Почему одни нации богатые, а другие — бедные?

Алексей Левин

Храбрец Пушкина просматривал Адама Смита и потому умел делать выводы о том, как государство богатеет. Александр Сергеевич, действительно, тут допустил неточность, потому, что великий шотландец разбирал обстоятельства достатка не стран, а народов, наций. И до него, и по окончании это делали многие ученые мужи, так что сегодняшний арсенал теорий национального благосостояния либо отсутствия такового очень широк. Сравнительно не так давно в эту копилку политэкономических идей внесли нетривиальный вклад доктор экономических наук Массачусетского технологического университета Дарон Аджемоглу (Daron Acemoglu) и гарвардский политолог доктор наук Джеймс Робинсон (James A. Robinson). Их совместная монография Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty (Crown Business, New York, 2012) уже успела взять множество хвалебных отзывов от сотрудников по профессии с мировыми именами, включая и впечатляющую когорту нобелевских лауреатов.

В начале книги авторы расправляются с несколькими ходовыми теориями, разглядывающими обстоятельства неравномерного распределения достатков в глобальном масштабе. Одна из них (принадлежащая американскому физиологу и эволюционному биологу Джареду Даймонду) растолковывает такое положение дел географическими факторами, каковые смогут или помогать развитию экономики (умеренный климат, здоровая среда обитания, обилие плодородных земель и/либо минеральных и энергетических ресурсов), или его тормозить (скудость недр и почв, нередкие погодные экстремумы, наличие страшных патогенов, относительно узкий спектр местных животных и растений, пригодных для использования и одомашнивания в сельском хозяйстве и на транспорте). Вторая распространенная догадка связывает эту неравномерность с национальными или ареальными культурными традициями (пример — протестантская этика как двигатель раннего капитализма в хорошей интерпретации Макса Вебера). Приверженцы еще одной модели утверждают, что бедные страны бедны в силу отсутствия компетенции собственных фаворитов (либо, более обширно, национальных элит), каковые смогут быть выполнены благих намерений, но просто не знают, как повысить эффективность народного хозяйства (из этого следует, что для выхода на траектории устойчивого развития они в первую очередь нуждаются в хороших советниках и достаточно щедрой денежной и технологической помощи от международных стран-организаций и богатых доноров). Аджемоглу и Робинсон с легкостью приводят контрпримеры, которые показывают, что ни одна из этих теорий не проясняет глубинных обстоятельств экономической стагнации либо регресса.

За этим критическим разбором направляться главной тезис. Бедные страны бедны по большей части вследствие того что власть имущие в том месте следуют политическим направлениям, каковые блокируют саму возможность долгосрочного экономического прогресса. Они выбирают нехорошие дороги не по неточности либо неведению, а в полной мере сознательно, потому, что уверены в том, что тем самым реализуют личные крайне важные интересы. Из этого следует, что богатства народов и адекватное объяснение бедности нельзя выявить в рамках одного только экономического дискурса, кроме того дополненного историческими, географическими и социокультурными моментами. Его нужно искать на стыке политики и экономики — само собой разумеется, с включением всех релевантных сопутствующих факторов. Как раз таковой подход и обещают авторы книги.

Это обещание не остается невыполненным. Авторы ход за шагом развивают безграничную (по крайней мере, по плану) теорию национального неравенства, применяя для этого намерено созданную совокупность понятий. В ее основе лежит концептуальная оппозиция «инклюзивность-экстрактивность», которую авторы применяют для классификации как экономических, так и политических факторов, определяющих уровень национального благосостояния.

Инклюзивные экономические университеты содействуют процветанию, но для собственной стабильности нуждаются в инклюзивных формах политического устройства, каковые, со своей стороны, опираются на инклюзивную экономику. Экстрактивные экономические структуры смогут на какое-то время снабжать стремительный рост национального производства (не смотря на то, что, в большинстве случаев, не общий, а локализованный в каких-то секторах экономики), но выясняются неработоспособными либо, в лучшем случае, малоэффективными в долгой возможности. Они поддерживаются экстрактивными политическими университетами, каковые нуждаются в экстрактивной экономике и опять-таки подкрепляют ее собственной авторитетом и властью. Данный синергизм между однотипными университетами в сферах политики и экономики авторы подробно прослеживают на бессчётных исторических обстановках, описание которых по количеству занимает солидную часть книги.

Сущность университетов обоих типов, в общем, понятна уже из их названий. Инклюзивными авторы именуют те формы экономического устройства, каковые с течением времени снабжают доступ всё большей части населения к генерированию национального достатка. Они защищают права собственности, создают равные условия для всех участников экономической деятельности, стимулируют свободные игры экономического обмена и поощряют технологические новшества. Наоборот, экстрактивные университеты ориентированы на концентрацию экономических ресурсов в руках элитарных публичных групп и на отчуждение в их пользу результатов труда другой части населения. Исходя из этого они не защищают права собственности широких весов и не создают действенных стимулов экономической активности. Они кроме этого подавляют действенную борьбу, тяготеют к консервации способов производства и тормозят либо попросту блокируют их замену на более продуктивные формы ведения хозяйства («созидательное разрушение», как данный процесс во второй половине 30-х годов двадцатого века выяснил переселившийся в Соединенных Штатах австрийский экономист Йозеф Шумпетер).

В том же духе авторы формулируют соответствующие определения для политической сферы. Инклюзивные политические университеты мешают монополизации политической власти и в совершенстве (не смотря на то, что на практике неизменно с ограничениями) распределяют ее рычаги в духе плюрализма и широты. Наряду с этим они снабжают действенную, но не чрезмерную централизацию данной власти, которая разрешает защищать порядок, правомерность и права собственности, но одновременно с этим снабжает свободу экономики, не зажимая ее в узкие тиски твёрдого национального контроля. Наоборот, политические университеты экстрактивного типа концентрируют власть в руках немногих и не создают механизмов для ненасильственной смены властных элит.

Аджемоглу и Робинсон неоднократно выделяют, что действующие в связке экстрактивные университеты при достаточной централизации в полной мере способны на какое-то время снабжать стремительный экономический рост (хрестоматийные примеры — Российская Федерация в эру петровских реформ и СССР в 1930-60-е годы). Но они не смогут сделать данный рост самоподдерживающимся, и потому устойчивым,по двум главным обстоятельствам. Во-первых, он неосуществим без постоянных технологических новшеств, каковые требуют созидательного разрушения устаревших способов производства. Такое разрушение неизбежно затрагивает интересы власть имущих и подрывает их прерогативы. Исходя из этого элиты государств с главными экстрактивными университетами опасаются процессов созидательного разрушения и в случае если их и допускают, то лишь частично и на время. Во-вторых, такие общества беременны политической нестабильностью, которая формирует угрозы для экономического прогресса. Уйти от данной опасности нереально в силу самой природы экстрактивной власти. Она снабжает своим носителям возможности и уникальные привилегии, каковые завлекают потенциальных инсургентов и подталкивают их к насильственному перераспределению властных полномочий в собственную пользу.

Согласно точки зрения авторов, синергизм экстрактивных экономических и политических университетов формирует порочный круг, мешающий экономическому и социальному прогрессу. Синергизм университетов инклюзивного типа, наоборот, действует во благо общества и формирует предпосылки для роста национального благосостояния. Из этого их основной вывод, о котором я уже сказал: бедности и причины богатства конкретных государств прежде всего определяются связкой их политических и экономических университетов, причем первые играются главенствующую роль. Инклюзивные политические университеты содействуют усилению и формированию инклюзивной экономики, тогда как главные в политической сфере экстрактивные университеты такую экономику в лучшем случае временно терпят, а довольно часто попросту зажимают либо ликвидируют.

Аджемоглу и Робинсон неоднократно отмечают как очевидный факт, что страны «золотого миллиарда» в прошлом управлялись университетами экстрактивного типа, каковые были нормой в течении всей истории цивилизации. Но они смогли создать зародыши инклюзивных университетов и дать им шансы на развитие и укрепление. Эти трансформативные процессы запускаются в особенных и для каждой страны неповторимых исторических событиях, каковые вносят важные возмущения в существующее институциональное равновесие и тем самым создают предпосылки для появления новых политических и экономических взаимоотношений. Подобные события авторы именуют критическими стыками (critical junctures). Критические стыки создают благоприятные шансы для постепенной эволюции экстрактивных университетов в сторону инклюзивности. Такую эволюцию (сначала медленную и робкую) Аджемоглу и Робинсон именуют институциональным дрейфом, заимствуя данный термин у популяционной генетики.

Авторы книги именуют критические стыки поворотными моментами истории. Но они не устают подчеркивать, что эти моменты сами по себе не гарантируют институциональный дрейф в сторону инклюзивности. К примеру, пандемия чумы середины XIV века затронула солидную часть Европы и везде привела к резкому дефициту рабочей силы. В Англии эта катастрофа стала причиной ослаблению зависимости крестьян от лендлордов и тем расширила их экономические свободы. Одновременно с этим в Польше и Германии она содействовала усилению крепостничества и укрепила тамошние экстрактивные университеты. Подобно, открытие и развитие и колонизация Америки трансатлантической торговли ускорили уже наметившееся перемещение Англии в сторону инклюзивной экономики, а в Испании быстро ослабили зачатки инклюзивных экономических университетов, появившиеся в предколумбову эру. Критические стыки никоим образом не детерминируют институциональный дрейф, но «всего лишь» создают для него тот либо другой комплект удобных возможностей. Любая страна в этих условиях пользуется либо не пользуется такими возможностями, так сообщить, по усмотрению и собственному разумению.

Напоследок стоит подчернуть, что среди всех критических стыков авторы ставят на первое место британскую Славную революцию 1688 года, которая ликвидировала королевский абсолютизм, наделила парламент настоящей властью и стимулировала экономические перемены, каковые сделали вероятной промышленную революцию XVIII века. Как пример хорошего институционального дрейфа отечественного времени они приводят политическую и экономическую эволюцию Бразилии по окончании того, как президентом страны стал Луис Инасиу Лула да Силва.

Авторы книги фактически не упоминают послеельцинскую Россию, но большое количество внимания уделяют Китаю. Тут их выводы в полной мере традиционны для американской политологии: правящая элита КНР или отправится на демократизацию политической совокупности и усиление инклюзивных начал в экономике (в первую очередь механизмов созидательного разрушения), или обречет страну на замедление роста и сокращение темпов технологического развития. Данный прогноз очевидным образом вытекает из их теоретической концепции.

К сожалению, Аджемоглу и Робинсон воздерживаются от подобного анализа будущего собственной страны. В последние десятилетия в Соединенных Штатах так ускорился процесс идеологической поляризации и имущественного расслоения общества, что многие экономисты, политологи и социологи заговорили о кризисе американской модели капитализма и американского конституционного устройства. Возможно спорить о том, как обоснованы такие суждения, но не подлежит сомнению, что прогрессирующее уменьшение степени инклюзивности политики и американской экономики произошло. В случае если направляться логике Аджемоглу и Робинсона, такая тенденция непременно негативна.

См. кроме этого:
1) Why Nations Fail — сайт, посвященный книге
2) Джаред Даймонд. «Ружья, сталь и микробы»
3) Джаред Даймонд. «Коллапс»

Из-за чего одни страны богатые, а другие бедные?


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: