Полнота бытия и собранный субъект

Продолжим отечественные занятия. Куда и как мне идти, не совсем ясно, по причине того, что я обязан соединить историю философии с философией как такой. Но попытаемся. Возможно что-нибудь и окажется.

В прошедший раз я растолковывал вам кое-какие феномены, с которыми связана философия. Дабы осознавать философию, необходимо осознавать эти связи, осознавать эти феномены, каковые настоящи и лежат в самих базах существования и человеческого сознания в качестве человека. на данный момент я попытаюсь завершить собственный рассказ об этих явлениях и тем самым поясню сущность либо призвание философии, а позже уже буду наращивать сам аппарат философских понятий, технический аппарат философии.

Я надеюсь, вы сейчас осознаёте, что имеется явления, каковые не зависят от того, успешный у нас аппарат либо неудачный. Потому что это аппарат когда-то уже изобретенных понятий, при помощи которого мы можем об этих явлениях, о мире что-то разумно сказать. Говорим мы так, как сложился аппарат. А он имел возможность сложиться в противном случае. Это конечно. Но мы привыкли трудиться, применяя аппарат, что был в один раз изобретен и позже взял какую-то инерцию перемещения, из которой выскочить мы не можем: это аппарат греческой философии. Не смотря на то, что те же самые вещи, о которых я сказал, очевидно, высказывались, обсуждались и развивались и в восточной философии. Но аппарат в том месте совсем второй. Исходя из этого и существует разделение на западную и восточную философию (я имею в виду индийско-китайскую). И они были так разобщены, что в двадцатом веке появилась, в общем, бредовая, на мой взор, мысль о том, что, дескать, необходимо привить восточный опыт к западному либо, напротив, западный транспонировать на Восток. Она бредовая в кавычках, само собой разумеется. Потому что имеется настоящая потребность в таковой идее, но выражение ее ошибочно в том смысле, что не существует никакой западной и восточной философии. Философия существует лишь одна. Вот она – то, о чем мы будем рассуждать. Но с одной оговоркой, что рассуждать о философских проблемах возможно и в других понятиях, к примеру, в терминах восточной философии. Но потому, что у нас язык индоевропейский, с греческими и латинскими терминами, мы выбираем аппарат греческой философии. И исходя из этого будем выполнять историко-философские экскурсы в область греческой философии.

Я сказал уже о свободе как об одном из явлений, из которых философия вырастает. Слово свобода прошу осознавать в философском либо метафизическом смысле – до тех пор пока без каких-либо конкретных ассоциаций, политических либо каких-либо вторых. на данный момент вы осознаете, о чем идет обращение. Но прежде я желаю коснуться двух тем.

Одна тема – назовем ее условно полнота бытия, и вторая (также условно) – чудо мышления. Вторая тема связана с тем, что я сказал об удивлении в философии. Я пояснял, в каком смысле философ удивляется. Сейчас мы сможем осознать это более конкретно. Но сперва о бытии. О полноте бытия, дабы в один момент продемонстрировать вам, в каком смысле философия имеется метод дискуссии условий свободы. Человек складывается из стремлений, жажд, состояний, требований, ожиданий, потребностей. Вот мы желаем, к примеру, хороша, и избегаем зла и довольно часто думаем, что философия начинается тогда, в то время, когда человеку внезапно приходит в голову идея либо познание, что добро имеется хотение хороша. Так как мы считаемся хорошими, по причине того, что желаем хороша. А философ сообщит: нет, добро не есть хотение хороша. Не хватает , дабы быть хорошим. Из-за чего? Что сообщил этим философ? Он сообщил, а правильнее – понял, что эмпирические, психотерапевтические состояния человека (желание хороша имеется психотерапевтическое состояние) несамодостаточны в качестве хороших состояний. Делать добро либо быть хорошим совсем не то же самое, что ощущать себя хорошим; это – мастерство. Приведу пример: в литературной критике довольно часто всплывает фраза, что хорошая литература не пишется хорошими побуждениями. Возможно желать сделать романом добро, но добро романа имеется легко хороший роман. Произведение искусства! И в этом собственном качестве оно не зависит от намерений, из которых исходил создатель. Совершенно верно так же, кстати, как и честность имеется мастерство.

Откуда такое сознание у философа? Разумеется, оно появляется из понимания того, что человеческие поступки, деяния, диктуемые определенными намерениями, вливаются в неспециализированные сцепления и в неспециализированный контекст бытия, и собственный суть обретают либо приобретают в том месте, а не в голове совершающего поступок. В любой этот момент, в то время, когда мы делаем что-то, мы совершаем зависимые поступки, каковые только кажутся нам свободными, продиктованными отечественными жаждами, а в конечном итоге они вызываются натуральным ходом событий. Вот, скажем, я на данный момент сижу говорю с вами, а что-то, имеющее отношение ко мне и к вам, значительное для нас, происходит где-то в другом месте. Что-то известное, но не нам, и что мы на следующий день встретим в виде судьбы. Не смотря на то, что известно уже сейчас. Уже сейчас сцепилось что-то, что случится на следующий день, сейчас тут и по сей день. Из этого и появился ветхий идеал философии как философии спасения либо жизненной мудрости (первичный суть философии). Как раз исходя из этого я сказал вам сперва о честности, различая честность и добро в смысле отечественных состояний либо намерений. Увы… это различные вещи.

Значит, вследствие этого философ вводит следующее различение (на чем и основана философия спасения): через философию выражается идеал собранного в одну точку целого сознательной судьбе, всего того, что имеет к нам отношение. на данный момент я намерено буду применять метафорические выражения, каковые способны навести вас на то, дабы вы уловили способ и стиль философского рассуждения, поскольку слова и учения изменяются, а способ и стиль остаются.

Скажем, знакомая вам, разумеется, фраза: пребыть раз и окончательно, полностью. всецело свершиться. Определите идеал? О нем говорится еще в древней катастрофе. Что такое пребыть раз и окончательно, или полностью, первый и единственный раз свершиться? Вспомните, что ищет, к примеру, Эдип. (Это и имеется философское содержание катастрофы, которое возможно поведать и на языке катастрофы, и в языке более изощренного аппарата философии). Эдип так как не просто хочет выяснить, что он является в смысле эмпирического индивида. Другими словами как бы взглянуть на себя в зеркало. Не в этом смысле познать самого себя. Познать самого себя свидетельствует – задать себя полностью во всем том, что ты имеется, но чего ты не видишь.

Эдип спит с дамой. Эта дама – его мать, и об этом известно, но не Эдипу. Кому известно? Не имеет значение кому. В бытии имеется это знание о самом Эдипе. А Эдип – не знает. Не знает какой-то стороны самого себя. Держите в голове полноту бытия. Полнота бытия – вот что имеет отношение ко мне, рассыпанное, как в осколках зеркал. Мы отражены в тысячах зеркал, каковые не собираем, не смотря на то, что эти отражения и имеется мы. Все перемещение Эдипа имеется собирание снимков с осколков зеркал. Он собирает себя, дабы пребыть в каком-то поступке. Пребыть полностью, в противном случае – совершается кровосмешение. Совсем независимо от желаний и намерений. Либо – в то время, когда не знаешь, убиваешь отца. Встретился путник на дороге… ссора и – убил. Как мы знаем, что это папа, Эдипу – не известно. Кому известно – не имеет значения, но это знание и имеется бытие. Его нельзя отменить. Так как же собрать то, что имеется я и в один момент все, что ускользает от меня, распадается в тысяче осколков зеркал? – Пребыть полностью. На Востоке это высказывали в противном случае (у пифагорейцев, кстати, также были подобные слова). В том месте говорили так: Оторваться от колеса рождений. Колесо рождений и имеется то, о чем а говорю: сцепились события (мои либо мною вызванные), являющиеся содержанием моего бытия, но другой не собранные. И они воспроизводят что-то. Я опять рождаюсь, опять совершаю какие-то деяния, неточности, а карма этих неточностей, другими словами будущее, заставляет меня опять появиться, скажем, в виде поросенка. Такое допущение было в восточной философии.

И вот появляется мысль таких актов, таких состояний человека, каковые являются собиранием себя в точке, полностью, в то время, когда ты уже не зависишь от того, как что-то сцепится, – ты собрался. Это собранное и именуется полнотой бытия. Это собранное и имеется философский идеал мудрости, первичная философия. И, в один момент – свобода. По причине того, что те рождения, каковые позваны малоизвестными мне содержанием и последствиями моих собственных поступков, сущность (как выразились древние) зависимые рождения. Это не я рождаюсь как вольный человек, а меня рождает что-то в каком угодно смысле и виде, подвластном натуральному ходу вещей. Рождает страданием, связанным с тем, что я в различных местах и не собран. Исходя из этого со мной возможно сделать что угодно. Сейчас вы осознаёте, из-за чего я заявил, что философия имеется обсуждение условий свободы – в философском либо метафизическом смысле слова. Свобода – это свободные, а не произвольные деяния – не делаю, что желаю, а делаю, собравшись, такое, что не зависит т того, в реку каких последствий и в какие конкретно сцепления упадет мой поступок.

В одном из собственных диалогов Платон приводит миф о человеке во имени Эр – единственном смертном, которому посчастливилось (либо не посчастливилось) побывать в один момент а царстве мертвых и остаться живым. Он был в обморочном состоянии на поле боя и послан в царство мертвых, но возвратился оттуда и не забывал то, что в том месте видел. Не смотря на то, что смертным не разрешено видеть и возвратиться к судьбе, а он подглядел и заметил необычные вещи. Платон говорит, что в царстве мертвых людям была предоставит шанс заново выполнять поступки, другими словами исправить собственную прошедшую судьбу. Им была предоставлена неповторимая возможность выбора, но, как заметил Эр, выбирали они не хорошо. К примеру, тиран – что он делал? Все тираны в большинстве случаев погибают от того, что они неизменно, в силу природы самого тиранства, создают около себя вакуум. Нет друзей. Но любой раз так как это эмпирический факт. И тирану дан шанс поменять собственную жизнь. А он желает остаться таким же, а жить по-второму. И Платон, устами Эра, подмечает: Он нрава собственного не видит. Другими словами будучи тираном, пробует иметь другую жизнь. Не выйдет, потому, что он не заглядывает в себя, не собирает себя, и заново, в несобранном виде, совершает в неспециализированном-то прошлые поступки. Он пытается быть умнее, рассудительнее, пробует избегать каких-то неточностей, но дело не в частных неточностях, а в сути. Кстати, подобная фраза имеется и в Царе Эдипе, в то время, когда один из собеседников Эдипа говорит ему: Ты злишься, а нрава собственного не подмечаешь. Заберите тут слово нрав в широком смысле. Ты пробуешь поменять какие-то конкретные поступки, не поменяв собственной натуры. Но так как дабы поменять натуру, нужно в нее посмотреть. А ты еще не посмотрел в нее. И, следовательно, опять во власти чего? – Во власти судьбы. Либо во власти того, что я именую натуральным сцеплением событий. Тиран опять погибнет. Не окажет помощь ему новый, более умный расчет. Вот такая совокупность вещей, неприятностей, состояний задана внутренним понятием философии, в частности – знаком полноты бытия. Либо – нахождения, собравшись полностью.

Разглядим сейчас другую сторону этого собирания. Тут довольно много тропинок, по которым возможно пойти, и все тропинки занимательные. Но я не могу по ним шагать из-за нехватки времени. Вторая тема, которая связана с первой, но мало в противном случае выраженная – чудо мышления. Я уже растолковывал, в каком смысле философ удивляется. Он удивляется не тому, что в мире кавардак, а тому, что имеется хоть какой-то порядок. Это страно. Удивляться тому, что имеется хаос, войны и т.д., – не философское занятие. Философское занятие начинается тогда, в то время, когда перейден край отчаяния и начинается ужасное осмысление, появляется ровное и спокойное размещение духа.

Так вот, это же самое явление, но уже требующее особых понятий – онтологических и гносеологических – имеет отношение и к актам мышления, каковые мы совершаем в бытии. Я сказал вам, что бытие имеет какую-то сообщение с пониманием, и в каком смысле философия вводит мышления тождества и постулат бытия. Проделаем мысленный опыт. В один момент с моим говорением задавайте себе вопрос: так это либо не так, возможно ли это либо запрещено? Скажем, имеете возможность ли вы по желанию иметь идея? Не ту, которая известна, а новую? Возможно ли захотеть сделать открытие – и сделать его? Либо: захотеть взволноваться либо обрадоваться и испытать это в силу хотения? Я считаю, что запрещено.

– А актеры?

– Но это же мастерство! Значит, что-то необходимо сделать. Нужно упрочнение мысли. Легко выбрать идея запрещено. Отечественные мысли – во времени. Какая гарантия, что вот я иду, мыслю и следующим шагом встречу ту идея, к которой шел? Так как последующий момент времени по собственному содержанию не вытекает из предшествующего. В свое время греки предотвратили об этом. То, что я на данный момент говорю, имеется рассказ о внутреннем смысле философских построений; для того чтобы рассказа вы не встретите у греков. Но в их текстах видится следующее рассуждение; начиная с Сократа, оно иногда повторяется: Как по большому счету возможно что-нибудь знать? Так как дабы знать что-то либо познать, необходимо, придя к этому, определить это в качестве того, что ты искал. А если ты уже знаешь то, что искал, для чего же пускаться в искания? Значит, дабы познавать, необходимо как бы заблаговременно означай то, что ты желаешь либо обязан познать. Если ты не знаешь этого, то и не определишь. В случае если кроме того под носом у тебя окажется то, что ты ищешь. А раз определишь, значит, знаешь заблаговременно. Тогда, как по большому счету вероятно это перемещение мысли? Откуда оно? Как именно?

Вследствие этого вопросом и появляется понятие врожденных идей. Либо врожденности знания: в то время, когда мы познаем что-то, мы в конечном итоге познаем не полностью новое, а вспоминаем то, что знали когда-то, в прошлое рождение, в то время, когда отечественная душа витала где-то в небесных пространствах и разговаривала с Всевышним. Позже она появилась в теле, а рождение в теле – обморок души. И, следовательно, познание – только воспоминание из глубин обморочной души. Она приходит в себя и… всплывают знания. Сократ разговаривает с мальчиком-рабом, необразованный и непросвещенным, и методом диалога говорит о том, что мальчик знал математическую теорему, не зная об этом. Но вправду ли отечественной душе врождены знания? Нет, это философское обсуждение обстановки, в которой мы находимся, в отечественной попытке осознать, что с нами происходит, в то время, когда в голову приходит идея, что мы что-то определим (и можем эту обстановку обсуждать).

Итак, все это возможно выразить метафорой, к примеру, либо мифом, сочиненным философом, либо параболой, сказкой. В то время, когда мы слушаем философские сказки, то человек так как не говорит, что необходимо разрезать, скажем, пузо и взглянуть, что в том месте в: смотришь – математическая теорема лежит, врожденная, либо понятие числа врожденною, как позже сообщит Декарт, понятие пространства и т.д. Нет, это легко метод прояснения некоей неприятности либо парадоксальности людской бытия. В этом случае – людской бытия в мысли. Как мы по большому счету что-нибудь знаем? И однако фактом есть то, что новые мысли приходят. Да, пока я иду к мысли, я нахожусь во времени, и она по содержанию не вытекает из всего предшествующего. Я не встречу ее так вот, как, выйдя в коридор, встречу в том месте человека. Время несет с собой разрушение, забвение. Это, выражаясь современным языком, энтропия. Другими словами все, что во времени, пытается к разрушению, к распаду, хаосу. Но потому, что все во времени, значит, я завишу от того, буду ли я не забывать и сохранятся ли в собранном виде, а не распадутся во времени те осколки бытия, каковые я собрал. От чего это зависит? Неужто моя память обязана зависеть от физиологии, от моих лишь удержания впечатлений и биологических способностей впечатления? Вот в этом месте и появляется техника порождения нового. Техника мышления, либо техника (близкая вам) – искусства. Так как первичное проявление мастерства, среди всего другого, именно и есть машиной памяти, которая не зависит от случайностей, которые связаны с физической либо биологической организацией человека. Она – возбудитель и хранитель памяти как способности.

Приведу несложной пример – он неопровержим. Как мы знаем, одно из первых философских научных открытий было сделано греками на материале музыки. Не в том смысле, как сейчас ученый делает музыку предметом собственных изучений, а в том смысле, что для них музыка выступала как некая упорядоченная машина, которая своим действием, собственной упорядоченностью способна вызывать в человеке неразрушающуюся во времени упорядоченность состояний, в то время, когда не забудется что-то в зависимости от какой-либо случайности. Из этого у первичный образ и греков науки, который связан с астрономией. Для нас астрономия наука. А для них небо было особенным, гармонично устроенным предметом, замечая что, возможно ввести порядок в неупорядоченные и разрушающиеся перемещения людской души. Состояние людской души во времени распадается. Но, как я сказал вам, и рассыпанное на тысячи осколков, оно возможно приведено в порядок связью человека с какой-то гармонией. Не с гармонией, которую он открывает, а гармонией, которая уже имеется наглядно и физически, дешева обозрению. Потому что замечая равномерный круговорот светил, я, само собой разумеется, могу упорядочить собственный распадающееся круговращение души. А круговращение, вправду, непоследовательно, в случае если это колесо рождений. В колесе рождений по своим сцеплениям происходит смерть, рождение в другом теле, страдание, снова незнание смысла, опять кровосмесительство, убийство отца и т.д.

Обратите внимание, что делает Гамлет. Я снова желаю подтвердить собственную идея о том, что честность имеется мастерство, добро имеется мастерство, истина имеется мастерство. И эмоции, отыскавшие выражение, также имеется мастерство. Возражая мне, вы привели пример актера. Так как мы не просто так говорим об актерах возвышенные слова: мастерство, мастерство и т.д. Так вот, что делает Гамлет в известной катастрофе? Он якобы колеблется; вместо того, дабы функционировать – рассуждает. Бледная нерешительность. Это все психология. Все это никакого отношения и бред к делу не имеет. В конечном итоге это в полной мере грамотная метафизическая катастрофа. Гамлет в психотерапевтическом смысле решителен и боевит, гора трупов на сцене в конце пьесы это светло показывает. Вторых подтверждений этому искать не нужно. Он хочет поступить как человек. Он себя собирает. Во имя чего? Дабы преодолеть сцепление следствий и причин. А каково сцепление следствий и причин? У тебя убили отца, убей кого-нибудь из семьи убийцы. Позже будет убивать кто-то из данной семьи и т.д. Вот эта цепь, которая и имеется людская история, сцепление натуральных вещей. Кровь за кровь – и сцепилось: и пошло, и пошло. Не желаешь так поступать. А Гамлет желает поступать вольно и, в случае если убивать, то по смыслу, дабы убийство вытекало из собранного Гамлета. Собравшего собственный бытие. И он как бы подвешивает себя – на чем? Он приостановил натуральную цепь: нет, так не отправится. Потому что не известно, во что это выльется и что породит. И что он делает, дабы оказать помощь себе собраться? Среди другого – и я к этому вел – спектакль ставит – в спектакля. Другими словами мастерством занимается. Театр для театра. Театр ему нужен, дабы распознать суть, что так вот легко, тыкая пальцем, распознать запрещено. Необходимо выстроить машину переживания, и тогда она катарсисно (как разъясняет катастрофа) распознает завершенный суть.

Исходя из этого и древняя катастрофа неизменно имеется метод завершения смыслов, каковые эмпирически завершить запрещено. Запрещено все знать, запрещено везде быть. Но эту завершенную (но реально не завершаемую) последовательность натурального хода времени возможно дать знаком. Мифологическим либо трагедийным понятием, либо по большому счету любым образом (то, что в расхожей терминологии эстетики именуют образом), не смотря на то, что это не образы, само собой разумеется, а осознающие существа, благодаря которым мы что-то понимаем, чего не могли бы осознать, живя эмпирически. По причине того, что, живя эмпирически, мы конечны: мы не можем состояться в бытии нескончаемое число шагов, дабы все охватить. А через переживание катастрофы, которая поставлена и в которой закончены смыслы, но закончены символически, через них возможно. Мы можем охватить все, оставаясь конечными.

И философия постоянно занималась таковой машинерией. Пробовала создать конструкцию, которая сама что-то сделает, по причине того, что человек сам не все может. Он, к примеру, забывчив, в силу собственной биологии. А катастрофа так как от биологии не зависит. Либо ритуальная музыка с танцами, которая первенствовала примером обнаружения гармонии для греков, не как предмета изучения, а как таковой предмет, что действует во мне, во мне рождает гармонии. Вы разумеется, понимаете, что первые математические теоремы были сформулированы на базе изучения звучащей струны. Первые гармонические тела имеется тела ритуальных танцев и пений. Как бы совмещенное, синкретическое мастерство (я не знаю, как назвать это на современном языке). Это все вещи, упорядочивающие смыслы и человеческие состояния, каковые без этих вещей не смогут быть упорядочены. И они же – то первое что-то, чем занималась философия. Это и имеется полнота бытия.

Значит, полнота бытия не может быть достигнута эмпирически. Так как, вправду, физически либо эмпирически нельзя собрать все осколки зеркала, в которых мы существуем и отражаемся. Но возможно организовать собственный бытие в некотором роде через предоставляемые нам средства, а такими средствами являются произведения искусства, произведения мысли, культурные произведения. Благодаря им, и через их знаки и через их небуквальный суть мы можем жить человечески.

И из этого определение философии как мудрости. Мудрости судьбы. Философия по большому счету не теория (не смотря на то, что и теория, само собой разумеется, – позже мы заметим теоретическую сторону философии) и не наука о каком-то предмете. Это – мудрость судьбы. Но для этого нужно все прояснять, по причине того, что все слова мы понимаем практически, в обыденном смысле. Ну, что такое мудрость? Мудрость – быть умным? Но, как я сказал, ум не есть только намерение человека, а имеется мастерство. Так и мудрость. Мудрость не есть свойство человека в обыденном смысле этого слова. Мудрость имеется мастерство. А всякое мастерство предполагает технику.

Но для понимания нами мышления нужна более сложная техника, чем для понимания некоторых поменянных событий, к каким мы, в большинстве случаев, обращаемся, применяя те же произведения искусства, выступающие как органы производства нашей жизни. И кстати, учтите, что мастерство так как лишь в европейской культуре, во-первых, выделено в особенную сферу разделения труда, и, во-вторых, в музеи – в определенные рамки. Этого феномена раньше не было (и не просто так). Дело не в том, что мастерство как предмет эстетики было синкретичным, а в том, что оно было тем, о чем я только что говорил. Лишь позже взаимоотношения людей с предметами мастерства усложнились, и люди перевоплотили их в предметы эстетического удовольствия. Таковыми они в конечном итоге не являются. Современная рациональная эстетика, появившись в восемнадцатом веке, развивалась частично некрасивым образом. Но однако сущность дела все равно оставалась, и через заблуждения либо глупости и непонимание она говорит на своем языке, внося поправки в отечественные ограниченные свойства. Известно, к примеру, что человек может относиться к Всевышнему как к идолу, как к какому-то предмету. И тем самым относиться – не действительно, идолопоклоннически. Но однако, относясь неистинно, быть действительно верующим. Он дурак, а вот истина однако живет. Это ясно либо не ясно? И вот исходя из этого, не смотря на то, что люди не всегда адекватно либо верно делают выводы об мастерстве, оно остается тем, что оно имеется; кроме того в случае если человек может относиться к мастерству как к предмету эстетического удовольствия, оно тем временем через него живет, и он в первый раз через него видит вещи в мире. Не только наслаждается – видит в мире вещи и может удерживать полноту бытия.

А сейчас я желал бы кратко резюмировать все, что я сообщил, воспользовавшись прекрасно известной вам фразой, но сообщённое перед этим разрешает мне пояснить суть данной фразы, дабы позже, употребляя ее, вы относились к ней осмысленно.

В большинстве случаев говорят, что философия отличается от науки тем, что она занята вечными неразрешимыми проблемами, каковые все время повторяются. Что в науке, к примеру, имеется прогресс. Ньютон знал больше, чем Галилей, либо Галилей знал больше, чем Фалес либо Анаксимандр. Что происходит какая-то кумуляция знаний в ответе неприятностей. Решена одна неприятность – идут к второй; решена вторая, идут к третьей, и ко второй не возвращаются и т.д. В отличие от философии, где, во-первых, нет якобы таковой объективной суммы знаний и, во-вторых, как мы знаем, что все философские совокупности одна второй противоречат и во всех совокупностях постоянно фигурируют одинаковые вопросы. И из этого делается вывод, что по большому счету неясно, что такое философия. Вот тут я желаю сделать оговорку. Да, философия занимается вечными проблемами, но проблемами не в смысле этого слова неприятность. В то время, когда мы говорим – неприятность, мы имеем в виду, что она разрешима какими-то конечными средствами, конечным числом шагов. И в случае если сейчас не разрешима, то на следующий день будет разрешима. Таких неприятностей в философии нет. Если бы они были, то они были бы решены. В философии говорят о вечных проблемах в смысле деятельности, полноты бытия, созидания. Другими словами о жизни через какие-то произведения, о попытке жить иным образом. А это так как неоднократно окончательно. Это любой раз следует сделать заново. Так так как? Вот суть того, о чем я сказал. Потому что речь заходит, повторяю, о бытии. Оно одно, в случае если мы это делаем, и оно второе, если не делаем. В содержании того, что произойдёт по окончании того, как я постараюсь собрать себя, и что высказывало бы меня в целом, светилось бы через него, – нет ничего для того чтобы, что возможно было б вывести из какой-нибудь готовой системы правил, сделать каким-нибудь конечным звеном дедукции.

И такая же обстановка существует в нравственности. Нравственность так как также вечная неприятность. В каком смысле? Очевидно, не в том, что мы ее не нашли, а в том смысле, что отысканное – любой раз оживает, по причине того, что оно конкретно. Разве имеется что-нибудь, что нравственно окончательно, в смысле нормы? – Лишь пример судьбы погибшего человека либо храбреца. Это всегда. Но всегда как нескончаемая продолжительность сознательной судьбе вне нас. А вот так, дабы мы раз окончательно знали бы как верно поступать, дабы любой раз отечественный поступок был выводим из каких-то правил и был бы, так сообщить, конечным звеном дедукции из этих правил – не выйдет. Нет правил на все случаи судьбы. Любой раз мы надеемся на что? – На интуицию. А я сообщу – на развитость, на бытие. В случае если я имеется всецело, то осознаю, как мне поступить. Почувствую, что верно, а что неправильно. Что нравственно, а что аморально. Это – всегда. В том смысле, что это – все время решается и делается заново.

Так и в философии. Лишь в философии это распространяется, кроме того, что я сказал о мудрости, на все решающие философские понятия, каковые приходится обсуждать любой раз заново. Скажем, существует неприятность субъективного и объектного. И по ее предлогу имеется различные ответы, и все они противоречат друг другу. Это бесплодный спор, но не в этом дело. Потому что то, что субъективно, либо то, что объективно, не дано заблаговременно, раз и окончательно, а необходимо устанавливать заново, пользуясь философскими понятиями: что субъективно, а что объективно. Что реально, а что ирреально. Это вечные понятия, но не вследствие того что мы раз и окончательно можем сделать вывод, что объективен внешний мир, физический, и субъективна моя психология. Вовсе нет. А вдруг в объективном мире, вне меня, имеется, к примеру, духи. А они же были в мифологиях. Что это? К примеру, в случае если вот данный магнитофон был наделен собственной волей, разве бы я имел возможность обращаться с ним, как с чем-то объективным? Он в моих руках превратился бы в ежа, к примеру.

Следовательно, дабы высказать объективное суждение о чем-то, необходимо ввести какие-то посылки, допущены. В том смысле, что в материи (а это предпосылка) не сидит личная воля. В мире нет духов. И это установлено методом сверхсложных усилий и философских рассуждений. Скажем, еще в восемнадцатом веке Канту приходилось бороться с гилозоизмом, и он утверждал, что гилозоизм имеется смерть всякой философии природы. Другими словами, в случае если в природе имеется духи, то мы по большому счету о природе не можем высказывать объективного суждения. И напротив, мы можем высказывать объективные суждения лишь в той мере, в какой в природе не допускается существования своевольных, самовольных существ.

Итак, ирреальное и настоящее – нет ничего, что распределено заблаговременно. А также кроме того тогда, в то время, когда философы обсуждают неприятности физики. Какой вам привести пример смещения объективного и субъективного? Ну, скажем, для Аристотеля перемещение тел к естественным местам – тело лишь насильственно возможно выведено, в соответствии с физике Аристотеля, из состояния спокойствия, и исходя из этого оно пытается возвратиться в собственный естественное место – было объективным описанием. Сводкой объективных показаний. А для физики это стало субъективным. Субъективными ощущения и стали тяжести, а в второй физике они считались объективными и т.д. Я могу привести десятки примеров, и все они будут свидетельствовать о том, что философию в данной связи интересуют такие вещи, каковые приходится обсуждать всегда в новой обстановке. Исходя из этого и думается, что она занимается дискуссией одного и того же, и что ее неприятности неразрешимы. Но это не верно. Философия по большому счету не занимается проблемами. Она занимается дискуссией бытия. А бытие – оно имеется либо его нет. Оно не есть разрешимой проблемой. Так как мы не обсуждаем, к примеру, и не вычисляем проблемой – взволноваться нам при виде приятеля либо остаться равнодушным. Это разве неприятность? Либо это имеется, либо этого нет. И в случае если мы отличаем равнодушного человека от неравнодушного, то на чем покоится это различение? Мы , что он появился равнодушным, ему это характерно. Данный равнодушный, а тот не равнодушный. Из-за чего? – Это делается бытием: один поработал, второй не поработал. Исходя из этого при случае один не останется равнодушным, а второй останется. Но это не означает, что бытие – неразрешимая неприятность. Неразрешимая неприятность в том смысле, что по большому счету – не неприятность. Как и жизнь в целом, какие-то ее нюансы – да, но жизнь не может быть проблемой.

Вот в этом смысле философия вправду имеется учение либо рассуждение, либо дисциплина, содержащая в себе вечные неприятности. Но в строгом смысле слова то, что ее интересует, по большому счету не неприятность. И вот на все это дело в истории философии и начал наращиваться особенный язык. Я сказал об этом, обходя данный язык, сказал, дабы ввести вас в философию. И делал непозволительные вещи для строгого беседы: сравнения, применял метафоры, обыденные примеры и пр., по причине того, что в другом случае я бы был в замкнутом кругу. Мне приходилось бы растолковывать какие-то вещи, употребляя уже особый язык философии, а он сам не растолкован, и исходя из этого был бы замкнутый логический круг. Необъяснимое я пояснял бы необъяснимым. И ничего бы не получилось. Тогда я от вас бы, дабы вы как мартышки либо попугаи повторяли за мной сообщённое либо заучивали наизусть. Это не годится.

Исходя из этого я стремился сперва создать фон, продемонстрировать нерв философии, которая остается философией при любом языке. Но история ее состоит, фактически, в том, дабы вырабатывался язык, именуемый теоретическим языком. Теоретическим – по причине того, что он разрешает сказать о том, на что в противном случае приходилось бы показывать пальцем (а указание пальцем нереально, по причине того, что все запутано и всего большое количество, пальцев не хватит). Другими словами я желаю заявить, что теория имеется сокращение эмпирического обозрения. Философы выдумывают теоретически что-то, скажем, какую-то сообщение понятий, и позже начинают обсуждать не то, почему придумали эту сообщение, а саму сообщение понятий. Она эргономичнее. Лишь с ее помощью возможно что-то распознать, чего в эмпирии не могли бы , не могли бы охватить, и к тому же наряду с этим различные эмпирические факты противоречили бы один второму, переплетались бы, сущность дела заменялась бы видимостью и пр. К примеру, простая процедура (которая совершается в науке), с которой начинается теория. Допустим, мы захотели изучить, по каким законам падают тела. Выясняется, дабы установить это, необходимо создать то, чего в конечном итоге нет, что и именуется теоретической конструкцией. Другими словами некое тело, падающее в вакууме и испытывающее сопротивление. И позже начать изучать средствами математики это что-то несуществующее и взять какие-то выводы, каковые после этого подтверждаются эмпирически. Как говорят философы, верифицируются умелым наблюдением.

Так вот, и в философии то же самое. Я уже сказал вам, из-за чего имеется что-то, а не ничто. Либо возможно сообщить так: из-за чего имеется одно и очень многое? Ну светло, само собой разумеется, в случае если введены понятия – одного, многого и т.д., – то лишь они и смогут обсуждаться. Обсуждается не материал, в результате которого введено понятие, а само понятие, по причине того, что понятие и материал смогут содержать логическое несоответствие. К примеру, появляется неприятность: делимо ли одно либо неделимо? Имеет ли оно границы и в случае если имеет (а граница имеется по определению что-то примыкающее к второму), то, следовательно, имеется и что-то, что граничит с граничным. В противном случае слово граница не имеет смысла. Значит, в случае если бытие либо одно имеет границы, значит, оно не одно, имеется еще что-то. И вот, в тексте вы имеете возможность встретится с дискуссией данной неприятности. Появляется независимая инерция и логика теоретического языка, при помощи которого, исследуя понятия (каковые заменили нам материал), мы пробуем что-то взять, по причине того, что легко, исходя из материала, ничего взять запрещено, это эмпирия. Но материал имеется в виду, и о нем идет обращение, само собой разумеется. Просматривая текст, видеть через него материал – и значит осознавать философию. В то время, когда я беру текст Платона либо Парменида, где будет безотносительная схоластика, то, уверяю вас, в том месте сам линия ногу сломит; где – одно, где – очень многое, обсуждаются неприятности границы, неделимости и делимости, и т.д. Но в случае если, просматривая все это, через читаемое ты видишь, о чем написано, то, во-первых, начинаешь вправду осознавать, и, во-вторых, ты видишь экономию и красоту философского теоретического языка. Но, повторяю, мы имели возможность бы ввести и другие понятия. Об этом же, но самую малость другие. Как-то в противном случае взглянули бы.

Скажем, в восточной философии были введены другие понятия, которые связаны с опытами над людской психикой (слышали, само собой разумеется, о йоге), и с этим трудились. А греки-досократики (Парменид, Гераклит, милетская школа) создали собственный теоретический язык, на котором они рассуждали о бытии. Скажем, Парменид первый сформулировал мышления тождества и проблему бытия, которую возможно обсуждать. Но все эти понятия должны быть выстроены так, дабы не противоречить следствиям, выводимым из них, дабы они не противоречили замечаемому. Либо понятие Одно. В каком смысле одно? Так, дабы я не имел возможности сообщить о нем, что у него имеется граница. По причине того, что иметь границу значит (по смыслу языка) примыкать к чему-то, и тогда не будет одно, в будет очень многое. Но тогда одно должно быть, разумеется, сферой. Это следствие языка, в то время, когда вы в тексте заметите – бытие кругло. Вот рисуем окружность. А что такое рисование окружности? Это перемещение точки. А куда она идет? – Никуда, это вечное перемещение. Значит, я могу это забрать как образ бытия, которое неделимо и не имеет границы. Какая граница у перемещении точки? Круг. А вдруг круг имеется перемещение точки (он след перемещения точки), то нет границы? Одно! Замкнутое и без границы. Но данный вывод появляется уже в контексте логики рассуждения (либо автомобили рассуждения, либо инерции языка). Вот так говорим, так давайте хотя бы сказать грамотно и высказываться на языке, что стоит на ногах.

Либо появляется второй образ – сферы, центр которой нигде, а окружность – везде. Снова, раз мы выработали таковой язык и желаем что-то на нем высказать, нужно не забывать о том, что акт бытия всегда воссоздаётся, что это не неприятность, которую возможно решить раз и окончательно. Потому что что такое собирание себя в полноте? Собирание себя около какого-либо центра, да? Полноты бытия не может быть без центра, по смыслу слова.

Прекрасно. А имеется где-нибудь какой-то один центр, около которого возможно все собрать? Нет. Значит, центр все время смещается. Значит, он нигде, так так как? В противном случае, что замкнется, следовательно, везде. А центр – нигде.

– Но так как возможно заявить, что и центр везде, если он в том месте, в том месте, в том месте?..

??????


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: