Почему автор называет печорина “героем времени”?

Строго говоря, на вопрос, вынесенный в наименование первой темы, Лермонтов ответил в Предисловии ко второму изданию: “Храбрец Отечественного Времени, милостивые правители мои, совершенно верно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего отечественного поколения… Отчего же данный темперамент, кроме того как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что
в нём больше правды, нежели бы вы того хотели?..” А ранее Лермонтов именует и главный художественный приём, формирующий образ, — иронию. В последней части Предисловия создатель романа подчёркивает, что “ему легко было радостно рисовать современного человека, каким он его осознаёт и, к его… несчастью, через чур довольно часто встречал”. Непременно, речь заходит о типичности образа (“…Это тип, — пишет Лермонтов в черновике Предисловия, — вы понимаете, что такое тип? Я вас поздравляю”), и в этом смысле возможно сказать о чертах реализма как художественного способа в «Храбрец отечественного времени».

Типичность Печорина, с одной стороны, его несводимость к образу автора (что характерно для романтических произведений) а также повествователя — с другой, создают неоднозначность авторской позиции по отношению к храбрецу. Из этого и особенная композиция, и необычная расстановка персонажей романа, каковые помогают самоё полному раскрытию образа Печорина.

Сочинение по данной теме возможно выстроить как последовательное раскрытие значения трёх слов, входящих в наименование романа. И тут нужно сказать о том, что время в романе продемонстрировано через храбреца: это не широкая картина русской судьбы, как в «Евгении Онегине», а скорее, симптомы времени. События, формирующие храбреца, не продемонстрированы, но черты поколения — обречённость на бездействие, рефлексия и, как следствие, равнодушие — много раз иллюстрируются в тексте (и в отдельных эпизодах, и в мыслях Григория Александровича Печорина). Эту часть произведения возможно выстроить как сравнение романа со стихотворением «Дума». Неудовлетворённость миром порождает индивидуализм — “род недуга”, заболевание из Предисловия ко второму изданию, разрушающая связи личности с миром. Принципиально важно обратить внимание и на историческое время (годы николаевской реакции), и на традиции романтизма.

Разочарованность, склонность к рефлексии (“Я в далеком прошлом уже живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека; один живёт в полном смысле этого слова, второй мыслит и делает выводы его…”) сочетаются в храбрец с непоколебимой волей (не просто так в романе нет человека, талантливого нравственно противостоять Печорину) и жаждой действия (“Я, как матрос, рождённый и выросший на палубе разбойничьего брига; его душа сжилась с битвами и бурями, и, выкинутый на берег, он скучает и томится”; “Хотеть и получать чего-нибудь — осознаю, а кто ж сохраняет надежду?” — говорит Печорин Грушницкому). Он ищет сильных жизненных впечатлений — их требует его охлаждённая душа, лишённая страстей и не находящая применения своим внутренним силам. Протест Печорина выражается в том, что он, стремясь к самоутверждению, к свободе собственной личности, бросает вызов миру, прекращая принимать во внимание с ним. Каждого, с кем сталкивает Печорина будущее, он вольно либо нечайно испытывает, испытывая наряду с этим себя самого: “В случае если я сам обстоятельством несчастия вторых, то и сам не меньше несчастлив”.

В «Храбрец отечественного времени» продемонстрирована катастрофа человека по большому счету, не отыскавшего применения собственному уму, способности, энергии, и в этом смысле он — вневременной храбрец. Но Лермонтов не показывает возможностей применения этих сил. Храбреца не выручают ни “перемена мест”, ни “перемена личностей”. И в этом смысле очень ответственным в заглавии делается слово “отечественного”. Возможно ли быть храбрецом в то время, в то время, когда героика в принципе неосуществима? Не просто так Лермонтов противопоставляет собственному времени смелое прошлое: в стихотворении «Бородино», в «Песне… про торговца Калашникова», не просто так в Предисловии ко второму изданию говорит о “болезни” общества.

Шевырёв в собственном отклике на «Храбреца..» обвинял Лермонтова в ориентации на западноевропейский роман Виньи, Мюссе, Бернара, Констана, храбрецов которых, непременно, можно считать предшественниками Печорина (об этом см.: Родзевич С.И. Предшественники Печорина во французской литературе), но, как убедительно доказал Ю.М. Лотман, Печорин воплощает в себе черты “русского европейца”: “Но Печорин — не человек Запада, он человек русской европеизированной культуры… Он совмещает в себе обе культурные модели”. Образ “сына века”, почерпнутый Лермонтовым из европейской литературы, обогатил темперамент Печорина, подчёркивая одновременно с этим его типичность.

В полной мере уместным при обращении к данной теме будет сравнение Печорина с Онегиным (в критике 60-х годов эти образы объединяются одной чёртом — “лишние люди”). Само собой разумеется, необходимо отметить Онегина и духовное родство Печорина, их неспециализированная черта — резкий охлаждённый ум, но в случае если для Онегина допустима “мечтам невольная преданность”, то Печорин покинул мечтательность в далёкой поре собственной ранней юности. По наблюдению Б.М. Эйхенбаума, от Онегина Печорин отличается глубиной мысли, силой воли, степенью осознанности себя, собственного отношения к миру. Сама по себе рефлексия не болезнь, а нужная форма самопознания, болезненные формы она принимает в эру безвременья… “Назвав собственного храбреца Печориным, Лермонтов в один момент подчёркивал сообщение его с литературной традицией и в известной степени полемизировал с Пушкиным, показывая человека «совсем второй эры»”.

Неоднозначность словосочетания “храбрец отечественного времени” проявляется и при характеристике персонажей, в кругу которых выясняется Печорин: пародия на романтического храбреца в самых похабных его проявлениях — Грушницкий, “материалист и скептик” Вернер, простодушный Максим Максимыч, практически демонический Вулич. Печорина и образов Некоторое сходство повествователя (при всей их разности) подтверждает авторскую идея о том, что Печорин вправду воплощает в себе черты собственного поколения. Их похожесть — в описании природы (повествователем на Крестовом перевале и Печориным, арендовавшим комнату у подножия Машука), но уже финал описания совсем разен. У Печорина — разговор об обществе, у повествователя — неосуществимые для Печорина строчка: “… всё купленное отпадает от души, и она делается снова такою, какой была некогда и, правильно, будет когда-нибудь снова”. “Другом” оба именуют Максима Максимовича, но в случае если Печорин совсем индифферентен к нему, то повествователь относится сочувственно, с сожалением: “Безрадостно видеть, в то время, когда парень теряет лучшие мечты и свои надежды, в то время, когда перед ним отдёргивается розовый флёр, через что он наблюдал на дела и эмоции человеческие, не смотря на то, что имеется надежда, что он заменит ветхие заблуждения новыми… Но чем их заменить в лета Максима Максимыча? Невольно сердце очерствеет и душа закроется…” эгоизм и Скептицизм Печорина значительно посильнее, потому что пороки эти забраны “в полном их развитии”.

Особенное внимание, непременно, направляться выделить тому, что основной интерес этого первого психотерапевтического романа — “история людской души”, которая “чуть ли не любопытнее и нужнее истории целого народа”; через неё даётся история целой эры. Из этого — все приёмы построения романа.

Не обращая внимания на типологическую сообщение с храбрецами ранних произведений Лермонтова («Необычный человек», «Маскарад», «Два брата», «страсти и Люди»), которым характерно разочарование, усталость от судьбы, неприятные раздумья о несбывшемся предопределении, поменявшие “громадные планы”, Печорин — принципиально новый храбрец. Переосмысление способа художественного изображения связано в первую очередь с новой художественной задачей Лермонтова.

Вторая тема блока — «Как Печорин относится к проблеме судьбы?» —ставит проблему предопределения, фатализма. Спор о предопределении — естественное следствие обречённости на потери и бездействие веры. Это основная нравственная неприятность романа: не просто так ей посвящена последняя повесть «Храбреца отечественного времени».

Эта неприятность ставится как бы на различных уровнях — от условно-романтического до философского — и прослеживается во всех повестях романа. “Так как имеется, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться различные неординарные вещи”, — говорит Максим Максимыч, лишь начиная рассказ о Печорине. В «Тамани» сам Печорин думает: “И для чего было судьбекинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, кинутый в ровный источник, я встревожил их самообладание и как камень чуть сам не отправился ко дну!” Необычные высказывания на протяжении философско-метафизического беседы об убеждениях позволяют Вернеру и Печорину “отличить в толпе друг друга”. Эта тема звучит в «Княжне Мери» много раз: “очевидно будущее заботится о том, чтобы мне не было скучно”; “В то время, когда он ушёл, страшная грусть стеснила моё сердце. Будущее ли нас свела снова на Кавказе либо она специально ко мне приехала, зная, что меня встретит?..”; “Мои предчувствия меня ни при каких обстоятельствах не обманывали”. То же и с Грушницким: “…я ощущаю, что мы когда-нибудь с ним столкнёмся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать”. О Вере: “Я знаю, не так долго осталось ждать мы разлучимся снова и, возможно, навеки…” Попытка понять собственную судьбу — размышление Печорина перед балом: “Неужто, думал я, моё единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С того времени как я живу и действую, будущее как-то постоянно приводила меня к развязке чужих драм, как словно бы без меня никто не имел возможности бы ни погибнуть, ни прийти в отчаяние. Я был нужное лицо пятого акта; нечайно я разыгрывал жалкую роль палача либо предателя. Какую цель имела на это будущее?.. Уж не назначен ли я ею в сочинители мещанских катастроф и домашних романов?.. Мало ли людей, начиная жизнь, думают кончить её, как Александр Великий либо лорд Байрон, а в это же время целый век остаются титулярными советниками?..”

Имеется и несбывшееся предсказание (“смерть от не добрый жены”), о котором Печорин говорит не без иронии, сознавая, но, влияние этого предсказания на собственную жизнь.

Случайности также часто видятся Печорину символами судьбы: “Будущее вторично доставила мне случай подслушать разговор, что должен был решить его участь”; “…что в случае если его счастье перетянет? в случае если моя звезда наконец мне поменяет?.. И не мудрено: она так продолжительно служила правильно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле”. Кроме того то, что он не погиб на дуэли с Грушницким, делается для Печорина некоторым знаком судьбы: “…я ещё не осушил чаши страданий и ощущаю, что мне ещё продолжительно жить”.

Главная часть произведения «Анализ главы “Фаталист”»: это “последний аккорд” в создании образа Печорина (в частности с этим связаны особенности композиции романа). История даётся в ней “глазами Печорина”, в ней главный герой романа думает о главном вопросе бытия — о вере и назначении человека; наконец, это глава, меньше вторых связанная с привычной романтической традицией. При анализе её направляться обратить внимание на следующее.

Тема карт, карточной игры, судьбы. Сообщение с юношеской драмой «Маскарад», где главный герой Арбенин характеризует себя “я — игрок”, но не в состоянии противостоять ужасной игре собственного светского общества и собственного демонизма, которое окружает его.

Тема Востока. «Валерик» («Я к вам пишу случайно…»). Разговор о предопределении — завязка сюжета, связанного с Вуличем.

Показательна и сама форма беседы — диалог, спор. Ответ на вопрос о предопределении так и не будет взят ни “в” повести, ни в предстоящих рассуждениях храбреца, ни в каком-нибудь авторском заключении.

Необычность Вулича, его сходство с храбрецами романтических произведений.

Интерес Печорина к данной теме обусловлен его прошлыми рассуждениями: ставится под сомнение суть поиска судьбы, попытка применения собственных сил. Так как в случае если имеется будущее, заблаговременно каждому назначенная, то ни о каких нравственных обязанностях человека не имеет возможности идти обращение. В случае если судьбы нет, то человек обязан сам нести ответственность за собственные поступки. Печорин не просто “поддерживает пари”, он выступает как участник “поединка с судьбой”: он уверен, что на лице Вулича читаются показатели скорой смерти; он не склонен перевести всё не в серьез; он — единственный — подмечает ужас смерти у Вулича, только что победившего пари “у судьбы”, но “вспыхнувшего и смутившегося” от замечания Печорина.

Тема прошлого и будущего (появляющаяся и в размышлении Печорина о звёздах в «Думе», частично — в «Песне» и «Бородине про… торговца Калашникова»).

Особенное значение получает размышление Печорина о судьбе собственного поколения — о утрата веры и тщетных отыскивании “назначения большого”. Размышление “под звёздами” — очень значимым для лермонтовской лирики знаком небесного, красивого и, в большинстве случаев, недостижимого. Разговор о поколении переносится в философский замысел, получает целостность и логику мировоззрения.

“Зеркальный эпизод” (с пьяным казаком) — попытка самого Печорина испытать судьбу. Принципиально важно, что при всей похожести цели обстановка совсем другая: Вулич играется; Печорин, вступая “в игру” с судьбой, оказывает помощь поймать преступника.

Подробного комментария заслуживают и характерные черты поэтики: в первую очередь, смешение стилей. “Двадцать червонцев” соседствуют с “загадочной властью”, которую приобрёл Вулич над собеседниками.

Неприятность фатализма так и не решена до конца, и рассуждения Печорина отражают ещё одну ответственную линии поколения — сомнение (“Я обожаю сомневаться во всём…”) как отголосок “бремени сомненья и познанья” в «Думе».

Философские корни сомнения — в неверии. Как раз из этого — склонность к рефлексии, необычный смелый эгоизм.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: