Потребление и производство.

I.

Исходя из понятия о свободной личности и переходя после этого к свободному обществу, — вместо того, дабы затевать с страны, а после этого спускаться к личности, — разглядывая следовательно, общество и его политическую организацию с совсем другой точки зрения, чем школы приверженцев власти, мы и в вопросах экономических следуем тому же способу. Мы изучаем потребности средства и личности, которыми она пользуется для их удовлетворения, а после этого уже обсуждаем вопросы производства, обмена, налогов, правительства и т. п.

С первого взора это различие может показаться неважным; но в конечном итоге оно перевёртывает все понятия официальной политической экономии.

Откройте произведение любого из экономистов. Вы заметите, что он начинает с производства : разбирает средства, употребляемые на данный момент для достатков: разделение труда, мануфактуры, роль автомобилей, накопление капитала. Начиная с Адама Смита и заканчивая Марксом, все экономисты поступали как раз так. Лишь во второй либо третьей части собственного труда начинает экономист сказать о потреблении , т.-е. об удовлетворении потребностей личности; да да и то ограничивается он описанием того, как распределяются сейчас богатства между всеми теми, кто предъявляет на них права.

Мне, возможно сообщат, что это в полной мере логично, что прежде, чем удовлетворять потребности, необходимо создать то, что требуется для этого удовлетворения; что прежде, чем потреблять , необходимо произвести . Но прежде, чем произвести что бы то ни было, разве не требуется ощутить потребность в данном предмете? Что, как не необходимость, вынудило в первую очередь человека охотиться, выводить скот, обрабатывать почву, выделывать орудия, а позднее — изобретать и строить автомобили? И чем, как не изучением потребностей должно было бы руководствоваться производство? Было бы, исходя из этого, как минимум, одинаково логично начать как раз с того, что побуждает человека трудиться, а после этого уже перейти к рассмотрению средств удовлетворения потребностей при помощи производства.

Как раз так мы и делаем. Но оказывается, что когда мы взглянуть на политическую экономию с данной точки зрения, она принимает совсем другой вид. Из несложного описания фактов она преобразовывается в настоящую науку , стоящую наравне с физиологией, — науку, которую возможно выяснить как изучение средств удовлетворения и потребностей человечества их с мельчайшей ненужной утратой людских сил. Её следовало бы назвать физиологией общества . Она есть параллелью растений и физиологии животных, которая совершенно верно так же разглядывает потребности растения либо животного и самые выгодные методы их удовлетворения. В последовательности публичных наук экономия людских обществ занимает так место, на котором , в последовательности наук о жизни (биологических), стоит физиология живых существ.

Мы говорим: «Вот перед нами люди, соединившиеся в общество. Хижина дикаря прекратила их удовлетворять, и они требуют прочного и более либо менее эргономичного дома. И вот мы желаем знать, может ли, при данном состоянии производительности людской труда, любой из них иметь собственный дом? А вдруг нет то что именно мешает этому?»

Но раз мы поставим таковой вопрос, мы на данный момент же заметим, что любая европейская семья в полной мере имела возможность бы владеть эргономичным маленьким домом, наподобие тех, каковые строятся для рабочих в Англии, в Бельгии либо в Пульмановском поселении, либо же соответственной квартирой. Известного и относительно маленького числа рабочих дней было бы вполне достаточно для того, чтобы выстроить для семьи в семь либо восемь человек хорошенький домик, где было бы большое количество света и воздуха, комфортно расположенный, здоровый и освещённый газом.

В это же время, девять десятых европейцев ни при каких обстоятельствах не жили в здоровом помещении, по причине того, что неизменно человек из народа трудился изо дня в сутки, и практически без перерыва, для удовлетворения потребностей правящих классов; и ни при каких обстоятельствах не имел он ни времени, ни денег, дабы выстроить либо заказать себе данный желанный домик. И , пока современные условия не изменятся, у него ни при каких обстоятельствах не будет дома, и постоянно будет он жить в какой-нибудь трущобе.

Мы принимаем, так, способ рассуждения, совсем обратный тем экономистам, каковые устанавливают якобы вечные законы производства, после этого подводят счёт всем зданиям, каковые строят сейчас каждый год, и обосновывают при помощи статистических данных, что так как этих новых домов не достаточно для удовлетворения всех требований, то 9/10 европейского населения должны жить в трущобах.

Либо же, заберём вопрос о пище. Перечислив все благодеяния разделения труда, экономисты приходят к тому заключению, что оно требует, дабы одни люди занимались земледелием, а другие — фабричной индустрией. Земледельцы создают столько-то, фабрики — столько-то, обмен происходит так-то; после этого, они разглядывают продажу, прибыль, чистый доход либо прибавочную цена, зарплату, налоги, банки и т. д.

Но изучив всё это по их книгам, мы всё-таки нисколько не подвинулись вперёд, и в случае если мы поинтересуемся у них: «Каким же образом существует столько семей, не имеющих хлеба, в то время, когда любая семья имела возможность бы создавать хватает хлеба, дабы накормить десять, двадцать, либо кроме того сто человек в год?», то они, в ответ, заговорят сызнова, как в сказке о белом бычке, о разделении труда, зарплате, прибавочной стоимости, и капитале и т. п., и придут к такому заключению, что произведённых продуктов не хватает для удовлетворения всех потребностей — заключению, которое, если бы кроме того оно было справедливо, всё-таки не даёт никакого ответа на вопрос: «Может ли, либо не имеет возможности человек произвести при помощи собственного труда необходимый для него хлеб? А если не может, то что ему мешает в этом?»

Вот перед нами триста пятьдесят миллионов европейцев. Каждый год им требуется столько-то хлеба, столько-то мяса, столько-то вина, столько-то молока, масла и яиц. Им необходимо столько-то домов, столько-то одежды. Это — минимум их потребностей. Смогут ли они произвести всё это, либо нет? И в случае если да, — то останется ли у них ещё свободное время чтобы пользоваться некоторою роскошью, произведениями искусства, развлечениями и наукой, — одним словом, для всего того, что не входит в разряд значительно нужного? В случае если ответ на данный вопрос будет утвердительный, то что же, при таких условиях, мешает им? Как устранить существующие препятствия? В случае если, наконец, чтобы достигнуть таковой производительности, необходимо время, необходимо преобразовать промышленность, завести лучшие автомобили и т. п., — замечательно, дадим на это, сколько окажется нужным времени; но, по крайней мере, не будем же терять из виду цели всякого производства — удовлетворение потребностей .

В случае если самые значительные потребности человека остаются неудовлетворёнными благодаря малой производительности труда — то посмотрим, что необходимо сделать, дабы расширить эту производительность? Но нет ли этому кроме этого и других обстоятельств? Не происходит ли это, кстати, оттого, что производство совсем утратило из виду потребности и приняло фальшивое направление? И в случае если мы заметим, что именно в этом лежит обстоятельство отечественных недостач, то найдем же средства преобразовать производство так, дабы оно в действительности удовлетворяло потребностям.

Такова — единственная верная, согласно нашей точке зрения, точка зрения; она одна даёт возможность политической экономии вправду стать наукой — наукой публичной физиологии — наукой экономии публичных сил.

Очевидно, в то время, когда данной науке нужно будет иметь дело с теми формами производства, каковые существуют на данный момент в цивилизованных нациях, либо с формами, видящимися в индусской общине либо у дикарей, то она будет излагать факты так же, как это делают современные экономисты. Это будет отдел описательный подобный описательным отделам зоологии либо ботаники. Увидим но, что если бы и эта часть науки разрабатывалась с позиций экономии сил в удовлетворении потребностей, то и она большое количество победила бы, и в ясности и в научной сокровище. Она с очевидностью продемонстрировала бы, к какой ужасающей трате людских сил приводит современный порядок, и она доказала бы то, что мы утверждаем, — другими словами, что до тех пор пока данный убийственный порядок будет существовать, человеческие потребности ни при каких обстоятельствах не будут удовлетворены.

Точка зрения на хозяйственные явления была бы, так, совсем другой. За станком, создающим столько-то аршин миткаля, за машиною, пробивающею столько-то металлических досок, за сундуком, в который стекаются такие-то барыши, мы увидали бы человека, — производителя, — в основном исключённого из того пиршества, которое он подготовляет для других. Мы осознали бы кроме этого, что так именуемые законы сокровища, обмена и т. п. сущность ничто иное, как выражение — довольно часто весьма неверное, благодаря ошибочности самого исходного пункта — тех явлений, каковые происходят сейчас, но каковые имели возможность бы, и будут происходить совсем в противном случае в обществе, где производство будет организовано с целью удовлетворения всех его потребностей.

II.

Нет ни одного принципа в политической экономии, что бы не принял совсем другого вида, в случае если стать на отечественную точку зрения.

Заберём хотя бы перепроизводство. Вот слово, которым нам уже прожужжали уши! Имеется ли хоть один экономист, хоть один академик, либо кандидат в таковые, что бы не утверждал, что финансовый кризисы происходят от перепроизводства, что в узнаваемый момент производится больше ситца, сукна либо часов, чем требуется! Наряду с этим, капиталистов, настойчиво стремящихся создавать более чем всевозможного потребления, обыкновенно обвиняют в избыточной «жадности».

Но всё это, в ближайшем изучении вопроса, выясняется идеальным бредом. Вправду, назовите хоть один товар (из общеупотребляемых), что бы производился числом, превышающем потребность в нём. Переберите все предметы, вывозимые государствами, ведущими громадную внешнюю торговлю, — и вы заметите, что практически все эти товары производятся в количествах, недостаточных кроме того для обитателей той самой страны, которая их вывозит.

Тот хлеб, к примеру, что русский крестьянин отсылает в Европу, вовсе не образовывает излишка: кроме того самые пшеницы и лучшие урожаи ржи в Европейской России едва-едва дают столько, сколько необходимо для её населения. По большому счету, в то время, когда крестьянин реализовывает собственный хлеб, дабы уплатить налоги и выкупные, и аренду за почву, он лишает себя и детей самого нужного.

Совершенно верно так же не излишек угля отправляет во все страны света Англия: ей остаётся для домашнего потребления всего 47 пудов в год на каждого обитателя, и миллионы британцев оказываются зимою лишёнными огня, либо зажигают огонёк только постольку, потому, что это нужно, дабы сварить мало овощей. В сущности (в случае если покинуть в стороне кое-какие предметы роскоши) в Англии — данной стране громаднейшего вывоза — существует один лишь общеупотребляемый товар, создаваемый числом, возможно , превышающем потребности: это — бумажные ткани. Но в то время, когда мы отыщем в памяти, какие конкретно лохмотья носит на себе по крайней мере одна треть населения Соединённого Королевства, то мы склонны думать, что по всей видимости, всё количество создаваемых в Англии бумажных тканей соответствовало бы, именно, настоящим потребностям населения. Излишек был бы самый ничтожный, если бы все стали носить необходимое бельё и одежду.

По большому счету «вывоз» обыкновенно является вовсе не «излишек» — кроме того в случае если в начале вывозная торговля и имела вправду это происхождение. Басня о оборванном портном и босом сапожнике кроме этого честна по отношению к народам, как была когда-то честна по отношению к ремесленнику. Вывозят по большому счету нужное , необходимое самой стране, и происходит это от того, что рабочие не смогут приобрести на собственную зарплату того, что они произвели, раз им приходится, беря товар, платить и ренту, и прибыль, и проценты капиталисту и банкиру[17].

Неудовлетворённой остаётся не только всё потребность благосостояния, но частенько и потребность в самом нужном. А исходя из этого и перепроизводства (по крайней мере в этом смысле) не существует: оно имеется не что иное, как изобретение теоретиков политической экономии.

Экономисты единогласно уверяют нас, что из всех экономических «законов» самый жёстко установленный, это — тот, что «человек создаёт больше, чем потребляет!,», т.-е., что по окончании того, в то время, когда он израсходует на собственную жизнь продукты собственного труда, у него остаётся ещё некий излишек. Одна семья землевладельцев, к примеру, создаёт достаточно, дабы прокормить пара семей.

Эта довольно часто повторяемая фраза думается нам также лишённой всякого смысла. Если бы она означала, что каждое поколение оставляет что-нибудь последующим поколениям, то она была бы честна. В действительности, крестьянин сажает дерево, которое живёт тридцать, сорок либо сто лет и с которого его внуки всё ещё будут рвать плоды. Если он расчистил клочок нови, он увеличил этим наследство будущих поколений. Дорога, мост, канал, дом и находящаяся в нём мебель, всё это — богатства, завещанные следующим поколениям.

Но речь заходит не об этом. Нам говорят, что так как государство постоянно брало с него большую часть его жатвы в виде налогов, духовенство — в виде десятины, а барин в виде оброка, либо арендной платы, то создался целый класс людей, каковые в прежние времена потребляли то, что создавали (за исключением того, что оставлялось ими в запас, либо того, что они делали впрок, для собственных же детей и внуков), но каковые сейчас принуждены кормиться с грехом пополам и недоедать, по причине того, что львиную долю того, что они выращивали, берут у них государство, землевладелец, ростовщик и священник.

Мы предпочитаем исходя из этого заявить, что крестьянин потребляет меньше, чем создаёт, по причине того, что его заставляют реализовывать всё, что у него имеется лучшего, а себе оставлять ровно столько, сколько очень нужно на скудное пропитание. И каждый осознает, что так сообщить несравненно вернее, а вместе с тем и нужнее, по причине того, что заставляет задуматься над обстоятельством крестьянской нищеты.

Увидим кроме этого, что в случае если принять за исходную точку потребности людей, то неизбежно должны прийти к коммунизму, т.-е. к тому публичному устройству, которое самоё полным и самый экономным образом снабжает удовлетворение этих потребностей. Наоборот того, в случае если исходить из современного производства, иметь в виду лишь прибыль и прибавочную цена, оставляя в стороне вопрос о том, как производство даёт удовлетворение потребностям, экономист неизбежно приходит к капитализму, либо, самое большее к коллективизму, — по крайней мере, к той либо второй форме наёмного труда.

В действительности, в случае если мы обратим внимание на потребности общества и личности, и на те средства, которыми человек пользовался на разных ступенях собственного развития для удовлетворения, то мы убедимся в необходимости согласовать единичные упрочнения людей и направлять их к неспециализированной цели — удовлетворению потребностей всех участников общества,—а не воображать удовлетворение этих потребностей всем случайностям разрозненного производства, как это происходит сейчас. Мы осознаем, что присвоение маленьким меньшинством всех достатков, каковые остались непотребленными в одном поколении, и должны были бы перейти к следующему поколению, отнюдь не соответствует заинтересованностям общества. Потребности трёх четвертей общества остаются при таких условиях неудовлетворёнными, а ненужная трата людских сил делается ещё более тщетной и ещё более ожесточённой.

Мы осознаем, наконец, что самое удачное потребление продуктов, это удовлетворение, в первую очередь, самые настоятельных потребностей , и что сокровище предмета, по отношению к его полезности зависит не от несложного каприза, как довольно часто говорят экономисты, а от той степени, в которой он нужен для удовлетворения настоящих и самые настоятельных потребностей.

Коммунизм — т.-е. публичный взор на потребление, производство и общественный — строй и обмен, соответствующий этому взору — есть, так, прямым выводом из для того чтобы метода понимания вещей — единственного, согласно нашей точке зрения, вправду научного понимания судьбы обществ.

Общество, которое удовлетворит потребности всех и сумеет устроить для этого собственное производство, должно будет, помимо этого, покончить и с некоторыми предрассудками, установившимися относительно промышленности, и в первую очередь — с прославленной экономистами теорией разделения труда , которою мы и займёмся в следующей главе.

Разделение труда.

Политическая экономия постоянно ограничивалась тем, что перечисляла факты, происходящие в обществе, а после этого истолковывала их в интересах господствующих классов. Совершенно верно так же поступила она с разделением труда в индустрии: она отыскала его удачным для капиталистов и потому возвела его в принцип, в закон.

взглянуть на этого деревенского кузнеца, сказал Адам Смит — основатель современной политической экономии. Если он не привык делать гвозди, то он еле сделает их двести либо триста в сутки, да и то они будут нехорошие. Но в случае если же кузнец будет делать всю собственную жизнь одни лишь гвозди, то он легко сможет произвести их до двух тысяч трёхсот в течение одного дня. И Смит торопился вывести из этого заключение, что нужно разделять труд и всё специализировать. В итоге у нас будут кузнецы, не могущие делать ничего не считая шляпки либо острия гвоздя, и мы так произведём значительно больше и обогатимся.

Что же касается того, — не утратит ли кузнец, осуждённый на всю собственную жизнь делать лишь шляпки гвоздей, каждый интерес к работе? Не окажется ли он, зная лишь одну эту частицу собственного ремесла, полностью во власти хозяина? Не будет необходимо ли ему сидеть без работы по четыре месяца в году? Не падёт ли его зарплата, в то время, когда окажется, что его легко возможно заменить мальчиком-учеником, — об этом Адам Смит не думал, в то время, когда восклицал: «Да здравствует разделение труда! Вот где золотая сыпь, обогащающая нацию!» И все стали восклицать за ним то же самое.

Кроме того потом, в то время, когда Сисмонди и Ж. Б. Сэй стали замечать, что вместо того, дабы обогащать нацию, разделение труда обогащает лишь богатых, а рабочий, вынужденный всю собственную жизнь выделывать какую-нибудь восемнадцатую долю булавки, тупеет и доходит до нищеты, кроме того тогда, внесли предложение ли официальные политико-экономы какие-нибудь меры против этих последствий разделения труда? Никаких. Им не приходило в голову, что, занимаясь всю жизнь одною и тою же машинальною работою, рабочий утратит изобретательность и ум, и что производительность нации падает благодаря этого, в то время как разнообразие занятий, напротив, очень сильно увеличило бы производительность данного народа и развило бы изобретательность. И вот сейчас, перед нами восстаёт этот вопрос.

Если бы, но, разделение труда — постоянное разделение, на всегда, а время от времени и передающееся кроме того по наследству от отца к сыну — проповедовали одни лишь экономисты, то мы бы предоставили им сказать что желают. Но дело в том, что идеи этих учёных мужей попадают в умы публики и извращают их. Слыша неизменно о разделении труда, о проценте, о ренте, о кредите и т. п., как о в далеком прошлом решённых вопросах, все — среди них и сами рабочие — начинают рассуждать равно как и экономисты, и преклоняться перед теми же идолами.

Мы видим, к примеру, что многие социалисты, кроме того те, каковые не побоялись напасть на заблуждения буржуазной науки, относятся с уважением к принципу разделения труда. Если вы заговорите с ними о том, как бы следовало обществу организоваться на протяжении Революции, они сообщат вам, что разделение труда необходимо само собой разумеется сохранить: что если вы делали булавочные головки до Революции, то вы станете делать те же головки и по окончании. Действительно, вы станете заниматься этим всего пять часов в сутки, но всё-таки всю собственную жизнь вы станете делать одни лишь булавочные головки; другие будут изобретать автомобили либо проекты автомобилей, каковые дадут вам возможность удесятерить ваше производство булавочных головок; третьи, наконец, специализируются в высоких сферах литературного, научного и художественного труда. Вы же появились выделывателем булавочных головок, — всё равно как Пастер появился прививателем неистовства, и Революция покинет вас на ваших теперешних местах: его — в лаборатории, вас — за выделкой булавочных головок.

Вот этот-то как раз страшный принцип, вечно вредный для общества и притупляющий для личности, — данный источник многих зол, мы и желаем разобрать сейчас в некоторых его проявлениях.

Последствия разделения труда известны. В современном обществе мы поделены на два класса: с одной стороны — производители, каковые потребляют мало и избавлены от труда думать, по причине того, что им необходимо трудиться, и одновременно с этим трудятся не хорошо, по причине того, что их мозг бездействует; иначе — потребители, каковые создают мало, либо не создают вовсе ничего, но пользуются привилегией думать за вторых, и думают: но думают не хорошо, вследствие того что существует целый мир — мир работников физического труда, — что остаётся им малоизвестным. Работники земледельческого труда не имеют никакого понятия о машине, а те, каковые трудятся у автомобилей, не знают ничего о работах полевых. Идеал современной индустрии, это — ребёнок, наблюдающий за машиной, в которой ничего не осознаёт и не должен осознавать; рядом с ним — надсмотрщик, налагающий на него штрафы, в случае если его внимание хоть на 60 секунд ослабеет, а над ними обоими — инженер, что выдумывает машину, за которой человеку останется лишь подкладывать, подталкивать и смазывать. Земледельческого рабочего стремятся кроме того совсем стереть с лица земли: идеал современного сельского хозяйства, это — работник, нанятый на три месяца и управляющей паровым плугом либо молотилкой, и отпускаемый, когда он вспахал либо обмолотил. Разделение труда, это значит, что на человека наклеивается на всегда узнаваемый ярлык, что делает из него завязчика узелков на фабрике, подталкивателя тачки в таком-то месте штольни, но не имеющего ни мельчайшего понятия ни о машине в её целом, ни о данной отрасли, ни о добыче угля — человека, что благодаря этого теряет ту самую охоту к труду и ту самую изобретательность, каковые создали в начале развития современной индустрии все автомобили, которыми мы так гордимся.

То же разделение труда, которое установили между людьми, желали установить и между народами. Человечество надеялось поделить, так сообщить, на национальные фабрики, имеющие любая собственную специальность. Российская Федерация, говорили нам, предназначена природой выращивать хлеб: Англия — выделывать бумажные ткани; Бельгия — создавать сукна, а Швейцария — поставлять нянек. После этого, в каждой нации обязана случиться новая специализация: Лион будет создавать шёлк, Овернь — кружева, Париж — разные небольшие вещи; Вознесенск будет делать миткали, Харьков — сукна, а Санкт-Петербург государственныхы служащих. Если доверять экономистам, то такое «разделение труда» должно было открыть человечеству бесконечное поле, как для производства, так и для потребления — целую новую эру громаднейшего богатства и труда для всех.

Но все эти широкие надежды рушатся сейчас, по мере того, как технические знания начинают распространяться везде. До тех пор пока Англия одна создавала бумажные ткани и обрабатывала в громадных размерах металлы, а Париж один создавал артистические мелочи и актуальные вещи — всё шло прекрасно, и о благодениях того, что именовали распределением труда, возможно было сказать, не опасаясь опровержения.

Но вот начинает нарождаться новое течение, под влиянием которого все образованные нации пробуют завести, любая у себя, всевозможные отрасли, поскольку они находят, что им удачнее создавать самим то, что они раньше брали по весьма дорогой цене от вторых, платя им дань за собственное невежество; кроме того колонии, как Индия, Канада, Австралия, стремятся освободиться от своих метрополий. Наука распространяет везде технику всех производств, и люди подмечают, что им совсем незачем платить слишком большие стоимости за британское железо, за французский шёлк, в то время, когда они сами смогут создавать у себя — в Германии, в Российской Федерации, в Австрии, в Соединённых Штатах то же железо и те же шелка.

Создать у себя промышленность обрабатывающую, во всевозможных её отраслях, делается рвением решительно всех народов. И есть вопрос: в случае если разделение труда между разными народами, которое ещё сравнительно не так давно выставлялось нам экономическою необходимостью — законом — исчезает, то не так ли фальшив был закон о необходимости разделения труда, специализации, между отдельными личностями[18].

Производство электричества


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: