Пир у верховного существа

в один раз Главное Существо вздумало задать великий пир в собственных лазоревых чертогах. Все добродетели были им позваны к себе домой. Одни добродетели… мужчин он не приглашал… одних лишь дам.

Собралось их довольно много – малых и великих. Малые добродетели были приятнее и любезнее великих; но все казались довольными и культурно говорили между собою, как приличествует родным родственникам и привычным.

Но вот Главное Существо увидело двух красивых дам, каковые, казалось, вовсе не были привычны приятель с дружкой.

Хозяин забрал за руку одну из этих дам и подвел ее к второй.

– Благодетельность! – сообщил он, указав на первую.

– Признательность! – прибавил он, указав на вторую.

Обе добродетели несказанно удивились: с того времени как свет стоял – а стоял он в далеком прошлом, – они виделись в первоначальный раз!

критик и Писатель

Автор сидел у себя в помещении за рабочим столом. Внезапно входит к нему критик.

– Как?! – вскрикнул он. – Вы все еще строчите , придумывать, по окончании всего, что я написал против вас? По окончании всех тех громадных статей, фельетонов, заметок, корреспонденций, в которых я доказал как два раза два че тыре, что у вас нет – да и не было ни при каких обстоятельствах – никакого таланта, что вы позабыли кроме того родной язык, что вы постоянно отличались невежеством, а сейчас совсем выдохлись, устарели, превратились в тряпку?

Сочинитель нормально обратился к критику.

– Вы написали против меня множество фельетонов и статей, – отвечал он, – это без сомнений. Но известна ли вам басня о кошке и лисе? У лисы большое количество было хитростей, а она все-таки попалась; у кошки была лишь одна: взлезть на дерево, и собаки ее не достали. Так и я: в ответ на все ваши статьи я вывел вас полностью в одной лишь книге, надел на вашу разумную голову шутовской колпак – и станете вы в нем щеголять перед потомством.

– Перед потомством! – расхохотался критик, – Как словно бы ваши книги дойдут до потомства! Лет через сорок, большое количество пятьдесят их никто и просматривать не будет.

– Я с вами согласен, – отвечал автор, – но с меня и этого достаточно. Гомер разрешил войти на вечные времена собственного Ферсита, а для вашего брата и полвека за глаза. Вы не заслуживаете кроме того шутовского бессмертия. Прощайте, господин… Прикажете назвать вас по имени? Чуть ли это необходимо: все скажут его и без меня.

Повесить его!

Это произошло в 1805 году, – начал мой старый знакомый, – незадолго до Аустерлица. Полк, в котором я являлся офицером, стоял на квартирах в Моравии.

Нам было строго не разрещаеться тревожить и притеснять обитателей; они и без того наблюдали на нас косо, хоть мы и считались союзниками.

У меня был денщик, бывший крепостной моей матери, Егор по имени. Человек он был честный и смирный; я знал его с детства и обращался с ним как с втором.

Вот в один раз в доме, где я жил, встали бранчливые крики, крики: у хозяйки похитили двух кур, и она в данной краже обвиняла моего денщика. Он оправдывался, призывал меня в свидетели… «Станет он воровать, он, Егор Артамонов!» Я уверял хозяйку в честности Егора, но она ничего слушать не желала.

Внезапно на протяжении улицы раздался дружный конский топот: то сам главноком проезжал со своим штабом. Он ехал шагом, толстый, обрюзглый, с понурой головой и свислыми на грудь эполетами.

Хозяйка увидала его – и, ринувшись наперерез его лошади, пала на колени – и вся растерзанная, простоволосая, начала звучно жаловаться на моего денщика, показывала на него рукою.

– Господин генерал! – кричала она, – ваше сиятельство! Рассудите! Помогите! Спасите! Данный солдат меня ограбил!

Егор стоял на пороге дома, растянувшись в струнку, с шапкой в руке, кроме того грудь выставил и ноги переместил, как часовой, – и хоть бы слово! Смутил ли его целый данный остановившийся среди улицы генералитет, окаменел ли он перед налетающей бедою – лишь стоит мой Егор да мигает глазами – а сам бел, как глина!

Главноком кинул на него рассеянный и безрадостный взор, промычал со злобой:

– Ну?..

Стоит Егор как зубы и истукан оскалил! Со стороны взглянуть: как будто бы смеется человек.

Тогда главноком промолвил отрывисто:

– Повесить его! – толкнул лошадь под бока и двинулся дальше – вначале опять-таки шагом, а позже шибкой рысью. Целый штаб помчался за ним; один лишь адъютант, повернувшись на седле, посмотрел мельком на Егора.

Ослушаться было нереально. Егора в тот же час схватили и повели на казнь. Тут он совсем помертвел – и лишь раза два еле воскликнул :

– Батюшки! батюшки! – а позже тихо: – Видит всевышний – не я!

Горько, горько начал плакать он, прощаясь со мною. Я был в отчаянии.

– Егор! Егор! – кричал я, – как же ты это ничего не сообщил генералу!

– Видит всевышний, не я, – повторял, всхлипывая, бедняк.

Сама хозяйка ужаснулась. Она никак не ожидала для того чтобы ужасного ответа и со своей стороны разревелась! Начала умолять всех и каждого о пощаде, уверяла, что куры ее отыскались, что она сама готова все растолковать. Очевидно, все это ни к чему не послужило. Армейские, сударь, порядки! Дисциплина! Хозяйка рыдала все громче и громче.

Егор, которого священник уже исповедал и причастил, обратился ко мне:

– Сообщите ей, ваше благородие, чтобы она не убивалась… Так как я ей забыл обиду.

Мой знакомый повторил эти окончательные слова собственного слуги, тихо сказал: «Егорушка, голубчик, праведник!» – и слезы закапали по его ветхим щекам.

Порог

Я вижу огромное строение.

В передней стенке узкая дверь раскрыта настежь; за дверью – безрадостная мгла. Перед высоким порогом стоит женщина… Русская женщина.

Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины строения медлительный, глухой голос.

– О ты, что хочешь переступить данный порог, знаешь ли ты, что тебя ожидает?

– Знаю, – отвечает женщина.

– Мороз, голод, неприязнь, насмешка, презрение, обида, колония, самая смерть и болезнь?

– Знаю.

– Отчуждение полное, одиночество?

– Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.

– Не только от неприятелей, но и от родных, от друзей?

– Да… и от них.

– Прекрасно. Ты готова на жертву?

– Да.

– На безымянную жертву? Ты погибнешь – и никто… никто не будет кроме того знать, чью память почтить!

– Мне не требуется ни признательности, ни сожаления. Мне не требуется имени.

– Готова ли ты на правонарушение?

Женщина потупила голову…

– И на правонарушение готова.

Голос не в тот же час возобновил собственные вопросы.

– Знаешь ли ты, – заговорил он наконец, – что ты можешь разувериться в том, чему веришь сейчас, можешь осознать, что обманулась и бесплатно погубила собственную молодую судьбу?

– Знаю и это. И все-таки я желаю войти.

– Войди!

Женщина перешагнула тяжёлая – завеса и порог упала за нею.

– Дура! – проскрежетал кто-то позади.

– Святая! – принеслось откуда-то в ответ.

Щи

У бабы-вдовы погиб ее единственный двадцатилетний сын, первый на селе работник. Барыня, помещица того самого села, определив о горе бабы, отправилась посетить ее в самый сутки похорон. Она застала ее дома. Стоя среди избы, перед столом, она, не торопясь, ровным перемещением правой руки (левая висела плетью) черпала безлюдные щи со дна закоптелого горшка и глотала ложку за ложкой. Лицо бабы осунулось и потемнело; глаза покраснели и опухли… но она держалась истово и прямо, как в церкви.

«Господи! – поразмыслила барыня. – Она может имеется в такую 60 секунд… Какие конкретно, но, у них у всех неотёсанные эмоции!»

И отыскала в памяти тут барыня, как, утратив пара лет тому назад девятимесячную дочь, она с горя отказалась нанять красивую дачу под Петербургом и прожила целое лето в городе! А баба хлебала щи. Барыня не вытерпела наконец.

– Татьяна! – промолвила она. – Помилуй! Я удивляюсь! Неужто ты собственного сына не обожала? Как у тебя не пропал аппетит? Как можешь ты имеется эти щи!

– Вася мой умер, – негромко проговорила баба, и наболевшие слезы опять побежали по ее впалым щекам. – Значит, и мои пришел финиш: с живой с меня сняли голову. А щам не пропадать же: так как они посоленные.

Барыня лишь плечами пожала и отправилась вон. Ей-то соль доставалась дешево.

Проклятие

Я просматривал байроновского Манфреда… В то время, когда я дошел до того места, где дух дамы, погубленной Манфредом, произносит над ним собственный загадочное заклинание, я почувствовал некий трепет.

Не забывайте: «Да будут без сна твои ночи, да всегда чувствует твоя злая душа мое незримое неотвязное присутствие, да станет она своим собственным адом».

Но тут мне вспомнилось иное… в один раз, в Российской Федерации, я был свидетелем ожесточенной распри между двумя крестьянами, сыном и отцом.

Сын кончил тем, что нанес отцу нестерпимое оскорбление.

– Прокляни его, Васильич, прокляни окаянного! – закричала супруга старика.

– Изволь, Петровна, – отвечал старик глухим голосом и обширно перекрестился: – Пускай же и он дождется сына, что на глазах собственной матери плюнет отцу в его седую бороду!

Это проклятие показалось мне страшнее манфредовского.

Сын раскрыл было рот, да пошатнулся на ногах, позеленел в лице – и вышел вон.

Притчи Льва Толстого


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: