Почему для определения счастья вы задействуете категорию «исключения»?

Из-за чего направляться еще раз поставить под вопрос категорию «счастья»? Из-за чего мы нуждаемся в беседе о «настоящем» счастье»?

Категория счастья, в том виде как она сейчас продвигается, большей частью редуцирована к тому, что я именую удовлетворением. Это картина счастья, которая в основании пребывает в вопрошании себя о том, как сохранить место, к которому мы приписаны – такое место в мире, каким оно уже есть. Вот из-за чего я делаю упор на слове «настоящее» (настоящее счастье), дабы отметить различие со счастьем, которое я вижу как мнимое: счастье, которое не вовлекает и не предполагает какого-либо приключения, и менее всего — всякого риска. Я полагаю, что современная концепция счастья именно и пребывает в непринятии любого риска; это счастье, предоставляемое с гарантией. Данный новый метод маркетинга счастья содержит пароль – «гармония»: гармоничные отношения с миром, приятелями, партнером и т.д. Данный идеал счастья мало похож на то, что мы привыкли именовать «покой в доме». Не смотря на то, что в действительности каждый знает, что именно напротив – парные отношения это тяжёлое и страшное приключение. По сути, тут счастье сводится к занятию уже-определенного места: любимая работа, приятный партнер, дети. Само собой разумеется, мы никому не хотим испытать каково это быть безработным – это было бы довольно глупо. Мой вопрос – и это главный момент выхода на сцену философии – можем ли мы вправду свести счастье к несложному удовлетворению.

Это хороший жест для философии, и в каком смысле тут предлагается что-то новое?

Это действительно, я делаю в полной мере хороший ход, заявляя о наличии связи между счастьем и философией. Разумеется, что таковой довод обнаруживается в древней мысли, у стоиков и Платона. Но что нам направляться извлечь из этого жеста – поразительный момент этого жеста – это мысль, что философия способна перетряхнуть и заменить спонтанную либо скорее социально господствующую концепцию счастья. Спонтанность в значительной мере кодифицирована: то, как социум создаёт отечественное мышление, самоочевидно. Из этого кроме этого направляться, что в то время, когда философия обращается к счастью как одной из собственных неприятностей, она входит в конфликт с социально главным взором. Схожим образом это фабриковалось софистами на протяжении Платона, а сейчас выстраивается глянцевыми журналами либо наставлениями по психологии. И в то время, когда философия разглядывает либо обсуждает счастье, она обращается к проблеме общепринятой в отличие от многих вторых философских неприятностей. Вправду, в случае если задать вопросы наподобие «Что имеется бытие в качестве бытия?», «Имеет ли место математическая истина?» и т.п., — в конечном счете это такие вопросы, каковые возможно обсуждать лишь среди равных. Это не означает, что на такие вопросы я наблюдаю свысока, на их теоретическую настоятельность и историю; нет, совсем напротив, это – арсенал и теоретическое вооружение, нужный для обращения к вопросам более неспециализированного порядка. Но философия тут остановиться не имеет возможности: она обязана обращаться к обширно разделяемым проблемам наподобие любви, счастья и т.д. В пределе философия обязана озаботиться вопросами, относящимися к неспециализированным устремлениям, либо же она останется отвлечённой дисциплиной, где сотрудники обсуждают неприятности, вписанные в поле только самой философии. Т.о. как раз тут философия приводит себя на линию фронта, к конфликту с господствующими представлениями.

Из-за чего для определения счастья вы задействуете категорию «исключения»?

В то время, когда вы приступаете к яркому анализу счастья, то кроме этого попадаете в проблему его необыкновенного статуса. Как это так, что настоящее счастье – которое не сводится к обыденности сатисфакций – не есть неспециализированный закон существования, а конституируется ситуациями и выбором, каковые вписывают его в рамки необыкновенного статуса? По существу, массовое сознание кроме этого разделяет представление о раритетности счастья, кроме того маскируя его либо укрывая. Потому, я усматриваю тут необыкновенную важность любви (без колебания я бы именовал её лирической). Любовь, страсть, встреча с кем-то – мыслятся как необыкновенные моменты существования и любой прекрасно сознает, что таких ситуации — как будто бы дорожные указатели к тому, что мы можем вправду именовать счастьем. Совсем ясно, что желание не быть несчастным безоговорочно. Но настоящее счастье включает значительно большее, чем просто не быть несчастным. Счастье не может быть несложным отрицанием несчастья: это имеется что-то наличное, дар от судьбы, выходящий за пределы порядка удовлетворения. Дар от судьбы, что мы должны быть в готовности принять, риск, что мы обязаны готовься взять на себя. Это наиболее значимый экзистенциальный выбор: либо — жизнь, открытая только для удовлетворения, либо жизнь – которая берет на себя риск счастья, принимая его как исключение. Это кроме этого и политический вопрос: имеется такие, кто соглашается лишь на отказ от несчастья (консервативный довод так называемых «Новых философов»), и имеется те, кто примет риск в рвении к счастью. В соответствии с этим консервативным аргументом, люди смогут соглашаться только на отклонение несчастья, но без устремления к счастью. Сен-Жюст заявлял что-то обратное – совсем революционным образом – что счастье это идея в Европе.

Руны как волшебная совокупность


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: