся

Кроме того данный, как его… из города Кириафа. Кстати, ты знаешь для того чтобы,

Первосвященник? Да… если бы таковой пробрался ко мне, он горько пожалел бы себя,

В этом ты мне, само собой разумеется, поверишь? Так знай же, что не будет тебе,

первосвященник, отныне спокойствия! Ни тебе, ни народу твоему, — и Пилат указал

Вдаль направо, в том направлении, где в высоте пылал храм, — это я тебе говорю — Пилат

Понтийский, наездник Золотое Копье!

— Знаю, знаю! — бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его

Сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: — Знает народ иудейский, что

Ты ненавидишь его лютой неприязнью и большое количество мучений ты ему причинишь, но

вовсе ты его не погубишь! Защитит его всевышний! Услышит нас, услышит всемогущий

кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

— О нет! — вскрикнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все

Легче и легче: не требуется было больше притворяться. Не требуется было подбирать

Слова. — Через чур много ты жаловался кесарю на меня, и настал сейчас мой

час, Каифа! Сейчас полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в

Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых

Мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда,

как желал я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою!

Отыщи в памяти, как мне было нужно из-за вас снимать со стенку щиты с вензелями

Императора, перемещать войска, было нужно, видишь, самому приехать, смотреть,

что у вас тут творится! Отыщи в памяти мое слово, первосвященник. Заметишь ты не

одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города всецело легион

Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты неприятный плач и

Стенания. Отыщешь в памяти ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что отправил

на смерть философа с его мирною проповедью!

Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно

прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:

— Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что на данный момент говоришь? Нет, не

веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты,

Наездник, это замечательно осознаёшь. Ты желал его выпустить после этого, дабы он

смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я,

Первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу

народ! Ты слышишь, Пилат? — В этот самый момент Каифа грозно поднял руку: — Прислушайся,

прокуратор!

Каифа смолк, и прокуратор услыхал снова как бы шум моря, подкатывающего

К самым стенкам сада Ирода великого. Данный шум поднимался снизу к ногам и в

Лицо прокуратору. А за спиной у него, в том месте, за крыльями дворца, слышались

Тревожные трубные сигналы, тяжёлый хруст сотен ног, металлическое бряцание, — тут

Вот она, любовь с первого тверка!#128525; От любви до перелома одно мгновение!#128517;


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: