Подчиненность вопреки природе

Мы уже приводили в пример роман Фанни Херст «Иллюзия судьбы», и две его кинематографические предположения (одна из них снята Джоном Сталем, вторая Дугласом Сирком), в то время, когда говорили об инцесте второго типа между основной ее дочерью и героиней. Но имеется в данной истории еще одна пара «мать-дочь», которую образовывает чернокожая дама по имени Делайла либо Энни (в различных киноверсиях) и ее дочь Пеола либо Сара Джейн, метиска с таковой яркой кожей и так слабо показанными негроидными чертами, что она имела возможность бы сыграть Белоснежку. Взрослея, дочь бесполезно пробует отрицать, что она рождена чернокожей матерью, у которой нет вторых недочётов в глазах дочери, не считая одного – она не имеет возможности, да и не хочет скрывать собственную этническую принадлежность, в то время как все поиски дочери собственной идентичности строятся на базе измышления, что она – белая. Дочь всеми силами пытается вынудить окружающих поверить в это.

Делайла либо Энни, непременно, «мать в основном, чем дама», тем более, что она одинока. Но настоящим ее недочётом в глазах дочери есть данный этнический показатель, таковой уничижающий в Соединенных Штатах в те времена и составляющий самое основное идентификационное препятствие для дочери. Не обращая внимания на все объективные качества матери (она мягкая, преданная, осознающая, неизменно любящая, она глубокоуважаема и любима всем кварталом), в глазах дочери она безоговорочно выглядит человеком второго сорта, каковой она вправду предстает в восприятии окружающих ее людей с белой кожей. Так как в ту эру цвет кожи – особенность, неразделимая с подчиненным социальным положением.

Итак, дочь стыдится собственной матери. Она чувствует себя второй, она желает различаться от нее («Я – совсем вторая, я – белая») и ведет себя так, словно бы стоит выше матери, которая мешает ее попыткам преодолеть события («Она не имеет возможности скрывать собственный цвет кожи», – говорит дочь, – «Я – могу!»). Такое восприятие самой себя как белой сопровождается соответствующим самопредъявлением в глазах окружающих. Неприятность рождается из-за столкновения ее собственных представлений о себе и представлений о ней окружающих, от которого зависит согласованность идентификационных процессов: белая она либо тёмная? Поддерживать эту согласованность дочь может лишь ценой оттеснения матери на второй план, следовательно, мать нужна ей лишь чтобы она смогла, наконец, приступить к конструированию собственной идентичности? В случае если же это не получается, дочь рискует быть отброшенной за пределы сообщества белых людей, побитой своим другом, вышвырнутой с работы. Неужто у нее нет другого выхода, не считая как отказаться от собственной матери: «Из-за чего так сложилось, что моя мать – ты? Ты неизменно все портишь! Лучше бы тебя по большому счету не было!»? В то время, когда дочь делается девушкой, она сбегает из дома, дабы получить самостоятельность, и срочно отталкивает мать, которая находит ее и пробует вернуть: «Не произноси этого слова: мама! Если ты желаешь мне хороша, не старайся опять со мной увидеться! Представь себе, что я погибла либо что меня по большому счету ни при каких обстоятельствах не было!». Мать отвечает: «Ты не можешь потребовать от меня, дабы я поставила крест на своем ребенке!».

Делайла-Энни не может злиться на дочь, которая образовывает суть всей ее жизни: «Я так тебя обожаю. Ничто не имеет возможности мне помешать!» (На что дочь возражает: «Я желаю жить собственной судьбой»). В итоге, мать смиряется с разлукой с дочерью и в один момент отказывается от эмоции собственного преимущества. «Вы – отечественная новая домработница?» – задаёт вопросы у нее приятель Сары Джейн, столкнувшись с ней в дверях собственной квартиры. «Я уже ухожу, я заехала, дабы с ней, я была ее гувернанткой», – неуверено отвечает мать. «А, у отечественной мисс была тёмная няня?» – удивляется ее приятель. Помертвевшая, практически раздавленная таким опробованием, мать покорно унижает себя: «Я бы желала, дабы она забыла обиду меня за то, что я через чур очень сильно ее обожала!». Она больше не настаивает на возвращении дочери, которая лишь на похоронах матери вспомнает, наконец, не смотря на то, что и через чур поздно, чья она дочь, и заливается слезами: «Я убила собственную мать! Вопреки всему, я желала возвратиться!» Таким финалом, в лучших мелодраматических традициях, завершается грустная история тёмной ее дочери и матери, так стремившейся стать белой.

Это, само собой разумеется, случай необыкновенный, но возможно и обобщить: само совпадение контекстов (Америка тридцатых, после этого пятидесятых годов) и неправдоподобность обстановки выявляют глубинную сущность материнско-дочерних взаимоотношений. В случае если мать не в состоянии принять собственный статус объекта идентификации, она формирует угрозу для конструирования дочерью собственной психики. Одна единственная такая обстановка не имеет возможности вскрыть всех конкретно объективных факторов. Во-первых, по причине того, что она противоречит природе (в этом случае, в прямом смысле, генетической природе). Во-вторых, по причине того, что мать во многом виновата сама. Ее поведение подчинено расистскому стереотипу в той же степени, в какой она сама подчиняется дочери, и не имеет возможности не усугубить собственной культурной подчиненности, поскольку переводит объективную данность (у нее тёмная кожа, а дочь выглядит белой) в пространство их взаимоотношений (она признает собственную подчиненность если сравнивать с дочерью).

Представим себе, что она решила бороться против расизма, пробуя переломить события, либо начала призывать гордиться своим цветом кожи, либо хотя бы в противном случае отреагировала на отречение дочери, к примеру, напомнив ей об обязанности с уважением относиться к их неспециализированной этнической принадлежности. Несомненно, это имело возможность бы породить у нее важный кризис в собственной судьбе, и в частности, вынудило бы ее вступить в открытый конфликт с дочерью, но, по крайней мере, она имела возможность бы избежать положения «подчиненной матери», покорно следующей за собственной дочерью для идентификации с ней.

Данный идентификационный барьер из-за дочери положения и разницы матери значительно чаще появляется у подростков, в то время, когда мать в их глазах выглядит «недостойной» либо «неприличной», и они стыдятся ее. Отдаляясь от домашнего очага, дочь начинает принимать мать как бы со стороны. Она ставит себя на ее место и может испытывать чувство стыда за то, кем мать стала, и сожалеть о том, кем не стала, либо о том, что она не достаточно «представительна». С данной точки зрения, для дочери особенно принципиально важно, как ее мать наряжается, о чем прямо говорит Маргерит Дюрас в романе «Любовник»: «Моя мать – любовь моя, до чего ж она нелепа тут под тропическим солнцем в этих хлопчатобумажных чулках, заштопанных До, она до сих пор верит, что в обязательном порядке необходимо надевать чулки, дабы смотреться женщиной, директрисой школы, в собственных жалких бесформенных платьях, снова же заштопанных До. Она все еще ходит пешком от самой фермы, где живут одни ее кузины, она все носит до самого финиша, пока не развалится, она верит, что все необходимо заслужить, нужно заслужить, а ее ботинки, ее ботинки совсем стоптаны, она приложив все возможные усилия старается шагать пошире, ее волосы туго стянуты на затылке и замотаны в китайский пучок, она всех нас заставляет стыдиться ее, она и меня заставляет сгорать от стыда тут, на улице, перед лицеем, в то время, когда она приходит ко мне, как в большинстве случаев, в 12 часов дня, и все глазеют на нее, а она, ей неизменно и все нипочем, хочется закрыть ее подальше, ударить, убить».

В случае если «экстремальная мама» (при экстремальной подчиненности) предстает таковой в глазах дочери, то виной этому не постороннее влияние и не случайное стечение событий: это так, по причине того, что она такая и имеется.

Преданный ангел. Касается каждого, эфир от 29.08.2017


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: