Полиандр, эпистемон, евдокс

Полиандр . Я почитаю вас столь радостным чело веком по обстоятельству того, что вы просматривали обо всех этих пре красных вещах в греческих и латинских книгах, что, думается мне, если бы я занимался столько же, сколько вы, я стал бы так же различаться от самого себя, как ангелы хороши от вас; мне тяжело было бы забыть обиду моим родителям неточность, которую они совершили, отправив меня сов сем юным ко двору и в армию, потому что полагали, что книжные занятия делают храбрецов трусами; меня всю жизнь будет преследовать сожаление по поводу моего невежества, в случае если лишь я не вынесу каких-то знаний из беседы с вами.

Эпистемон . Самое верное из того, что возможно вам тут поведать,– это что жажда знаний, свойственная всем людям, представляет собой летальную заболевание, потому что любознательность возрастает вместе с ученостью; а потому, что недостатки в отечественной душе начинают удручать нас с того момента, как мы их поймём, у вас имеется в сравнении с нами известное преимущество, потому что вы не подмечаете, подобно нам, сколь многого вам недостает.

Евдокс . Вероятно ли, Эпистемон, что, будучи столь ученым, вы внушили себе, словно бы в природе имеется подобная общераспространенная заболевание и против нее нет лекарства? Мне же представляется, что, подобно тому как на любой почва существует достаточно плодов и источников для жажды и удовлетворения голода всех живущих в мире людей, так же существует и достаточное количество истин, познаваемых в каждой области и талантливых всецело удовлетворить любознательность умеренных душ, причем умы тех, кто всегда трудится в силу ненасытной любознательности, не меньше далеки от здорового состояния, чем тело человека, больного водянкой.

Эпистемон . Некогда я прекрасно усвоил, что отечественная жажда не имеет возможности естественным образом распространяться на вещи, кои нам кажутся немыслимыми, и что она не должна устремляться к вещам порочным либо ненужным; но остается все же столько объектов познания, представляющихся нам вероятными и являющихся не только почтенными и приятными, но и очень нужными для управления отечественными действиями, что я не могу себе представить, дабы кто-то познал их в таком количестве, что справедливо не оставлял бы места для жажды еще громадных знаний.

Евдокс . Но что вы сообщите тогда обо мне, в случае если я заверю вас, что более не жажду ничего знать и что я больше удовлетворен тем маленьким запасом знаний, коим я располагаю, чем Диоген когда-либо удовлетворялся собственной бочкой; наряду с этим у меня не появляется всегда потребности в философствовании. Так как знания моих ближних не ограничивают мое знание подобно тому, как почвы моих соседей окружают тут маленький клочок почвы, коим я обладаю, и ум мой, располагая по собственному усмотрению всеми видящимися ему истинами, не грезит об открытии новых; он наслаждается таким же покоем, каким наслаждался бы король какой-нибудь далекой страны, так отграниченной от всех других государств, что он имел возможность бы вообразить, словно бы за пределами его земель нет больше ничего, не считая бесплодных пустынь и необитаемых гор.

Эпистемон . Любого, не считая вас, кто сообщил бы мне что-то подобное, я счел бы безлюдным и очень тщеславным либо же малолюбознательным человеком; но убежище, отысканное вами в этом столь уединенном месте, и пренебрежение, с которым вы относитесь к известности, снимает с вас подозрение в тщеславии, а время, некогда затраченное вами на путешествия, на общение с учеными и изучение самые сложных неприятностей каждой из наук, показывает нам, что вы не лишены любознательности; исходя из этого я сообщу только, что считаю вас человеком очень удовлетворенным, и я уверен, что вы должны владеть знанием намного более идеальным, чем то, коим располагают другие.

Евдокс . Я вам признателен за хорошее вывод обо мне; но я не желаю так одурачить вашу любознательность, дабы вынудить вас мне па слово. Ни при каких обстоятельствах нельзя выдвигать положения, далекие от общепринятого мнения, но имея возможности тут же продемонстрировать кое-какие выводы. А посему я приглашаю вас обоих пожить тут все это красивое время года, чтобы я располагал возможностью раскрыть перед вами часть моих знаний. Надеюсь, я не только сумею убедить вас в том, что не без основания испытываю удовлетворение от этих знаний, но и вы сами станете всецело удовлетворены тем, что определите. Эпистемон. Я далек от того, дабы отказаться от милости, о которой я сам планировал вас просить.

Полиандр . А я буду весьма рад находиться при данной беседе, хоть и не ощущаю себя талантливым извлечь из нее какую-то пользу.

Евдокс . Но вы, Полиандр, скорее должны вычислять, что находитесь в более удачном положении, потому, что у вас нет никаких предубеждений, и мне будет значительно легче приобщить к верному точке зрения человека беспристрастного, чем Эпистемона, что довольно часто будет склоняться к противоположной мнению. Но, чтобы вы отчетливее постигли, какого именно рода учение я вам предлагаю, я желаю, дабы вы увидели отличие, существующую между простыми знаниями и науками, достигаемыми без какого-либо рассуждения: таковы языки, история, география и особенно все то, что зависит только от опыта. Так как я в полной мере согласен с тем, что целой людской жизни не хватит на то, дабы умелым методом познать все на свете, но я кроме этого уверен, что было бы глупостью этого хотеть и что добропорядочный человек не более обязан изучать греческий либо латинский язык, чем шведский либо нижнебретонский, или историю Римско-Германской империи в основном перед историей самого мелкого страны Европы; необходимо только заботиться об потреблении собственного досуга на вещи почтенные и нужные и не быть обузой собственную память ничем, не считая самого нужного. Что до наук, воображающих собой не что иное, как точные суждения, опирающиеся на кое-какие предварительные познания, то одни из них строятся на общеизвестных вещах, о которых слышал целый свет, другие же – на изучении редкого опыта. Я кроме этого признаю, что было бы немыслимо по отдельности рассуждать о каждой из этих последних вещей: так как в этом случае нужно было бы в первую очередь изучить все растения и камни, привозимые к нам из Индии, замечать птицу-феникс, другими словами, знать все, что в природе имеется самого необыкновенного. И я вычислял бы собственный обещание выполненным, если бы, излагая вам истины, каковые смогут быть выведены из обыденных вещей, известных всем, я дал вам возможность самим прийти ко всем другим истинам, коль не так долго осталось ждать вам хочется их искать.

Полиандр . Полагаю, что это все, чего возможно было бы хотеть, и я был бы в полной мере удовлетворен, если бы лишь вы основательно доказали мне определенное число самых известных и всем известных положений, касающихся божества, разумной души, их вознаграждения и добродетелей; я сравниваю эти положения с древними родами, чью знаменитость признают все, не смотря на то, что грамоты, подтверждающие их знатность, погребены под обломками древности. Так как я не сомневаюсь, что первые люди, вынудившие человеческий род поверить во все эти вещи, имели весьма веские основания для доказательства, но в будущем эти основания так редко приводились, что не осталось никого, кто бы их знал; но истины эти так ответственны, что благоразумие обязывает нас скорее слепо в них верить, кроме того рискуя время от времени совершить ошибку, но не ждать для их понимания времени, в то время, когда мы окажемся в мире другом.

Эпистемон. Что до меня, то я пара более любознателен и хотел бы, помимо этого, дабы вы мне растолковали кое-какие частные тайной, видящиеся мне в каждой науке, и особенно то, что касается людских искусств, призраков, иллюзий – другими словами, всех прекрасных явлений, приписываемых магии; потому что я полагаю, что это полезно знать – не чтобы этим пользоваться, но дабы суждение отечественное не было предвзятым из-за восхищения вещами, кои Полиандру непонятны.

Евдокс . Попытаюсь удовлетворить вас обоих; и чтобы установить порядок, которому мы имели возможность бы до конца направляться, я желаю в первую очередь, Полиандр, дабы мы с вами побеседовали обо всем существующем на свете и разглядели эти вещи сами по себе, причем так, дабы Эпистемон нас не перебивал либо по крайней мере делал это по возможности реже, потому, что его возражения заставили бы нас довольно часто выходить за пределы отечественной темы. После этого мы втроем опять разглядим все вещи, но под другим углом зрения, в частности в смысле их отношения к нам и возможности именовать их подлинными либо фальшивыми, благими либо плохими. Как раз тут у Эпистемона и будет предлог предъявить нам все те сомнения, кои останутся у него в отношении предшествующих рассуждений.

Полиандр . Укажите же нам порядок, которого вы станете придерживаться при изложении каждого предмета.

Евдокс . направляться начать с разумной души, потому что как раз в ней пребывает все отечественное знание; а от рассмотрения природы разумной ее действий и души мы перейдем к ее творцу’ познав же, каков он и как именно он сотворил все, что имеется на свете, мы заметим все самое точное, что имеет отношение к другим творениям, исследуем, в какой степени отечественные эмоции принимают объекты и как именно отечественные мысли оказываются подлинными либо фальшивыми. Потом я покажу творения людей, относящиеся к телесным вещам; а вынудив вас дивиться самым замечательным автомобилям, самые редким автоматам, самые явным иллюзиям и самым узким обманам, какие конкретно лишь может изобрести человеческое мастерство, я открою вам секреты всех этих вещей, столь простые и невинные, что вы прекратите изумляться каким бы то ни было творениям отечественных рук. После этого я перейду к творениям природы, и, продемонстрировав вам обстоятельства всех происходящих в ней трансформаций, многоразличие ее особенностей да и то, как душа животных и растений хороша от отечественной, я помогу вам разглядеть всю архитектонику чувственных вещей; поведав вам, что мы можем замечать в небе и о чем возможно вынести точное суждение, я перейду к самые здравым предположениям довольно вещей, не поддающихся людским определениям, чтобы растолковать соотношение чувственных и умопостигаемых вещей, и отношение тех и других к Творцу, бессмертие творений да и то, каково будет их бытие по окончании столетий. Затем мы перейдем ко второй части отечественного собеседования, где мы обсудим все науки по отдельности, выберем то, что в каждой из них представляется самые прочным, и предложим способ их предстоящего развития, какового они до тех пор пока еще не взяли, и метод нахождения сомостоятельно, силами плохого ума, всех тех истин, кои в состоянии открыть только самые узкие умы. Подготовив так отечественное сознание к идеальному суждению относительно истины, нам нужно будет кроме этого обучиться руководить собственными велениями методом различения благих вещей и плохих и постижения подлинного различия между пороками и добродетелями. В то время, когда же мы это проделаем, я надеюсь, ваша жажда познания уже не будет столь неуемной, и все, что я вам сообщу, покажется вам столь прекрасно обоснованным, что вы рассудите так: здравомыслящий человек, даже если он был вскормлен в пустыне и его единственной просветительницей была природа, должен был бы иметь такие же мнения, как мы, если бы он как направляться взвесил все подобные аргументы. А дабы положить начало данной беседе, нужно изучить, каково первичное познание людей, в какой части души оно заложено и из-за чего сначала оно столь несовершенно.

Эпистемон . Мне думается, все это разъясняется весьма четко, в случае если сравнить воображение (fantaisie) ребенка с чистой дощечкой, на которую должны быть нанесены отечественные идеи, воображающие собой как бы зарисовки всех вещей, сделанные с натуры. Отечественные эмоции, наклонности, способность суждения и наши наставники (entendement) выступают тут в качестве разных художников, талантливых принимать участие в данной работе. Среди них менее к данной работе талантливые первыми вмешиваются в нее – таковы несовершенные эмоции, слепой назойливые няньки и инстинкт. Последним вступает в дело лучший из художников – отечественный разум; но ему вдобавок требуются еще подражания и долгие годы ученичества примеру собственных преподавателей, перед тем как он решится исправить какую-либо неточность, допущенную ими. Это-то и имеется, на мой взор, одна из основных обстоятельств, затрудняющих отечественное познание. Так как отечественные эмоции не принимают ничего за пределами самых неотёсанных и обыденных явлений, а отечественные естественные наклонности всецело извращены; что же до наставников, то, не смотря на то, что, само собой разумеется, смогут отыскаться среди них и очень ученые, не хорошо, что они не могут заставить нас доверять их аргументам так, дабы после этого изучить их отечественным разумом, а ведь только ему одному надлежит завершить данный труд. Он подобен выдающемуся мастеру, приглашенному нанести последние мазки на скверную картину, вчерне набросанную юными подмастерьями; известный художник соблюл бы все правила собственного искусства, чтобы неспешно исправить на холсте то один мазок, то второй и добавить от себя все недостающее, но лишь он не в состоянии сделать это так умело, дабы не осталось громадных недостатков,– потому, что сначала рисунок был скверно задуман, фигуры не хорошо размещены и не соблюдены, как необходимо, пропорции.

Евдокс . Сравнение ваше превосходно вскрывает первую помеху, видящуюся на отечественном пути; но вы не добавили, каково средство, разрешающее от этого оберечься. Содержится же оно, как мне думается, в том, дабы любой человек (подобно вашему живописцу, для которого было бы значительно лучше начать всю работу заново, предварительно совершив по картине губкой и стерев всю мазню, чем терять время на ее исправление) – дабы любой человек, говорю я, когда он достигнет предела, именуемого возрастом познания, принял жёсткое ответ высвободить собственный воображение от всех несовершенных идей, запечатленных в нем ранее, и без шуток взялся за формирование новых идей, настойчиво употребляя на это все способности собственного разума, так что, если бы кроме того он не довел эти идеи до совершенства, он не имел возможности бы по крайней мере отнести неточность ни за счет слабости отечественных эмоций, ни за счет беспорядка в природе.

Эпистемон . Средство это было бы отличным, если бы его было легко применить на практике; но вам должно быть как мы знаем, что ранние убеждения, укоренившиеся в отечественном воображении, запечатлеваются в том месте столь прочно, что одной отечественной воли не хватает чтобы их изгладить, в случае если ей не приходят на помощь какие-то сильные аргументы.

Евдокс . Итак, я постараюсь представить вам кое-какие аргументы; и если вы желаете извлечь пользу из этого собеседования, вы должны на данный момент быть внимательны ко мне и разрешить мне мало побеседовать с Полиандром, чтобы я в первую очередь смог уничтожить все знание, купленное им до сих пор. Так как если оно не может его удовлетворить, оно возможно лишь нехорошим, и я сравниваю его с не хорошо выстроенным домом, фундамент которого не укреплен. Я не знаю тут лучшего средства оказать помощь горю, не считая как уничтожить это строение до основания и воздвигнуть новое; я не желал бы принадлежать к числу тех никчемных кустарей, кои занимаются только починкой ветхих изделий, по причине того, что сознают собственную неспособность создать что-то новое. Но, Полиандр, трудясь над разрушением ветхого строения, мы тем самым сможем заложить фундамент, что послужит исполнению отечественного плана, и подготовить материалы более прочные и лучшего качества, кои нужны для его завершения. Не угодно ли вам разглядеть совместно со мной, какие конкретно истины среди всех тех, что дешёвы людской познанию, самый точны и легче всего познаваемы?

Полиандр . Но может ли кто-нибудь сомневаться, что именно чувственные вещи, т. е. те, кои мы видим и осязаем, значительно более точны, чем все другие? Я был бы очень удивлен, если бы вы разрешили мне светло заметить что-то относящееся к Всевышнему либо к нашей душе.

Евдокс . Но именно это я уповаю сделать; и мне необычно видеть людей столь легковерными, что они основывают собственный знание на достоверности эмоций: так как все знают что эмоции время от времени нас обманывают, и у нас имеется все основания ни при каких обстоятельствах не доверять тому, что в один раз уже ввело нас в заблуждение.

Полиандр . Я -вправду знаю, что эмоции время от времени нас обманывают, если они не в порядке: к примеру, больному человеку каждая пища думается неприятной; либо, в случае если мы находимся чересчур на большом растоянии от предметов, как, к примеру, в то время, когда мы замечаем звезды, они постоянно кажутся нам меньшими, чем они имеется в действительности; в целом эмоции обманывают нас тогда, в то время, когда они не свободны функционировать в соответствии с их природным устройством. Но все их недостатки весьма легко подметить, и они не мешают мне на данный момент быть в полной мере уверенным в том, что я вас вижу, что мы прогуливаемся по этому саду, что солнце нам светит – другими словами, что все, принимаемое моими эмоциями простым образом, действительно.

Евдокс . Да, исходя из этого сообщить вам, что эмоции обманывают нас в определенных случаях, в то время, когда вы это подмечаете, не хватает чтобы вынудить вас беспокоиться и в других случаях их обмана, что может пройти для вас незамеченным; я желаю пойти дальше и поинтересоваться у вас: неужто вы ни при каких обстоятельствах не встречали помешанных, вычисляющих, что они – кувшины либо же что какая-то часть тела достигает у них ужасных размеров? Наряду с этим они будут считать, что они это видят либо осязают соответственно собственному воображению. Само собой разумеется, для порядочного человека было бы оскорбительным утверждение, что он располагает малым разумением, чем они, для обоснования собственной веры, потому, что он, подобно им, сообразуется с данными своего воображения и своих чувств; но вы не истолкуете мои слова дурно, в случае если я поинтересуюсь у вас, не бывает ли у вас сновидений, как у всех людей, и не имеете возможность ли вы во сне думать, что вы меня видите, что вы прогуливаетесь по этому саду, что вам светит солнце,– другими словами, не имеете возможность ли вы вычислять, что принимаете все те вещи, в коих, как вы полагаете, вы на данный момент совсем уверены? Разве вы ни при каких обстоятельствах не слышали в комедиях восклицания: «Дремлю я либо бодрствую?!» Имеете возможность ли вы верить в том, что жизнь ваша не есть постоянный сон и все, что вы вычисляете принимаемым вашими эмоциями, не столь же ложно на данный момент, как тогда, в то время, когда вы спите? Особенно вы должны учесть приобретенное вами знание, что вы созданы высшим существом, кое, будучи всемогущим, без особенного труда имело возможность создать нас такими, как я говорю, а не такими, как вы полагаете.

Полиандр . Вот, без сомнений, аргументы, в полной мере достаточные чтобы ниспровергнуть все учение Эпистемона, если он весьма склонен к умозрениям и задержится на этом мыслью; что до меня, то опасаюсь, не превращусь ли я в безлюдного мечтателя более, чем то подобает человеку, ни при каких обстоятельствах не обучавшемуся и не привыкшему отвлекать собственный ум от чувственных вещей: но так как так я предамся фантазиям и созерцанию, для меня чересчур возвышенным.

Эпистемон . Я также считаю, что весьма страшно забегать так на большом растоянии вперед. Подобные через чур смутные сомнения приведут нас прямиком к неведению Сократа либо к неуверенности пирронистов; а ведь это глубокая пучина, дна которой нам не нащупать.

Евдокс . Я признаю, что это воображало бы опасность для тех, кто не знает брода так, дабы отважиться перейти эту пучину без проводника; многие и в действительности в данной пропасти погибли, но вы не должны опасаться пересечь ее под моим управлением. Так как как раз подобная робость помешала практически всем исследователей достигнуть учения, кое было бы достаточно прочным и точным, дабы заслужить имя науки: мня, что за пределами чувственных вещей не существует более ничего устойчивого, на что они имели возможность бы опереться, они выстраивали собственные строения на песке, вместо того дабы копать глубже в отыскивании камня либо глины. Но на этом нельзя останавливаться; а также если бы вы не захотели дальше разглядывать приведенные мной аргументы, основной их, желанный мне итог уже налицо: они так поразили ваше воображение, что вы их опасаетесь. Это показатель того, что знание ваше не столь непогрешимо, дабы дать вам уверенность в том, что мои аргументы не подроют его базы, вынудив вас во всем усомниться. Вы так как уже усомнились, и, так, я выполнил собственную задачу,пребывавшую в том, дабы расшатать всю вашу теорию, продемонстрировав вам, как не хорошо она обоснована. Но дабы вы не отказались более смело идти вперед, я даю предупреждение вас, что сомнения, кои сначала внушили вам ужас, подобны фантомам и призракам, являющимся нам по ночам при слабом и обманчивом свете; если вы станете от них удирать, ваш ужас останется с вами; но, если вы приблизитесь к ним как бы с целью их коснуться, вы найдёте, что это не что иное, как воздушное пространство и тени, и в будущем станете ощущать себя уверенней при таковой встрече.

Полиандр . Итак, я желаю, следуя вашему внушению, вообразить себе эти сомнения по возможности более сильными и со всем вниманием усомниться в том, не мечтаю ли я всю собственную жизнь и вправду ли все мыслимые мной идеи смогут войти в мой ум только через ворота эмоций, не образуются ли они сами по себе, как это не редкость всегда, в то время, когда я дремлю и в то время, когда прекрасно знаю, что глаза мои закрыты, уши заткнуты, другими словами, в то время, когда ни одно из моих эмоций не участвует в их формировании. В следствии я не только усомнюсь в том, существуете ли вы на свете, имеется ли Солнце и Земля, а так же и в том, имеется ли у меня глаза, уши, тело и, более того, говорю ли я с вами, обращаетесь ли вы ко мне – меньше, я усомнюсь во всем…

Евдокс . Твое сравнение великолепно, поскольку и я планировал подвести тебя лишь к этому пределу. Но на данный момент пришло время, в то время, когда ты обязан пристально отнестись к выводам, кои я желаю из этого сделать. Итак, ты увидел, что имеешь основание чтобы усомниться, подлинно ли знание всех вещей приходит к тебе только при содействии эмоций; но.можешь ли ты сомневаться в собственном сомнении и остаться робким, сомневаешься ты либо нет?

Полиандр . Соглашусь, то, что ты сообщил, повергает меня в величайшее удивление, и только маленькое количество сохранившегося у меня здравого смысла разрешает мне уразуметь, что ты вынудил меня, выполненного замешательства, признать, что я не знаю ничего точного, но во всем сомневаюсь и решительно ни в чем не уверен. Но куда ты меня поведешь дальше? Не вижу, какую пользу может принести такое полное (generalis) удивление, и как именно подобного рода сомнение может надолго служить для нас руководящим принципом. Так как ты, наоборот, поставил собственной целью высвободить нас в этом собеседовании от сомнений и оказать помощь нам познать истины, каковые, возможно, неизвестны Эпистемону, не смотря на то, что он человек ученый.

Евдокс . Будь лишь внимателен ко мне, и я поведу тебя значительно дальше, чем ты предполагал. Так как из этого полнейшего сомнения я решил, как будто бы из незыблемой исходной точки, вывести познание Всевышнего, тебя самого и всех существующих в мире вещей.

Полиандр . Вот уж воистину грандиозные обещания, только бы мы дали согласие с твоими положениями. Итак, выполни обещанное, тогда мы со своей стороны не останемся в долгу.

Евдокс . Итак, потому, что ты не можешь отрицать собственные сомнения, но, напротив, очевидно сомневаешься, причем нас– лишь очевидно, что не можешь сомневаться в собственном сомнении, то действительно, что ты, сомневающийся, существуешь, причем сие так действительно, что более ты в этом сомневаться не можешь.

Полиандр . Тут я, по крайней мере, с тобой согласен, потому, что, если бы меня не было, я не имел возможности бы и сомневаться.

Евдокс . Итак, ты существуешь и знаешь, что существуешь, причем знаешь это, по причине того, что сомневаешься.

Полиандр . Да, все сообщённое, без сомнений, действительно.

Евдокс . Но чтобы тебя не отпугнул мой план, давай продвигаться вперед неспешно, и тогда ты осознаешь, что, как я и сказал, ты преуспел в этом более, чем предполагал раньше. Давай повторим отечественное рассуждение: ты существуешь и знаешь, что существуешь, знаешь же ты это вследствие того что ты не сомневается в собственном сомнении; но кто же ты сам – ты, во всем сомневающийся, но неспособный усомниться в самом себе?

Полиандр . Ответить на это нетрудно, и мне ясно, из-за чего ты от меня скорее, чем от Эпистемона, ожидаешь удовлетворительных ответов: так как ты решил задавать только такие вопросы, ответить на каковые весьма легко. Итак, я сообщу, что я – человек.

Евдокс . Но ты невнимателен к тому, о чем я тебя задал вопрос, и, не смотря на то, что этот тобой ответ думается тебе весьма несложным, он запутает тебя в сверхсложных и рискованных вопросах, стоит мне только самую малость сделать на них упор. К примеру, даже если бы я поинтересовался у самого Эпистемона, что такое человек, и он бы по примеру схоластов ответил мне, что человек – это разумное животное, а позже, чтобы разъяснить последние два термина, не меньше туманные, чем первый, совершил бы нас по всем, как это именуют метафизики, ступеням рассуждения, мы, без сомнений, угодили бы в лабиринт, из которого ни при каких обстоятельствах не нашли бы выхода. Так как из этого вопроса вырастают два новых: во-первых, что такое животное, во-вторых, что такое разумное. А также в случае если для объяснения, что такое «животное», он сообщит, что это что-то живое и ощущающее, а живое – это одушевленное тело, тело же – телесная субстанция, ты убедишься, что вопросы сразу же разрастаются и множатся, подобно ветвям генеалогического древа; в итоге делается ясным, что нужно прекратить все эти дивные вопросы, вырождающиеся в пустую болтовню, не талантливую ничего прояснить и оставляющую нас в состоянии дремучего невежества.

Эпистемон. Но мне весьма обидно, что ты так ненавидишь известное древо Порфирия ‘, неизменно приводившее к восхищению всех образованных мужей. Тягостна мне твоя попытка растолковать Полиандру, что он собой воображает, иным методом, нежели тот, что столь в далеком прошлом принят во всех школах: так как в том месте впредь до самого последнего времени не сумели отыскать ни лучшего, ни более эргономичного метода разъяснения того, что мы собой воображаем, кроме последовательного и наглядного изложения всех ступеней отечественного целого, чтобы так, методом нисхождения и восхождения по всем этим ступеням, мы познали, что имеется у нас неспециализированного с другими вещами, существующими в природе, и чем мы от них отличаемся. А ведь это верховный предел, коего может достигнуть отечественное познание.

Евдокс . У меня нет намерения – и ни при каких обстоятельствах не будет – осуждать распространенный в школах способ обучения: так как я обязан ему тем немногим, что я знаю, и как раз опираясь на него я применил сомнение в качестве метода познания всех тех вещей, коим меня в том месте научили. Так, не смотря на то, что наставники мои не обучили меня ничему точному, я однако обязан быть им признательным за то, что благодаря им поставил все под сомнение, причем я на данный момент более признателен им за сомнительность всего преподанного мне ими, нежели за то, что их наука имела возможность бы появляться более соответствующей разуму: так как в последнем случае я, быть может, удовлетворился бы той капелькой разума, которая бы в ней находилась, и это сделало бы меня достаточно небрежным в отношении более тщательного разыскания истины. Итак, указание, данное мной Полиандру, имело целью не столько выделить недостоверность и туманность его ответа, повергшего тебя в сомнение, сколько призвать его в будущем более пристально относиться к моим вопросам. Я обращаю собственную обращение к нему и, чтобы мы впредь не отклонялись от отечественного пути, повторно задаю вопросы его, что представляет собой тот, кто способен во всем сомневаться, но не имеет возможности усомниться в самом себе.

Полиандр . Я было думал, что удовлетворил тебя, в то время, когда ответил, что я – человек; но на данный момент я превосходно осознаю, это не дал последовательной аргументации. Я вижу, что мой ответ неудовлетворителен, да и мне самому, по чести, на данный момент он думается недостаточным, в особенности в то время, когда я осознал из твоих слов, в какие конкретно дебри неуверенности он может нас завести, в случае если мы захотим его усвоить и осветить. Так как в том, что сообщил Эпистемон, во всех этих метафизических ступенях я ощущаю весьма громадную неясность. Вот в случае если, например, кто-то сообщит, что тело – это телесная субстанция, но наряду с этим не укажет, что такое телесная субстанция, два этих слова – телесная субстанция – отнюдь не умудрят нас более, чем одно слово – тело. То же самое будет, в случае если кто выяснит живое как одушевленное тело, не растолковав прежде, что такое тело и одушевленное’, это же относится и ко всем остальным метафизическим ступеням: человек произносит слова, а также как бы в определенном порядке, но слова эти ничего не могут сказать. Так как они не обозначают ничего дешёвого восприятию и талантливого образовать в отечественном разуме ясную и отчетливую идею. Более того, в то время, когда я, дабы ответить на твой вопрос, заявил, что я – человек, я вовсе не имел в виду все эти схоластические сущности, коих я не знал и о коих ни при каких обстоятельствах ничего не слыхивал; думаю, они существуют только в фантазии тех, кто их изобрел. Я же сказал только о том, что мы видим, чего мы касаемся, что мы чувствуем и испытываем в самих себе – одним словом, о том, что знает и самый простой человек, и величайший на всей почва философ; конечно же я имел в виду некое целое, складывающееся из двух рук, двух ног, головы и всех других частей, образующих то, что именуют людской телом, каковое, помимо этого, питается, двигается, чувствует и мыслит. Е в д о к с. Я уже и раньше осознал по твоему ответу, что ты неверно воспринял мой вопрос и в твоих словах содержится более того, что я требую. Но я вовсе не планировал спрашивать тебя обо всех этих вещах, причисленных тобой к тем, в существовании которых ты не уверен,– о руках, ногах, голове и всех других частях, образующих машину людской тела. Сообщи же мне, что воображаешь собой ты сам – ты, что сомневаешься. Я желаю услышать только это, потому что кроме того ты не можешь знать ничего точного.

Полиандр . Вот сейчас я точно знаю, что ответ мой ошибочен и я забежал в нем дальше, чем направляться, потому, что не хватает уловил твою идея. Итак, в будущем мне нужно быть осмотрительнее, и я восхищаюсь точностью твоего способа, посредством коего ты неспешно подводишь нас несложными и легкими дорогами к познанию вещей, в отношении которых ты желаешь нас просветить. Но мы можем назвать допущенную мной неточность радостной, потому, что она оказывает помощь мне достаточно правильно осознать, что я – тот, что сомневается,– вовсе не являюсь тем, что я именую своим телом. Более того, я вовсе не знаю, владею ли я каким-то телом, поскольку ты продемонстрировал мне, что я могу в этом сомневаться. Добавлю к этому, что я не могу всецело отрицать наличие у меня тела. А в это же время, пускай кроме того мы и примем все эти непреложные допущения, это никак не помешает мне верить в собственном существовании; наоборот, они усиливают у меня веру в то, что я существую, но в один момент не являюсь телом: так как в другом случае, сомневаясь в собственном теле, я сомневался бы в самом себе – а это так как нереально, потому что я всецело уверен, что я существую, причем уверен так, что ни в коей мере не могу в этом сомневаться.

Евдокс . Ты говоришь изумительно и без того великолепно изъясняешься, что и сам я не имел возможности бы изложить это лучше. Право, я вижу, что обязан поручить тебя твоему собственному усмотрению и заботиться только о том, дабы вывести тебя на верный путь. А также для раскрытия сложнейших истин – только бы мы были на верном пути – я полагаю нужным отыскивать лишь то, что в большинстве случаев именуют здравым смыслом; а потому, что ты одарен им в должной мере, я приобретаю в будущем возможность, как и стремился, лишь показывать тебе путь, коим ты обязан направляться. Итак, извлеки сомостоятельно следствия из этого первого принципа.

Полиандр . Принцип этот представляется очень плодотворным и предлагает мне сходу столько фактов, что для приведения их в порядок, считаю я, мне предстоит много потрудиться. Уже одно твое указание, кое ты только что сделал мне, в частности дабы я взвесил, что я семь – тот я, что сомневается, и не смешивал этого с тем, что я некогда вычислял своим я, внесло таковой свет в мои мысли и неожиданно рассеяло столько тьмы, что при свете этого факела я сильнее вижу то, что во мне скрыто, и больше убеждаюсь, что моим я должно принимать во внимание что-то неосязаемое, не смотря на то, что раньше я был уверен, что мое. я – это тело. ‘

Евдокс . Таковой взлет духа мне, само собой разумеется, очень приятен, не смотря на то, что Эпистемону, возможно, он и не по душе: так как до тех пор пока ты его самого не высвободишь от заблуждения и не продемонстрируешь ему наглядно хотя бы часть фактов, вытекающих, как ты сообщил, из этого принципа, он неизменно может полагать либо по крайней мере беспокоиться, как бы целый данный явившийся тебе свет не был подобным блуждающим огонькам, кои, в то время, когда мы к ним приближаемся, неожиданно меркнут и исчезают, и ты не погрузился в тот же час же в первозданную тьму, либо, в противном случае говоря, в прошлую пучину невежества. В действительности, поскольку было бы чудесным образом, если бы ты, ни при каких обстоятельствах не обучавшийся и не перелистывавший философских книг, столь неожиданно и практически легко превратился в ученого. Исходя из этого я не удивлюсь, в случае если Эпистемон будет для того чтобы мнения.

Эпистемон . Соглашусь, я считаю это неким жаром души и рад тому, что Полиандр, ни при каких обстоятельствах не упражнявший собственные мысли в великих истинах, коим учит нас философия, так удивлен, что, взвесив лишь наименее большую из них, уже уверен в том, что не сможет себя обуздать, если не выразит перед тобой всю собственную радость. Но те, кто, подобно мне2, продолжительно утаптывали эту тропинку и израсходовали много труда и светильного масла на чтение и перечитывание писаний древних авторов, и на разъяснение и распутывание самых замысловатых мыслей философов, не очень-то восхитятся таким душевным пылом и оценят его не выше, чем безлюдные надежды некоторых людей, с порога приветствующих науку: так как такие люди, стоит им только дать в руки циркуль и линейку и растолковать, что такое кривая и прямая линии, в тот же час же начинают мнить себя изобретателями удвоения и квадратуры круга куба. Но вывод пирронистов мы неоднократно опровергли, да и им самим их способ философствования приносит столь незначительные плоды, что, пройдя целый собственный жизненный путь, они не смогут избавиться от сомнений, введенных ими в философию, и потому думается, что все их старания были направлены на то, дабы обучиться сомневаться. Так,– не в обиду Полиандру будь сообщено – я разрешу себе усомниться в том, что он сумеет извлечь из этого сомнения что-то лучшее.

Евдокс . Да, я прекрасно вижу, что, обращая собственную обращение к Полиандру, ты желаешь меня пощадить; однако ясно, что остроумие твое направлено против меня. Но пускай говорит один Полиандр, а уж позже мы заметим, кто из нас будет смеяться последним.

Полиандр . Я с радостью для тебя это сделаю; кроме того, у меня имеется основание беспокоиться, как бы между вами не разгорелся спор, и, потому, что вы в него чересчур углубитесь, я ничего не смогу в нем осознать: так как в этом случае я лишусь того плода, что я собирался сорвать, идя по своим первым следам. Итак, я прошу Эпистемона разрешить мне льстить себя данной надеждой, по крайней мере до тех пор пока Евдоксу будет угодно руководить мною на пути, на что он сам меня поставил.

Евдокс . Ты уже верно признал, в то время, когда разглядывал себя легко в качестве чего-то сомневающегося, что ты – не тело и как такой не находишь у себя ни одной из частей, образующих машину людской тела,– ни рук, ни ног, ни головы, а следовательно, кроме этого глаз, ушей и всех других органов, содействующих ощущению; но взгляни, сможешь ли ты таким же образом отбросить все остальные вещи, каковые ты раньше указал при описании понятия, некогда составленного тобою о человеке. Так, ты справедливо увидел, что неточность, которую ты допустил, преступив в собственном ответе границы моего вопроса, была радостной: так как благодаря ей ты легко можешь перейти к познанию того, что ты собой воображаешь, отстранив и отбросив все, что, в соответствии с твоему ясному восприятию, не имеет к тебе отношения, и приняв лишь вещи, находящиеся в собствености тебе с таковой необходимостью, что в них ты с той же степенью необходимости будешь уверен, а равным образом уверенный в том, что ты имеется и ты сомневаешься.

КОСМОС — ЭТО \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: