Письмо, которое не пошлют

Освобождаю Вас от появления в моей мечте о Вас.

Ваша жизнь…

Это не моя любовь; это всего лишь Ваша жизнь.

Обожаю Вас, как лунный свет и закат, хотя, дабы мгновение остановилось, но не хотя, дабы в нем что?то было моим, не считая ощущения самого этого мгновения.

Нет ничего, что тяготит так, как чужая любовь, кроме того чужая неприязнь, поскольку неприязнь – чувство более прерывное, чем любовь; тот, кто ее испытывает, инстинктивно избегает доставляемых ею неприятных чувств и старается ее подавлять. Но и неприязнь, и любовь нас угнетают; обе овладевают нами, не оставляют нас одних.

Мой идеал имел возможность бы существовать в романе, просматривая мои эмоции, испытывая мое презрение к ним. Тот, чья фантазия, возбуждается кроме того от легкого прикосновения цветка, приключения и чувства героя романа живёт как личные. Нет эмоции более великого, чем любовь к леди Макбет,[23]искренняя и прямая; что обязан сделать тот, кто так обожал? Лишь одно: дав отдых эмоциям, не обожать в данной жизни никого.

Я не знал, какое значение имеет это путешествие, что совершал между двумя ночами в компании со всей вселенной. Я знал, что могу просматривать для развлечения. Я считаю чтение самый простым методом скрасить любое путешествие; и иногда, поднимая глаза от книги, где я живу по?настоящему, вижу, как будто бы что-то совсем чужое, удирающие виды; поля, города, женщины и мужчины, их тоска и любовь – все это для меня только краткий миг отдыха от чрезмерного чтения.

Лишь то, о чём мы грезим, и имеется то, чем мы фактически являемся. Я бы ревновал реализовавшуюся мечту, потому что сама эта реализация была бы предательством. «Я реализовал все, что желал», – говорит не сильный, и это неправда; правда в том, что он провидчески грезил обо всем, что реализовала жизнь. Мы ничего не реализуем. Жизнь швыряет нас, совершенно верно камень, и мы говорим в атмосферу: «Тут мною двигают».

Какой бы ни была эта интерлюдия – пантомима под блестящими драгоценностями и прожектором солнца звезд; не вредно, должно быть, знать, что это – всего?навсего интерлюдия; в случае если то, что имеется в том месте, за дверями театра, – это жизнь, то мы будем жить; в случае если это – смерть, мы погибнем, но пьеса от этого не изменится.

Исходя из этого ни при каких обстоятельствах я не ощущаю себя таким родным к истине, таким посвященным, как в редкие визита театра либо цирка; в том месте я вижу наконец идеальное изображение судьбы. И актеры, и актрисы, и шуты, и фокусники – столь же серьёзны и ничтожны, как луна и солнце, смерть и любовь, голод и чума, человечество и война. Всё – театр. Ах, я желаю истины? Буду писать роман…

Самая низкая из всех потребностей – потребность в признании, потребность в исповеди. Это потребность души во внешнем воплощении.

Прекрасно, признавайся; но признавайся в том, чего не ощущаешь. Прекрасно, высвободи твою душу от груза ее тайн, выговорив их; но значительно лучше, дабы тайн, о которых ты говоришь, ни при каких обстоятельствах бы и не было у тебя. Одурачь себя самого, перед тем как сообщить эту правду. Высказывать – это постоянно ошибаться. Осознай: высказывать – свидетельствует обманывать.

Я не знаю, что такое время. Не знаю, каково его подлинное измерение, если оно имеет таковое. Я знаю, что измерять его посредством часов неправильно: это разделяет время пространственно, снаружи. Измерять посредством чувств кроме этого неправильно: это разделяет не само время, но то, как мы его чувствуем. Измерять мечтами – неточность: в них мы касаемся времени, то медлительно, то быстро, в зависимости от чего?то происходящего, чьей природы я не знаю.

Иногда я считаю, что все – обман, и что время – не более чем рама для него. В моих воспоминаниях о собственном прошлом времена размещены по плоскостям и неким уровням, где я пятнадцатилетний могу быть моложе ребенка, окруженного игрушками.

Мое сознание путается, в то время, когда я думаю об этом. Я предчувствую во всем этом неточность; но не знаю, в чем именно она содержится. Так, присутствуя при каком?то виде мошенничества, осознаёшь, что ты обманут, но не можешь сообразить, какова техника обмана.

Исходя из этого мне на ум приходят нелепые размышления, каковые я не могу отбросить, как полную чепуху. Я вспоминаю, к примеру: в случае если человек в скоро движущемся трамвае думает медлительно, скоро либо медлительно он двигается? Однообразны скорости, с которыми падают самоубийца в море и человек, утративший равновесие на площади? Синхронны ли действия, протекающие в одинаковые промежутки времени: выкуривание одной сигареты, написание этого отрывка и мрачные размышления?

Мы думаем, что из двух колес на одной оси одно постоянно будет пребывать в первых рядах, хотя бы на доли миллиметра. Микроскоп сделал бы это расстояние практически немыслимым, неосуществимым, если бы оно не было настоящим. И из-за чего нет микроскопа, исправляющего нехорошее зрение? Это ненужные рассуждения? Да, я замечательно это знаю. Это иллюзия рассуждений? Допускаю. Но что это такое, что измеряет нас без мерки и убивает нас, не будучи живым существом? И в моменты, в то время, когда я сомневаюсь в существовании времени, я принимаю его как человека, и мне хочется дремать.

Пасьянс

Ветхие провинциальные тетушки тех, у кого они имеется, вечерами, пока прислуга спит под нарастающий звук закипающего чайника… коротают время, раскладывая пасьянс при свете керосиновой лампы. Кто?то во мне тоскует об этом ненужном покое, кто?то, занимающий мое место. Приносят чай, и ветхая колода карт складывается бережно в углу стола. Громадный буфет чернеет в тени сумеречной столовой. Излучающее сон лицо прислуги, медлительно торопливой, заканчивающей работу. Вижу это все с ностальгией и тоской, ни с чем не связанными. И против воли вспоминаю, каково состояние духа у тех, кто раскладывает пасьянс.

Не в широких полях и не в широких садах вижу я приход весны. Замечаю его в жалких деревцах на маленькой площади. Зелень в том месте – как презент, и она радостна, совершенно верно настоящая скорбь.

Я обожаю эти пустынные площади, вкрапленные меж негромких улиц, и перемещения на этих площадях еще меньше, чем на улицах. Это ненужные прогалины, замершие среди отдаленного шума. В них имеется что?то сельское.

Прохожу через них, поднимаюсь по улочкам и впадающим в них переулкам, позже опять спускаюсь на площадь. Иначе она думается другой, но тот же покой позолотит ее неожиданной тоской закатного солнца

Всё безтолку, и я это ощущаю как раз так. какое количество же я жил, в случае если меня забыли, словно бы знали обо мне только понаслышке. какое количество я ни просуществую, я не запомнюсь, как давно ушедший и забытый.

Закат, полный лёгкой печали, медлит, расплывчатый, около меня. Всё стынет, не вследствие того что стало холоднее, но вследствие того что я вошел в узенькую улочку, и площади уже не видно.

Прохладное утро поднималось над холмистой окраиной с ее редкими зданиями. Лёгкий туман пробуждения лохмотьями висел на сонных склонах (холодной была лишь необходимость возвращаться к судьбе). И вся эта медленная свежесть утра напоминала о эйфории, которой оно ни при каких обстоятельствах не владело.

Повозка медлительно спускалась к дороге, ведущей к аллеям. По мере приближения к скоплению домов чувство утраты пронизывало утро. Людская действительность неспешно проявлялась.

В эти ранние утренние часы, в то время, когда тень уже провалилась сквозь землю, но еще не ушло ее легкое бремя, дух хочет прибытия в старую солнечную гавань. Если бы данный миг остановился, как случается в празднично?красивом месте либо в спокойном лунном свете над рекой, он не принес бы эйфории. Это случилось бы, если бы он купил другой оттенок, оттенок подлинности.

Утренний туман истончился. Солнце решительно вторгалось во все. Звуки судьбы звенели в окрестностях.

В таковой час, как данный, делается ясно, что людская реальность, которой посвящена наша жизнь, достигнута не будет.

Острое чувствование делает нас равнодушными ко всему, не считая отношения к недостижимому – к ощущениям души, не хватает для них зрелой, к людской деятельности, соответствующей глубоким эмоциям, к страстям.

Деревья, выстроившиеся на протяжении проспектов, ни от чего аналогичного не зависели.

Час закончился в городе, как склон на втором берегу реки, в то время, когда лодка касается пристани. Она несла данный склон с собою, приклеенный к ее бортам; он отклеился, в то время, когда борт ударился о камни. Мужчина в закатанных до колен штанах закрепил канат в скобе, и его привычное перемещение было решающим и окончательным. Он дал отечественной душе возможность извлекать радость из тоски сомнений. Уличные мальчишки на пристани наблюдали на нас как на людей, у которых причаливание не вызывает неподходящих эмоций.

Жара, как невидимая одежда, приводила к желанию снять её с себя.

Я чувствовал тревогу, в то время, когда тишина затаила дыхание.

Нежданно нескончаемый металлический сутки раскололся. С руками, слабохарактерно лежащими на гладко выструганном столе, я ощущал себя униженным. Какой?то бездушный свет входил в души, и звук с ближайшей горы обрушивался с высоты, разрывая с шумом шелка пропасти. Моё сердце остановилось. Горло сжалось. В сознании осталось лишь пятно краски на бумаге.

По окончании того как жара закончилась и лёгкий ливень усилился и стал слышен, в воздухе разлилось самообладание, какого именно не было при жаре, новый покой, морщивший ветерком поверхность воды. Так ясна была радость этого ласкового дождя, без мрака и грозы, что кроме того не имевшие зонта либо плаща смеялись, пробегая по блестящей от дождя улице.

Между приступами безразличия я подошел к открытому окну конторы – открыть его вынудила жара, ливень не вынудил закрыть – и замечал с вниманием напряженным и равнодушным то, что обрисовал с точностью, еще не заметив воочию. Да, в том месте была радость двух пошляков, радостно болтавших под небольшим дождем, идя, скорее, стремительным, чем поспешным шагом, в промытой ясности дня, укрытого тучами.

Но неожиданно и нежданно в поле моего зрения показался из?за угла мужчина, ветхий и несчастный, бедняк, но не жалкий, он торопливо двигался под утихавшим дождем. Он, не смотря на то, что очевидно не имел определенной цели, испытывал нетерпение. Я пристально взглянуть на него, не с тем небрежным вниманием, которое обнаруживает лишь предметы, а с сосредоточенным, обнаруживающим знаки. Это был ничей знак; исходя из этого он спешил. Это был знак того, кто не был никем; исходя из этого он страдал. Он не принадлежал к тем, кто ощущает, радуясь, неспокойную эйфорию дождя, но он был частью самого дождя – чем?то бессознательным, принимающим реальность.

Но не это, но, я желал сообщить. Между моими наблюдениями за прохожим, которого я, но, скоро утратил из виду, и в связи с этими наблюдениями я причастился какого именно?то таинства невнимания, какого именно?то чрезвычайного состояния души. И в глубине моей бессвязности я, не слушая, слышу голоса молодых упаковщиков, в том месте, в глубине конторы, где начинается склад, и вижу, не видя на столе около окна во внутренний двор, бечевки для почтовых посылок с двойными скользящими узлами около бумажных свертков из коричневой плотной бумаги. Видит заметивший.

Правило – это принадлежность судьбы, какой нам со всеми вторыми людьми направляться обучиться. Имеется вещи, серьёзные в жизни, которым мы можем обучиться вместе с бандитами и шарлатанами, имеется философия, которой нас учат тупицы, имеется уроки закона и непреклонности, приходящие случайно и преподаваемые людьми случайными. Все находится во всем.

Время от времени в моменты самых ясных размышлений, в то время, когда ранними вечерами я брожу, замечая, по улицам, любой человек приносит мне какое?то известие, любой дом дарит какую?то новость, любой плакат содержит какое?то объявление для меня.

Моя немногословная прогулка – это длящаяся беседа, и все мы – люди, дома, камни, афиши и небеса – являемся одной громадной и дружественной толпой, расталкивающей друг друга словами в великом шествии Судьбы.

День назад я видел и слышал великого человека. Не признанного великим, но вправду таковым являющегося. Его заслуги ценятся, как такое по большому счету вероятно в нашем мире; люди знают о его заслугах; и он знает, что известен. Так, у него имеется все условия, дабы я имел возможность назвать его великим человеком. И я так его и именую.

Его наружность обнаруживает в нем усталого коммерсанта. В чертах его лица – утомление, но оно может происходить как от чрезмерных размышлений, так и от скудной судьбы. Его жесты просты. Во взоре – определённая живость, привилегия тех, кто не близорук. Голос пара глуховат, словно бы излучение души искажено. И излучаемая душа рассуждает о политике партий, о девальвации эскудо, о ничтожестве его сотрудников по величию.

Если бы я не знал, кто он, я не определил бы его на этом эстампе. Я прекрасно осознаю, что великие люди не зависят от идеалистического представления несложных душ: поэт обязан?де владеть темпераментом Наполеона и внешностью Аполлона; либо, в случае если снизить уровень требований, он должен быть человеком изысканным, с ясным лицом. Я прекрасно знаю, что это – чепуха и человеческие заблуждения. Но и не ожидая всего, чего?то все?таки ожидаешь, – как минимум, разумных речей и хотя бы отпечатка величия.

Всё это – эти человеческие разочарования – заставляет нас вспоминать, имеется ли зерно подлинного в обывательском взоре на воодушевление.

Думается, эта эта душа и внешность коммерсанта человека образованного подтачиваются изнутри чем?то, что для них есть внешним, и говорит в них некоторый голос, обличая сообщённую неправда.

Все это спекуляции, случайные и ненужные. Мне жаль, что я ими занимаюсь. Они не уменьшают сокровище человека; они не увеличивают ясности его лица. Но в конечном итоге нет ничего, что изменяет ничего, да и то, что мы говорим либо делаем, касается лишь горных вершин, в чьих равнинах все объято дремой.

Никто не осознаёт другого. Мы являемся, как сообщил поэт,[24]островами в море судьбы; меж нами лежит море, что нас определяет и разделяет. какое количество бы упрочнений ни прилагала одна душа, дабы выяснить, что? имеется душа чужая, она определит только то, что ей сообщило бы одно слово – бесформенная тень на земле его понимания.

Я обожаю проявления эмоций, по причине того, что не знаю ничего из того, что они высказывают. Я, совершенно верно преподаватель Сен?Мартена,[25]довольствуюсь тем, что мне дано. Я вижу, и это уже большое количество. Кто способен осознавать?

Быть может, скептицизм по отношению к понятному заставляет меня одинаково расценивать лицо и дерево, улыбку и афишу (все есть естественным, все искусственно, все одинаково). Все, что я вижу, для меня лишь видимое, будь то высокое, светло синий?бело?зеленое небо наступающим утром либо неестественная мина на лице человека, переживающего в присутствии свидетелей смерть любимого.

Куклы, иллюстрации, страницы, существующие и возвращающиеся… Моё сердце не в собственности им, мое внимание к ним подобно мошке на листе бумаги.

Знаю ли я, по крайнем мере: ощущаю ли, думаю ли, существую ли? Ничего: лишь объективная схема цветов, форм, выражений, все, что я отражаю как мутное ненужное зеркало.

При сопоставлении с людьми несложными и настоящими, с судьбами естественными и своевременными эти фигуры из кофейни я могу выяснить, лишь сравнив их с домовыми из отечественных снов – фигуры, что приходят не из кошмара, но по окончании пробуждения оставляющие у нас привкус тошноты, отвращения, неудовольствия.

Вижу настоящих и гениев победителей, таких же ничтожных, идущих под парусами во общей ночи, не зная, что? режет гордый шнобель их судна в океане пустословия.

Поиск истины – субъективной истины убеждения, объективной истины действительности, социальной истины денег либо власти – неизменно несет с собой познание, что ее не существует. Громадная успех в жизни ускользает лишь от тех, кто «приобрел случайно».

Мастерство имеет сокровище, по причине того, что вырывает нас из «тут».

Законным есть любое нарушение морального закона, совершённое в соответствии с высшим моральным законом. Непростительно похитить с голоду один хлебец. Простительно для живописца похитить десять тысяч эскудо, дабы обеспечивать себе спокойствие и жизнь на пару лет, в случае если его работа имеет какую?то просветительскую цель; в случае если же ее содержание чисто эстетическое, это не является оправданием.

Мы не можем обожать, сынок. Любовь – самая плотская из иллюзий. Осознай, обожать – это владеть. Чем владеет тот, кто обожает? Телом? Для для того чтобы обладания следовало бы перевоплотить его материю в отечественную, съесть его, включить его в нас… Но и эта невозможность была бы временной вследствие того что отечественное собственное тело изменяется, вследствие того что мы не владеем и им, но только ощущением отечественного тела, и вследствие того что любимое тело, которым мы владели в один раз, превратилось бы в отечественное , прекратив быть вторым, и любовь провалилась сквозь землю бы с исчезновением другого существа…

Владеем душой? Я слышу в тишине: мы не владеем ею. А также и сама отечественная душа – не отечественная. Как, но, возможно владеть душой? Между одной душой и второй – пропасть.

Чем мы владеем? чем владеем? Что нас ведет к любви? Красота? И мы владеем ею, любя? Самое хищное и властное обладание каким?то телом – что оно берет от него? Не тело, не душу, кроме того не красоту. Обладание красивым телом – это обладание не красотой, а плотью, складывающейся из жира и клеток; поцелуй касается не красоты уст, но мокрой плоти смертных слизистых губ; кроме того совокупление – это всего лишь контакт, близкий контакт посредством трения, но не настоящее проникновение одного тела в второе… Чем владеем мы? чем владеем?

Отечественными ощущениями, возможно? есть ли любовь методом владеть самими собой в собственных ощущениях? есть ли она методом воплощать мечту о собственном существовании, и в то время, когда провалится сквозь землю чувство, останется ли, по крайней мере, память о нем, другими словами настоящее обладание?..

Давайте же покинем кроме того это заблуждение. Мы не владеем и отечественными ощущениями. Не посредством памяти… Память, в итоге, это чувство прошлого. И каждое чувство – это иллюзия…

– Послушай меня, послушай меня наконец. Послушай меня и не наблюдай через открытое окно ни на другой берег реки, ни на сумерки… ни на свистящий поезд, режущий далекую неопределенность… – Слушай меня без звучно…

Мы не владеем отечественными ощущениями… Мы не владеем собой в них…

(Наклонённая урна, сумерки проливают на нас… масло, где часы, лепестки роз плавают медлительно.)

Ненужные пейзажи, как те, что опоясывают чайные китайские чашки. Чашки неизменно такие мелкие… Куда бы они продолжались и что бы в том месте… из фарфора, пейзаж, что не выходит за пределы чайной чашки?

Кое-какие души способны ощущать глубокую боль при виде пейзажа на китайском веере, не имеющего трех измерений.

…и хризантемы страдают в собственной усталой жизни в садах, сумеречных оттого, что вмещают их.

…японское сластолюбие – иметь хотя бы два измерения.

…существование, расцвеченное тусклыми прозрачностями японских фигурок на чашках.

…какой?то стол, накрытый для скромного чая, – несложный предлог для бесед, всецело бесплодных, – всегда был для меня чем?то, имеющим индивидуальность и душу. Образуется как организм, полностью синтетический, что не есть чистой суммой частей, его составляющих.

В эту металлическую эру дикарей только намеренно преувеличенный культ отечественных свойств грезить, разбирать и притягивать может служить защитой отечественной личности от разрушения либо отождествления с другими.

Настоящее в отечественных ощущениях – это определенно то, что не отечественное. Общее в ощущениях – это то, что формируется действительностью. Исходя из этого отечественная индивидуальность присутствует в отечественных ощущениях лишь в их неверной части. Радость, какую я бы испытал, если бы заметил в один раз ярко?красное солнце. Оно было бы таким моим, это солнце, лишь моим!

Ни при каких обстоятельствах не разрешаю моим эмоциям знать, что? я желаю вынудить их ощущать… Я играюсь со собственными ощущениями, как скучающая принцесса со собственными котами, сообразительными и ожесточёнными…

Неожиданно во мне захлопывается дверь, за ощущениями, каковые уходят, дабы реализоваться. Грубо возвращаю с их пути духовные объекты, дабы они не изменялись под влиянием этих объектов.

Маленькие фразы без смысла, что вставляются в беседы, нами мнимые; абсурдные утверждения, составленные из праха вторых, каковые уже сами по себе ничего не означают…

– В вашем взоре имеется что?то от музыки, играющейся на борту какого именно?то судна в загадочном лоне одной реки с лесами на другом берегу…

– Не рассказываете, что это из?за лунной ночи. Ненавижу лунные ночи…Кто?то вправду имеет обыкновение играть на чем?то в лунные ночи…

– Это кроме этого вероятно…И весьма жалобно, правильно… Но ваш взор вправду высказывает тоску о чём?то…ему недостает эмоции, которое он высказывает…Обнаруживаю в лживости его выражения множество иллюзий, меня одолевающих…

– Поверьте, время от времени я ощущаю то, о чем говорю, а также, не обращая внимания на то, что я дама, то, что говорю взором…

– Не ожесточённы ли вы к себе? Мы вправду ощущаем то, что нам думается, что ощущаем? Эта отечественная беседа, например, похожа на реальность? Нет. В каком?нибудь романе была бы недопустима.

– С громадным основанием…Я не имею полной уверенности, что на данный момент говорю с Вами, видите ли…Не обращая внимания на то что я дама, я организовала в себе обязанность быть картиной из книги впечатлений одного сумасшедшего рисовальщика… Во мне имеется подробности, преувеличенно четкие… Прекрасно знаю, что это формирует чувство действительности, чрезмерной и пара неестественной…Полагаю, что единственно хороший современной дамы идеал – это быть картиной. В то время, когда я была ребёнком, я желала быть королевой любой масти в ветхой колоде карт, что хранилась в моём доме…Вычисляла эту потребность в геральдике сострадательной… Но пока мы дети, нам характерны подобные моральные рвения… Лишь позже, в возрасте, в то время, когда все отечественные рвения безнравственны, мы думаем об этом всерьёз…

– Я, ни при каких обстоятельствах не говоря с детьми, верю в свойственный им инстинкт живописца… Понимаете, на протяжении отечественной беседы, как раз на данный момент, я желаю постичь сокровенный суть вещей, о которых вы мне говорили… Меня возможно забыть обиду?

– Не за всё… Ни при каких обстоятельствах не нужно раскрывать эмоции, каковые притворно высказывают другие. Они неизменно через чур индивидуальные…Поверьте, что мне вправду больно делать вам эти признания, поскольку, не смотря на то, что все они лживы, но воображают настоящие лоскутья моей бедной души…В глубине, поверьте, самое горестное для нас – это то, что в конечном итоге нас нет и отечественные самые громадные катастрофы связаны с нашим понятием о нас.

– Это так честно…Для чего сказать об этом? Вы меня уязвили. Для чего лишать отечественную беседу её нереальности?…Так как это практически вероятная беседа за чайным столом между выдумщиком ощущений и прекрасной женщиной.

– Да, да… Сейчас моя очередь принести свои извинения… Но, видите ли, я была невнимательна и вправду не увидела, что сказала об объективных вещах… Давайте поменяем тему… Какой вечер!… Не злитесь…Посмотрите, поскольку эта моя фраза не имеет полностью никакого смысла…

– Не просите у меня прощения, не обращайте внимания на то, о чем мы говорим… Хорошая беседа должна быть монологом двоих… В её финише мы должны сомневаться, в действительности мы разговаривали с кем?то либо полностью придумали всю беседу… Лучшие и самые индивидуальные беседы и особенно менее назидательные – это те, что романисты предлагают в собственных повестях – между двумя персонажами… К примеру…

– Для всевышнего! Не нужно приводить мне примеры…Это делается лишь в грамматиках; не знаю, не забывайте ли вы, что кроме того учителя ни при каких обстоятельствах их не просматривают.

– Просматривали вы в то время, когда?нибудь грамматику?

– Я – ни при каких обстоятельствах. Я постоянно испытывала глубокое отвращение к правилам речи… Единственное, что не вызывало у меня отторжения, это исключения и плеоназмы…Избегать правил и сказать ненужные вещи – вот кратко вся значительная современная установка… Разве это не верно?..

– Непременно…То, что отталкивает меня в грамматике (вы уже увидели восхитительную невозможность для нас сказать на эту тему?), то, что самый отталкивает меня, – это глаголы… Они – те слова, что придают суть фразам… Фраза хороша тогда, в то время, когда ее возможно толковать в разных смыслах… Глаголы!.. Один мой дорогой друг, покончивший с собою, – любой раз, в то время, когда участвую в более либо менее долгой беседе, довожу какого именно?то приятеля до самоубийства – собирался посвятить всю собственную жизнь разрушению глаголов…

– А из-за чего он наложил на себя руки?

– Подождите, я ещё не знаю… Он стремился открыть и закрепить метод не завершать фразы так, дабы это было незаметно… Он в большинстве случаев сказал мне, что искал микроорганизм смысла… Он наложил на себя руки, по причине того, что в один раз увидел безграничную ответственность, которую взял на себя… Важность неприятности покончила с его мозгом… Револьвер в руках и…

– Ах, нет… Ни за что… Вы не видите, что это не мог быть револьвер?.. Таковой человек ни при каких обстоятельствах не выстрелит себе в голову… Сеньор не имеет значение осознаёт друзей, поскольку он их ни при каких обстоятельствах не имел… Это серьёзный недочёт?.. Моя лучшая подруга – одна прелестная парень , что я придумала…

– Между вами все прекрасно?

– Так, как это вероятно… Но эта женщина, не вообразите […]

Два создания за чайным столом точно не разговаривали так. Но оба были такими опрятными и прекрасно одетыми, что хотелось, дабы они разговаривали как раз так… Исходя из этого я и записал эту беседу, якобы состоявшуюся между ними… Их позы, сдержанные жесты, их детские улыбки и взгляды светло говорили о том, на что я притворно намекаю… В то время, когда любой из них вступит в брак – имея столько неспециализированного, они просто не могли пожениться, – они, случайно заметив эти страницы, признали бы, я верю в это, то, чего ни при каких обстоятельствах не говорили, и были бы мне признательны за истолкование не только того, кем они являются, но и кем они ни при каких обстоятельствах не желали быть и не знали, что были…

Они, если бы прочли меня в будущем, поверили бы, что именно это они в действительности говорили. В подразумеваемой беседе, в то время, когда они слышали один другого, недоставало стольких вещей, что… – отсутствовал запах часа, благоухание чая, символическая веточка… в то время, когда она была у неё на груди… Обо всем этом, что составило часть их беседы, они позабыли сообщить… Но все это в том месте было, да и то, что я делаю, – более чем литературный труд, труд историка. Восстанавливаю, дополняя… и это послужит мне оправданием в том, что я так неизменно и внимательно слушал, то, чего они не говорили и не желали сообщить.

Апофеоз вздора

Говорю всерьёз и безрадосно; предмет беседы не располагает к эйфории, по причине того, что эйфории мечтаний противоречивы и огорчительны и оттого имеют загадочную и особенную привлекательность.

Иногда замечаю беспристрастно в себе самом вещи, восхитительные и нелепые, которых я никак не могу видеть, поскольку они нелогичны для зрения, – мосты, ведущие ниоткуда в никуда, дороги без конца и начала, перевернутые виды… – вздор, нелогичность, несоответствия, все, что нас отключает и отдаляет от настоящего и от его некрасивой свиты – человеческих чувств и практических рассуждений и жажд, которые связаны с действиями нужными и удачными. Вздор выручает от гнета скуки то состояние души, что начинается, в то время, когда появляется сладкая гнев грезы.

И я овладеваю, сам не знаю, каким загадочным методом ясновидения этих нелепостей, – не могу растолковать, но я вижу поразительные вещи в видениях.

«Онелепим» жизнь – с востока до запада.

Мышление, как бы я ни хотел мешать этому, преобразовывается для меня, поздно либо рано, в мечтание. В том месте, где я желал привести доводы либо вынудить гладко течь мои рассуждения, появляются фразы, сначала ясные, диктуемые самим мышлением, после этого вспомогательные под конец – тени этих запасных фраз. Начинаю думать о существовании Всевышнего и обнаруживаю, что говорю о далеких парках, о феодальных кортежах, о реках, текущих, полунемых, под окнами, из которых я выглядываю; обнаруживаю, что говорю о них, по причине того, что, оказывается, вижу их, ощущаю их, и имеется краткий момент, в то время, когда моего лица касается ветерок, поднимающийся с поверхности мнимой реки.

Мне нравится думать, по причине того, что знаю, что недолгое время спустя я думать не буду. Это как пункт отправления, зачарованный размышлением, – металлическая холодная платформа, откуда отправляются на великий Юг. Иногда я стремлюсь обдумать какую?то значительную проблему, метафизическую либо кроме того социальную, поскольку знаю, что хриплый голос мышления – это хвост павлина, что я распущу, в случае если забуду, что мыслю, и что будущее человечества – это некая дверь несуществующей каменной стенки, которую однако я могу открыть и войти в сад, что меня очарует.

Благословенной будь та ирония судеб, что дает бедным судьбой мечту в качестве мышления, а бедным мечтой – либо жизнь в качестве мышления, либо мышление в качестве судьбы.

Но кроме того мечтание в мыслительной цепи оборачивается для меня усталостью. И тогда отрываю взгляд от грезы, иду к окну и переношу собственные мечтания на крыши и улицы. И имеется в созерцании, рассеянном и глубоком, скоплений отдельных черепиц в черепичной кладке то, что мне воистину освобождает душу, и я не думаю, не грежу, не вижу, не нуждаюсь; тогда я вправду созерцаю абстракцию Природы, различие между Богом и человеком.

Жизнь – это экспериментальное путешествие, совершаемое против воли. Это некое странствие духа, но с участием материи, а потому, что странником есть дух, жизнь протекает как раз в нем. Имеется души созерцательные, живущие напряженно, взволнованно, и те, чье существование ограничено лишь внешними проявлениями. Итог – все. То, что чувствуется, проживается. От грезы устают так же, как от физического труда. Никто не живет так напряженно, как тот, кто большое количество думает.

Стоящий в углу зала танцует со всеми танцорами.

Видит всё и, тем самым, всё живёт. Прикосновение к телу значит столько же, сколько мечта а также простое воспоминание о нём. Видя танцующих, я танцую сам.

Говорю, как британский поэт,[26]разглядевший далеко трёх отдыхающих жниц: «Четвёртый – жнёт, и это я».

на данный момент я говорю об огромной усталости, неожиданно опустившейся на меня сейчас, не смотря на то, что, думается, совсем просто так. Я полон не только усталости, но и печали, и печаль эта также непонятна мне. У меня – такая тоска, что подступают слезы, не те, которыми плачут, но каковые сдерживают, слезы от заболевания души, а не от физической боли.

Я столько пережил, не переживая этого! Столько передумал, не думая! Я утомлен тем, чего ни при каких обстоятельствах не имел и не буду иметь, скучаю из?за существования всевышних. Несу с собою раны, полученные в сражениях, которых избежал. Моё тело, мускулы ноют от упрочнений, которых я и не думал выполнять.

Тусклый, немой, несуществующий… Небо наверху – из какого именно?то мертвого, несостоявшегося лета. Наблюдаю на него так, словно бы его в том месте нет. Вижу во сне то, о чем думаю, лежу на протяжении ходьбы, страдаю, ничего не ощущая. Моя огромная ностальгия – от ничего, она сама – ничто, как высокое небо, которого я не вижу и на которое наблюдаю безлично.

В ясном совершенстве дня застаивается воздушное пространство, полный солнцем. Это не перемена давления перед будущей грозой, не нехорошее самочувствие, не тусклая неопределенность неба, для того чтобы голубого. Это оцепенение эмоций от намека на бездействие, птичье перо, легко касающееся лица, усыпляющее. Это – зрелое лето, но еще лето. на данный момент поля привлекательны кроме того для того, кто не обожает природу.

Если бы я был вторым, думаю, данный сутки был бы для меня радостным, так я чувствовал бы его, не думая о нем. Я бы заканчивал с удовольствием предвосхищения мою простую работу – ту, что в большинстве случаев гнетет меня собственной монотонностью. Вместе с приятелями мы наняли бы экипаж до Бенфики. Мы поужинали бы на закате дня среди огородов. Радость, испытанная нами, была бы частью природы, это признавал бы любой, встретившийся нам на пути.

Но потому, что я таков, каков имеется, то понемногу мню себя этим вторым. Итак, он?я под деревом либо в винограднике, будет имеется в два раза больше, чем ем в большинстве случаев, будет выпивать в два раза больше, чем отваживаюсь в большинстве случаев, будет смеяться в два раза больше, чем смеюсь в большинстве случаев. Позже он, на данный момент я. Да, на миг я стал вторым: видел, жил в другом эту жалкую и людскую эйфорию животного существования. Великий сутки, что вынудил меня грезить так! Он – целый светло синий и красивый в вышине, как моя эфемерная мечта – быть здоровым коммивояжером, отдыхающим по окончании рабочего дня.

Поле – это то, где мы не находимся. В том месте, лишь в том месте имеется настоящие тени и настоящий лес.

Жизнь – это колебание между неким вопросом и неким восклицанием. Сомнение имеется конечный пункт.

Чудо – это неосторожность Всевышнего либо, скорее, неосторожность, которую мы ему приписываем, выдумывая чудо.

Всевышние – это воплощения, какими мы ни при каких обстоятельствах не сможем быть.

Усталость от всех догадок…

Лёгкое опьянение от малого лихорадки, в то время, когда ощущаешь неудобство, вялый и глубочайший, и мороз, пробирающий больные кости, и жжение в глазах, и боль в пульсирующих висках, и этого дискомфорта я ожидаю, как раб – любимого тирана.

Дай мне ту усталую пассивность, где я смутно различаю видения, сворачиваю за углы идей и ощущаю, что распадаюсь между всплесками эмоций.

Думать, ощущать, желать, все это спуталось в клубок. Убеждения, ощущения, мнимое, злободневное перемешано в беспорядке, как содержимое опрокинутых коробок.

Чувство выздоровления, в особенности в случае если заболевание затрагивала нервы, похоже на грустную эйфорию. Оно как осень либо, скорее, начало весны, в то время, когда и небо, и воздушное пространство говорят об осени, но нигде не видно опадающих листьев.

Усталость – хорошая знакомая, в противном случае, что прекрасно знакомо, мало болезненно. Ощущаем себя пара в стороне от судьбы, не смотря на то, что и в ее пределах, словно бы на балконе дома жизни. Мы созерцательны без размышлений, чувствуем без определенного эмоции. В отечественных жаждах нет горячности, поскольку в них нет особенной необходимости.

Не редкость так, что определенные воспоминания, определенные надежды, определенные смутные жажды медлительно поднимаются к рампе сознания, словно бы скитающиеся странники, известный с вершины горы. Воспоминания о вещах ничтожных, надежды на то, чего нет, жажды, ни при каких обстоятельствах не имевшие силы. В то время, когда сутки приспосабливается к этим ощущениям, как сейчас, в то время, когда синева летнего неба выглядит пасмурной, а налетающий ветер делается практически холодным, тогда это состояние души подчеркивает отечественные мысли, эмоции, переживания. Воспоминания, надежды, жажды не делаются более ясными, но чувствуются посильнее, и их нечеткая совокупность давит на сердце.

В таких ситуации во мне имеется что?то далекое. Практически я нахожусь на балконе судьбы, не всецело принадлежа ей. Буду над ней и вижу ее оттуда, откуда вижу. Она лежит передо мною, спускаясь по горным террасам к дымкам над белыми деревенскими домиками в равнине. Закрыв глаза, я вижу , по причине того, что не вижу. Открывая их, я больше не вижу ничего, по причине того, что не видел. Целый я – какая?то смутная ностальгия, тоска не по прошлому, не по будущему: я целый – ностальгия по настоящему, безымянная, пространная и непонятная.

Те, кто классифицирует вещи, те мужи науки, чья ученость содержится лишь в умении классифицировать, по большому счету не знают, что классифицируемое вечно и исходя из этого классифицировать нереально. Но больше всего удивляет меня то, что они не ведают о существовании малоизвестных вещей, каковые также подлежали бы классификации, вещей, относящихся к душе и к сознанию и находящихся в промежутках познания.

Возможно, вследствие того что я думаю через чур много либо через чур много грежу, я не отличаю существующей действительности от грезы – также действительности, но не существующей. И исходя из этого я вставляю в собственные размышления о небе и о земле то, что не сияет под солнцем, по чему не ступают ногами – текучие чудеса воображения.

письмо, которое я ни при каких обстоятельствах тебе не пошлю


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: