Платон и аристотель — систематизаторы древнегреческой философии

ПЛАТОН[33]

[Учение об “идеях”]

По окончании этого-то, сообщил я, отечественную природу, со необразованности и стороны образования, уподобь вот какому состоянию. Вообрази людей как бы в подземном пещерном жилище, которое имеет открытый сверху и долгий во всю пещеру вход для света. Пускай люди живут в ней с детства, скованные по ногам и по шее так, дабы, пребывая тут, имели возможность видеть лишь то, что находится пред ними, а поворачивать голову около от уз не могли. Пускай свет доходит до них от огня, горящего на большом растоянии вверху и сзади их, а между узниками и огнём на высоте пускай идет дорога, против которой вообрази стенке, выстроенную наподобие ширм, какие конкретно ставят фокусники пред зрителями, в то время, когда из-за них показывают фокусы. — Воображаю, сообщил он. — Наблюдай же: мимо данной стенки люди несут выставляющиеся над стеною различные сосуды, фигуры и статуи, то человеческие, то животные, то каменные, то древесные, сделанные разным образом, и что словно бы бы одни из проносящих издают звуки, а другие молчат. — Необычный начертываешь ты образ и необычных узников, сообщил он. — Похожих на нас, промолвил я. – Разве ты думаешь, что эти узники на первый раз как в себе, так и один в другом видели что-нибудь иное, а не тени, падавшие от огня на находящуюся пред ними пещеру? — Как же в противном случае, сообщил он, если они принуждены во всю жизнь оставаться с неподвижными-то головами? — А предметы проносимые — не то же ли самое? — Что же иное? — Итак, если они в состоянии будут говорить между собой, не поразмыслишь ли, что им будет представляться, словно бы, именуя видимое ими, они именуют проносимое? — Необходимо. — Но что, если бы в данной темнице прямо против них откликались и эхо, как не так долго осталось ждать кто из проходящих издавал бы звуки, к иному ли чему, думаешь, относили бы они эти звуки, а не к проходящей тени? — Клянусь Зевсом, не к иному, сообщил он. — Да и истиною-то, примолвил я, эти люди будут почитать, несомненно, не что иное, как тени. — Очень нужно, сообщил он. — Замечай же, продолжал я, пускай бы при таковой их природе, приходилось им быть разрешенными от уз и взять излечение от бессмысленности, какова бы она ни была; пускай бы кого-нибудь из них развязали, внезапно принудили подняться, поворачивать шею, ходить и смотреть вверх на свет: делая все это, не почувствовал ли бы он боли и от блеска, не почувствовал бы бессилия взирать на то, чего прежде видел тени? И что, думаешь, сообщил бы он, если бы кто начал говорить ему, что тогда он видел мелочи, а сейчас, повернувшись ближе к сущему и более настоящему, созерцает вернее, и, если бы даже, показывая на любой проходящий предмет, принудили его отвечать на вопрос, что такое он, пришел ли бы он, думаешь, в затруднение и не поразмыслил ли бы, что виденное им тогда подлиннее, чем показываемое сейчас? — Само собой разумеется, сообщил он. — Да, хотя бы и принудили его наблюдать на свет, не страдал ли бы он глазами, не бежал ли бы, повернувшись к тому, что имел возможность видеть, и не думал ли бы, что это вправду яснее показываемого? — Так, сообщил он. — В случае если же кто, продолжал я, стал бы влечь его насильно по утесистому и крутому всходу и не покинул бы, пока не извлёк на солнечный свет, то не болезновал бы он и не досадовал ли бы на влекущего и, в то время, когда вышел бы на свет, ослепляемые блеском глаза имели возможность ли бы кроме того видеть предметы, именуемые сейчас подлинными? — Внезапно-то, само собой разумеется, не могли бы, сообщил он. — Пригодилась бы, думаю, привычка, кто захотел бы созерцать горнее: вначале легко наблюдал бы на тени, позже на отражающиеся в воде других предметов и фигуры людей, а, наконец, и на самые предметы; и из этих находящихся на небе и самое небо легче видел бы ночью, взирая на луны и сияние звёзд, чем днем — свойства и солнце солнца. — Как не легче! — И лишь, наконец, уже, думаю, был бы в состоянии усмотреть и созерцать солнце — не изображение его в воде и в чуждом месте, а солнце само в себе, в собственной его области. — Необходимо, сообщил он. — И по окончании этого-то только заключил бы о нем, что оно свидетельствует лета и времена и, в видимом месте всем руководя, имеется некоторым образом обстоятельство всего, что усматривали его товарищи. — светло, сообщил он, что от того перешел бы он к этому. — Что же вспоминая о первом житье, о тамошней мудрости и о тогдашних узниках, не думаешь ли, что собственную перемену будет он ублажать, а о вторых жалеть? — И весьма. — Вспоминая кроме этого и о похвалах и почестях, какие конкретно тогда воздаваемы были им друг от друга, и о призах тому, кто с проницательностью наблюдал на проходящее и пристально подмечал, что обыкновенно не редкость прежде, что позже, что идет совместно, и из этого то могущественно угадывал, что имеет быть — пристрастен ли он будет, думаешь, к этим вещам и станет ли питать зависть к людям между ними почетным и правительственным либо скорее придет к мысли Гомера и очень сильно захочет лучше идти в деревню трудиться на другого человека, бедного, и терпеть что бы то ни было, чем водиться такими мнениями и без того жить? — Так и я думаю, сообщил он; лучше принять всякие мучения, чем жить по-тамошнему.— Увидь да и то, продолжал я, что в случае если таковой сошел снова в ту же сидельницу и сел, то по окончании солнечного света глаза его не были ли бы внезапно объяты мраком? — Уж само собой разумеется, сообщил он. — Но, показывая снова, в случае если необходимо, на прошлые тени и споря с теми всегдашними узниками, пока не отупел бы, установив опять собственный зрение — для чего требуется некратковременная привычка, — не возбудил ли бы он в них хохота и не сообщили ли бы они, что, побывав вверху, он возвратился с поврежденными глазами и что исходя из этого не нужно кроме того пробовать восходить вверх? А кто взялся бы разрешить их и возвесть, того они, только бы имели возможность забрать в руки и убить, убили бы.— Обязательно, сообщил он. — Так этот-то образ, любезный Главкон, продолжал я, надобно целый прибавить к тому, что сообщено прежде видимую область зрения уподобляя житью в узилище, а свет огня; в нем — силе солнца. В случае если притом положишь, что восхождение вверх и созерцание горнего имеется восторжение души в место мыслимое, то не одурачишь моей надежды, о которой хочешь слышать. Всевышний знает, правильно ли это; но представляющееся мне представляется так: на пределах ведения мысль блага чуть созерцается; но, будучи предметом созерцания, дает право умозаключать, что она во всем имеется обстоятельство всего правого и красивого, в видимом родившая свет и его господина, а в мыслимом сама госпожа, дающая ум и истину, и что желающий быть умным в делах частных и публичных обязан видеть ее. — Тех же мыслей и я, сообщил он, лишь бы мочь как-нибудь. — Ну так прими и ту идея, примолвил я, и не удивляйся, что местные пришлецы не желают жить по-человечески, но душами собственными возносятся вверх, чтобы обитать в том месте; потому что это конечно, в случае если лишь по начертанному образу, справедливо (Государство, 514 A-517D).

— А что мы скажем о многих красивых вещах, ну, допустим, о красивых людях, либо плащах, либо конях, что мы скажем о любых вторых вещах, каковые именуют тождественными либо красивыми, другими словами, дбо всем, что в один момент вещам самим по себе? Они также неизменны либо в полную противоположность тем, первым, практически ни на миг не остаются неизменными ни по отношению к самим себе, ни по отношению друг к другу?

— И опять ты прав, — ответил Кебет, — они все время меняются (Федон, 78 Е).

— Тогда давай обратимся к тому, о чем мы говорили раньше. То бытие, существование которого мы выясняем в отечественных ответах и вопросах, — что же, оно неизменно неизменно и одинаково либо в разное время иное? Может ли равное само по себе, красивое само по себе, все по большому счету существующее само по себе, другими словами бытие, претерпеть какую бы то ни было перемену. Либо же каждая из этих вещей, единообразная и существующая сама по себе, неизменно неизменна и однообразна и ни при каких обстоятельствах, ни в каком случае ни мельчайшей перемены не принимает?

— Они должны быть неизменны и однообразны, Сократ, — отвечал Кебет (Федон, 78 D).

Идея всевышнего питается чистым знанием и разумом, как и идея всякой души, которая пытается воспринять то, что ей подобает; потому она, в то время, когда видит сущее хотя бы иногда, наслаждается им, питается созерцанием истины и блаженствует, пока небесный свод, обрисовав круг, не перенесет ее снова на то же место. В собственном круговом перемещении она созерцает самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание, не то знание, конаправляться характерно происхождение, и не то, которое изменяется в зависимости от трансформаций того, что мы сейчас именуем бытием, в противном случае настоящее знание, что содержится в настоящем бытии (Федр,247D-Е).

Это, доставляющее истинность познаваемому и дающее силу познающему, именуй идеею блага, обстоятельством истины и знания, поколику она познается умом. Так как сколь ни красивы оба эти предмета — истина и знание, ты, предполагая второе ещё прекраснее их, будешь предполагать справедливо. Как в том месте свет и зрение почитать солнцеобразными справедливо, а солнцем несправедливо, так и тут оба эти предмета — знание и истину — признавать благовидными справедливо, а благом которое-нибудь из них несправедливо; но природу блага надобно ставить еще выше. — О чрезвычайной красоте говоришь ты, сообщил он, если она доставляет знание и истину, а сама красотою выше их; так как не удовольствие же, возможно, разумеешь ты под нею? — Скажи лучше, примолвил я, и скорее вот еще как созерцай ее образ. — Как? — Солнце, сообщишь ты, доставляет видимым предметам не только, думаю, свойство быть видимыми, но и рождение, и возрастание, и пищу, а само оно не рождается. — Да как же так! — Так и благо, надобно сообщить, доставляет познаваемым предметам не только свойство быть познаваемыми, но и существовать и приобретать от него сущность, в то время как благо не есть сущность, но по преимуществу и силе стоит выше пределов сущности (Государство. 508 Е-509 В).

Объясним же, для какой обстоятельства устроитель устроил происхождение вещей и это все. Он был хорош; в добром же никакой ни к чему и ни при каких обстоятельствах не бывает зависти. И вот, чуждый ее, он захотел, что бы все было по возможности подобно ему. Кто принял бы от мужей мудрых учение, что это как раз было коренным началом происхождения вещей и космоса, то принял бы это очень верно. Захотев, дабы все было прекрасно, а дистрофичного по возможности ничего не было, всевышний таким-то образом все подлежащее зрению, что застал не в состоянии спокойствия, а в нестройном и хаотичном перемещении, из беспорядка привел в порядок, полагая, что последний всячески лучше первого. Но существу отличнейшему как не было прежде, так не дано и сейчас делать что иное, не считая одного красивого (Тимей, 29Е — ЗО А).

Всевышний, по старому сказанию, держит начало, финиш и средину всего сущего. По прямому пути всевышний приводит все в выполнение, не смотря на то, что по природе собственной он всегда обращается в круговом перемещении. За ним постоянно следует правосудие, мстящее отстающим от божественного закона. Кто желает быть радостен, обязан держаться его и следовать за ним смиренно и в строгом порядке. В случае если же кто вследствие надменности превозносится достатком, почестями, телесным благообразием; в случае если кто молодостью, наглостью и неразумием распаляет собственную душу, так, что вычисляет, словно бы ему уже не нужен ни правитель, ни начальник, но словно бы он сам годится в руководители вторым, — таковой человек остается сзади, будучи лишен всевышнего. Оставшись сзади и подобрав еще вторых, себе аналогичных, он мечется, приводя все в смятение (Законы. 716 А-В).

Сократ.Удел блага нужно ли идеален либо же нет?

Протарх.Нужно полагать, Сократ, что он — наисовершеннейший.

Сократ.Что же? Довлеет ли себе благо?

Протарх.Как же в противном случае? В этом его отличие от всего сущего.

Сократ.Значит, полагаю я, совсем нужно утверждать о нем, что все познающее охотится за ним, пытается к нему, хотя схватить его, завладеть им, и не заботиться ни о чем, помимо этого, что возможно достигнуто вместе с благом (Филеб, 20 D).

Сократ.Итак, в случае если мы не в состоянии уловить благо одною идеею, то поймаем его тремя — красотою, соразмерностью и истиной; сложивши их как бы воедино, мы скажем, что это и имеется действительная обстоятельство того, что содержится в смеси, и благодаря ее благости самая смесь делается благом (Филеб, 65 А).

[Теория познания]

Раз душа бессмертна, довольно часто рождается и видела все и тут, и в Аиде, то нет ничего для того чтобы, чего бы она не познала; поэтому ничего необычного нет в том, что и по поводу добродетели, и по поводу всего другого она способна отыскать в памяти то, что прежде ей было известно. И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, нет ничего, что мешает тому, кто отыскал в памяти что-нибудь одно, — люди именуют это познанием, — самому отыскать и все остальное, в случае если лишь он будет мужествен и неутомим в отыскивании: так как искать и познавать — это именно и значит припоминать (Менон, 81 C-D).

Сократ.А ведь отыскать знания в самом себе — это и значит припомнить, не так ли?

Менон.Само собой разумеется.

Сократ.Значит, то знание, которое у него имеется на данный момент, он либо когда-то купил, или оно неизменно у него было?

Менон. Да.

Сократ.Если оно неизменно у него было, значит, он всегда был опытным, а если он его когда-либо купил, то уж никак не в нынешней жизни. Не приобщил же его кто-нибудь к геометрии? Так как тогда его научили бы всей геометрии, да и другим наукам. Но разве его кто-нибудь обучал всему? Тебе это направляться знать хотя бы потому, что он появился и воспитывался у тебя в доме.

Менон.Да я превосходно знаю, что никто его ничему не учил.

Сократ.А все-таки имеется у него эти мнения либо нет?

Менон.Само собой, имеется, Сократ, поскольку это разумеется.

Сократ.А если он купил их не в нынешней судьбе, то разве не ясно, что они показались у него в какие-то иные времена, в то время, когда он он выучился [всему]?

Менон.И это разумеется.

Сократ.Не в те ли времена, в то время, когда он не был человеком?

Менон.В те самые.

Сократ.А потому, что и в то время, в то время, когда он уже человек, и тогда, в то время, когда он им еще не был, в нем должны жить подлинные мнения, каковые, в случае если их разбудить вопросами, становятся знаниями — не все ли время будет сведущей его душа? Так как ясно, что он все время или человек, или не человек.

Менон.Очевидно.

Сократ.Так в случае если правда обо всем сущем живет у нас в душе, а сама душа бессмертна, то не нужно ли нам смело пускаться в поиски и припоминать то, чего мы на данный момент не знаем, другими словами не помним? (Менон. 85 D-B).

Человек обязан постигать неспециализированные понятия, складывающиеся из многих чувственных восприятий, но сводимые разумом воедино. А это имеется припоминание того, что некогда видела отечественная душа, в то время, когда она сопутствовала всевышнему, свысока наблюдала на то, что мы сейчас именуем бытием, и, встав, заглядывала в подлинное бытие. Исходя из этого, по совести, окрыляется лишь разум философа, память которого по мере сил неизменно обращена к тому, в чем и сам всевышний проявляет собственную божественность. Лишь человек, верно пользующийся такими воспоминаниями, неизменно посвящаемый в идеальные таинства, делается подлинно совершенным (Федр, 249 C-D). [Космология]

Древние, каковые были лучше нас и обитали ближе к всевышним, передали нам сказание, что все, о чем говорится как о всегда сущем, складывается из множества и единства и заключает в себе сросшиеся воедино беспредельность и предел. В случае если все это так устроено, то мы неизменно должны полагать одну идею довольно каждой вещи и соответственно этому вести изучение: напоследок мы эту идею отыщем. В то время, когда же схватим ее, необходимо наблюдать, нет ли, не считая нее одной, еще двух либо трех идей либо какого именно иного числа, и после этого с каждым из этих единств поступать таким же образом , пока начальное единство не предстанет взгляду не просто как единое и беспредельно очень многое, но как количественно определенное. Идею же безграничного возможно прилагать ко множеству только после того, как будет охвачено взглядом все его число, заключенное между безграничным и единым; лишь тогда каждому единству из всего последовательности возможно разрешить войти в безграничное и раствориться в нем (Филеб, 16 C-D).

В то время, когда в полной жизни и движения Вселенной родивший ее папа признал образ бессмертных всевышних, он возрадовался и в добром собственном размещении придумал сделать ее еще более похожею на пример. Так как самый пример имеется существо вечное, то и эту Вселенную вознамерился он сделать по возможности такою же. Но природа-то этого существа вправду вечная; а это свойство сказать в полной мере существу рожденному было нереально; так он придумал сотворить некий подвижный образ вечности, и вот, устрояя заодно небо, формирует пребывающий в одной вечности вечный, восходящий в числе образ — то, что назвали мы временем. Так как и ночи и дни, и годы и месяцы, которых до появления неба не было, — тогда вместе с установлением неба подготовил он и их рождение (Тимей, 37 D-E).

В прошлую чашу, в которой замешана и составлена была душа Вселенной, влив снова остатки от прошлого [бог] смешал их почти таким же образом; но это ни была уже чистая, как тогда, смесь, а вторая и третья по преимуществу (Тимей, 41D).

Сущее, рождение и пространство являются, как три троякие начала, еще до происхождения неба. Кормилица же рождаемого, разливаясь влагою и пылая огнем, принимая кроме этого воздуха и формы земли и испытывая все другие состояния, каковые приходят с этими стихиями, представляется, действительно, на вид всеобразною; но так как ее наполняют силы неподобные и неравновесные, то она не имеет равновесия ни в какой из собственных частей, а при неравном повезде весе подвергается под действием этих сил сотрясениям и, колеблясь, со своей стороны потрясает их. Через сотрясение же они разъединяются и разбрасываются в том направлении и ко мне, все равно как при рассеивании и провеивании при помощи служащих и сит для чистки зерна орудий плотные и жёсткие зерна падают на одно место, а не сильный и легкие — на второе (Тимей, 52 D-E).

АРИСТОТЕЛЬ[34]

Метафизика [Учение о движении]

Книга двенадцатая. Глава седьмая

Ввиду того, что дело может обстоять подобным образом и в противном случае мир должен был бы случиться из смеси и ночи всех вещей и из небытия, отечественный вопрос можно считать решенным, и существует что-то, что всегда движется безостановочным движением, а таково перемещение круговое; и это светло не только как логический вывод, но и как настоящий факт, а потому первое небо владеет, можно считать, вечным бытием. Следовательно, существует и что-то, что [его] приводит в перемещение. А так как то, что движется и [вместе] движет, занимает промежуточное положение, исходя из этого имеется что-то, что движет, не находясь в движении, — что-то вечное и являющее собою реальную актив и сущностьность. Но движет так предмет и предмет желания мысли: они движут, [сами] не находясь в движении. А первые (т. е. высшие) из этих предметов, [на каковые направлены желание и мысль], между собой совпадают. Потому что влечение вызывается тем, что кажется красивым, а высшим предметом жажды выступает то, что в действительности замечательно… А что цель имеет место [и] в области неподвижного — это видно из анализа: цель не редкость для кого-нибудь и пребывает в чем-нибудь, и в последнем случае она находится в данной области, а в первом нет. Так вот, движет она, как предмет любви, в это же время все другое движет, находясь в движении [само]. Сейчас, в случае если что-нибудь движется, в отношении его вероятно и изменение; исходя из этого, в случае если настоящая деятельность осуществляется как первичное пространственное движение, тогда, потому, что тут имеется перемещение, постольку по крайней мере вероятна и перемена [перемена] в пространстве, в случае если уж не по сущности; а так как в настоящей деятельности дается что-то, что приводит к движению, само, Пребывая неподвижным, то в отношении этого бытия перемена никоим образом неосуществима. Потому что первое из трансформаций — это перемещение в пространстве, а в области для того чтобы перемещения [первое] — круговое. В это же время круговое движение вызывается бытием, о котором мы говорим на данный момент. Следовательно, это — бытие, которое существует нужно: и, покакое количество оно существует нужно, тем самым [оно существует] прекрасно, и в этом смысле есть началом. Потому что о том, что необходимо, возможно сказать в нескольких значениях. Время от времени, под ним очевидно то, что [делается] насильно, по причине того, что — против влечения, время от времени то, без чего не получается благо, и без того же мы обозначаем то, что не существует в противном случае, но дается безусловно [как оно есть]. Так вот, от для того чтобы начала зависит мир небес и [вся] природа. И жизнь [у него] такая, как отечественная, — наилучшая, [которая у нас] на небольшой срок. В таком состоянии оно находится неизменно (у нас этого не может быть), потому что и удовольствием есть деятельность его (исходя из этого кроме этого бодрствование, восприятие, мышление приятнее всего, надежды же и воспоминания — [уже] на земле их). А мышление, как оно имеется само по себе, имеет дело с тем, что само по себе оптимальнее , и у мышления, которое таково в наивысшей мере, предмет — наилучший [тоже] в наивысшем мире. Наряду с этим разум в силу причастности своей к предмету мысли мыслит самого себя: он делается мыслимым, соприкасаясь [со своим предметом] и мысли [его], так что одно да и то же имеется разум да и то, что мыслится им. Потому что разум имеет свойство принимать в себя предмет собственной мысли и сущность, а действует он, владея [ими], так, что то, что в нем, как думается, имеется божественного, — это скорее самое обладание, нежели [одна] свойство к нему, и умозрение имеется то, что приятнее всего и всего лучше. В случае если исходя из этого так прекрасно, как нам время от времени, всевышнему всегда, то это изумительно; в случае если же лучше, то еще изумительнее. А с ним это как раз так и имеется. И жизнь, несомненно, свойственна ему; потому что деятельность разума имеется жизнь, а он имеется как раз деятельность, и деятельность его, как она имеется сама по себе, имеется наилучшая и вечная судьба. Мы утверждаем исходя из этого, что всевышний имеется живое существо, вечное, наилучшее, так что существо и жизньвание постоянное и вечное имеется достояние его; потому что вот что такое имеется всевышний…

Так, из того, что сообщено, ясно, что существует некая сущность вечная, неподвижная и отделенная от чувственных вещей; и вместе с тем продемонстрировано да и то, что у данной сущности не может быть никакой величины, но она не имеет частей и неделима (она движет неограниченное время, в это же время ничто ограниченное не имеет бесконечной свойстве; а так как любая величина или бесконечна, или ограниченна, то ограниченной величины она не имеет возможности иметь по указанной обстоятельству, а неограниченной — вследствие того что по большому счету никакой ограниченной величины не существует); но, иначе, [показано] кроме этого, что это — бытие, не подверженное [внешнему] действию и недоступно трансформации; потому что все другие перемещения — позднее, нежели перемещение в пространстве. В отношении этих вопросов светло, из-за чего тут дело обстоит следующим образом.

О душе [Антропология — теория познания] Книга вторая. Глава 1

I) Мы сообщили все, что необходимо, довольно дошедших до нас мнений прошлых мыслителей о душе.

Сейчас возвратимся к тому, с чего начали, и сделаем попытку выяснить, что такое душа и какое возможно дать самое неспециализированное понятие о ней?

2) Один из родов существующего составляют субстанции. Любая субстанция заключает в себе: материю, которая сама по себе не есть что-либо определенное, во-вторых, вид и форму, в силу которого она делается определенным предметом, и в-третьих, что-то складывающееся из этих двух частей. Материя наряду с этим имеется только потенция, форма же — энтелехия, и притом энтелехия в двух значениях, различие между которыми такое же, как между знанием и приложением его.

3) По-видимому, тела, и притом тела естественные, сущность по преимуществу субстанции, по причине того, что они лежат в базе всех других. Из тел естественных одни одарены судьбой, другие нет. Судьбой мы именуем питание, увядание и возрастание тела, имеющее основание в Нем самом. Так, каждое естественное тело, имеющее в себе жизнь, имеется субстанция и, как такая, имеется что-то составное.

4) Так как тело как одаренное судьбой, имеет самостоятельное бытие, то само оно не есть душа, по причине того, что оно не есть какое-нибудь свойство предмета, а, напротив, само имеется предмет и материя. Благодаря этого душа нужно имеется субстанция в смысле формы естественного тела, заключающего в себе свойство жизни, а субстанция имеется энтелехия.

5) С тем совместно душа имеется энтелехия определенного тела, и притом энтелехия в двух значениях, каковые относятся между собою так же, как его приложение и знание. Разумеется, что в этом случае она имеется энтелехия в смысле знания, по причине того, что как не так долго осталось ждать существует душа, есть бодрствование и сон: бодрственное состояние имеет аналогию с прилагаемым к делу знанием, сон — с знанием, свойственным душе, но не обнаруживающимся в действии. Знание по собственному происхождению предшествует приложению, потому душа имеется первая энтелехия естественного тела, способного к судьбе организованного.

6) Растения также владеют органами, лишь в высшей степени несложными. Так, лист имеется покров для скорлупы, а скорлупа имеется покров плода; корни имеют сходство со ртом, по причине того, что ими, как и ртом вбирается пища. Так, неспециализированное определение души будет следующее: душа имеется энтелехия естественного органического тела.

ФИЛОСОФИЯ — Платон


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: