Платон. государство. книга седьмая.

Задание: Притча о пайдейе и её толкование М. Хайдеггером

1. Как вы осознали сущность образования по окончании прочтения притчи Платона?

2. Как ее видит создатель толкования, которое Вы прочли.

3. как Вы вычисляете, что есть постижением сущего и приближением к истине в современном образовании?

Платон. Государство. КНИГА СЕДЬМАЯ.

[Символ пещеры]

— Затем, — сообщил я, — ты можешь уподобить отечественную людскую природу в непросвещённости и отношении просвещённости вот какому состоянию… взгляни-ка: так как люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них в том месте на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они лишь то, что у них прямо перед глазами, потому что развернуть голову они не смогут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, что горит на большом растоянии в вышине, а между узниками и огнём проходит верхняя дорога, огражденная — посмотри-ка — низкой стеной наподобие той ширмы, за которой фокусники помещают собственных ассистентов, в то время, когда поверх ширмы показывают кукол.

— Это я себе воображаю.

— Так представь же себе да и то, что за данной стеной другие люди несут разную утварь, держа ее так, что она видна поверх стенки; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из дерева и камня. Наряду с этим, как водится, одни из несущих говорят, другие молчат.

— Необычный ты рисуешь образ и необычных узников!

— Аналогичных нам. В первую очередь разве ты думаешь, что, пребывав в таком положении, люди что-нибудь видят, собственный ли либо чужое, не считая теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стенке пещеры?

— Как же им видеть что-то иное, раз всю собственную жизнь они вынуждены держать голову без движений?

— А предметы, каковые проносят в том месте, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?

— Другими словами?

— Если бы узники были в состоянии между собой разговаривать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают заглавия как раз тому, что видят?

— Обязательно так.

— Потом. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни сказал любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

— Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

— Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

— Это совсем неизбежно.

— Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и излечение от него, в противном случае говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным методом произошло что-то подобное.

В то время, когда с кого-нибудь из них снимут оковы, вынудят его внезапно подняться, развернуть шею, прогуляться, посмотреть вверх — в сторону света, ему будет мучительно делать все это, он не в силах будет наблюдать при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел. раньше. И как ты думаешь, что он сообщит, в то время, когда ему начнут сказать, что раньше он видел мелочи, а сейчас, приблизившись к бытию и обратившись к более настоящему, он имел возможность бы получить верный взор? К тому же в случае если начнут указывать на ту либо иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, к тому же вынудят его отвечать! Не вычисляешь ли ты, что это очень его затруднит и он поразмыслит, словно бы значительно больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают сейчас?

— Само собой разумеется, он так поразмыслит.

— А вдруг вынудить его наблюдать прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не возвратится он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это вправду точнее тех вещей, каковые ему показывают?

— Да, это так.

— В случае если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в гору и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет мучиться и не возразит таким насилием? А в то время, когда бы он вышел на свет, глаза его так были бы поражены сиянием, что он не имел возможности бы рассмотреть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему сейчас говорят.

— Да, так сходу он этого бы не смог.

— Тут нужна привычка, раз ему предстоит заметить все то, что в том месте, наверху. Затевать нужно с самого легкого: вначале наблюдать на тени, после этого — на отражения в воде различных предметов и людей, а уж позже — на самые вещи; наряду с этим то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, другими словами наблюдать на Луну и звёздный свет, а не на Солнце и, его свет.

— без сомнений.

— И наконец, думаю я, данный человек был бы в состоянии наблюдать уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, ; не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде либо в других, ему чуждых средах.

— Само собой разумеется, ему это станет доступно.

— И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве и оно же каким-то образом имеется обстоятельство всего того, что другие узники и этот человек видели раньше в пещере.

— Ясно, что он придет к такому выводу по окончании тех наблюдений.

Так как же? Отыскав в памяти собственный прежнее жилище, сотоварищей и тамошнюю премудрость согласно мнению, разве не сочтет он блаженством перемену собственного положения и разве не пожалеет собственных друзей?

— А также весьма.

— А если они воздавали в том месте какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался самоё острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше вторых запоминал, что в большинстве случаев оказалось вначале, что по окончании, а что и в один момент, и на этом основании предвещал будущее, то, как ты думаешь, жаждал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве питал зависть к бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен? Либо он испы тывал бы то, о чем говорит Гомер, другими словами сильнейшим образом хотел бы

как поденщик, трудясь в поле,работой у бедного пахаря хлеб добывать собственный насущный[230]

и скорее терпеть что угодно, лишь бы не разделять представлений узников и не жить так, как они?

— Я-то думаю, он предпочтет вытерпеть все что угодно, чем жить так.

— Обдумай еще и вот что: если бы таковой человек снова спустился в том направлении и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком неожиданном уходе от света Солнца?

— Само собой разумеется.

— А если бы ему опять было нужно состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? До тех пор пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут — а на это потребовалось бы большое время, — разве не казался бы он забавен? О нем стали бы сказать, что из собственного восхождения он возвратился с сломанным зрением, соответственно, не следует кроме того и пробовать идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, дабы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки?

— Обязательно убили бы.

— Так вот, дорогой мой Главкон, это уподобление направляться применить ко всему, что было сообщено ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. созерцание и Восхождение вещей, находящихся в вышине, — это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную идея — коль не так долго осталось ждать ты стремишься ее определить, — а уж всевышнему ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: в том, что познаваемо, мысль блага — это предел, и она с большим трудом различима, но стоит лишь ее в том месте различить, как из этого напрашивается вывод, что именно она — обстоятельство всего верного и красивого. В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят разумение и истина, и на нее обязан взирать тот, кто желает сознательно функционировать как в личной, так и в публичной судьбе.

— Я согласен с тобой, как мне это доступно.

— Тогда будь со мной заодно еще вот в чем: не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не желают заниматься людскими делами; их души постоянно стремятся ввысь. Да это и конечно, потому, что соответствует нарисованной выше картине.

— Да, конечно.

Платон: миф о пещере


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: